Мы разные, но мы связаны.

***

Несмотря на душное, пропитанное табачным дымом и чужим дыханием помещение большого бара на территории Ольракет, согреться Чуя не мог. Его решение выйти из дома в одной лишь кофте, в холодную, продуваемую насквозь ночь, было идиотским. Более того, оно было упрямым, потому что даже в тот момент, когда он переступал порог, что-то внутри него знало, что это глупо, и всё же он переступил. В моменте это показалось ему вполне толковым. Вся нелогичность этого поступка раскрылась перед ним во всей своей красе лишь тогда, когда он осознал, что перестал чувствовать пальцы на руках. Они сделались чужими, далёкими, словно принадлежали кому-то другому, а тело начало дрожать настолько сильно и неконтролируемо, что когда ему позвонила Юан, чтобы по обыкновению своему узнать, как у него дела, он не сумел проговорить ей в ответ ни единого слова. Девушка что-то говорила в трубку беспрерывно, быстро, с теми характерными интонациями, которые появлялись у неё всякий раз, когда она старалась казаться беззаботной, хотя на самом деле волновалась. Чуя не запомнил из сказанного ничего. Ни единого слова. Звуки входили в одно ухо и тут же рассыпались, не задерживаясь в сознании совсем. Он попытался ответить, даже собрал для этого всю волю, какая у него ещё оставалась, но из горла вырвалось лишь сиплое, дрожащее подобие голоса, больше похожее на скрип ржавого дверного замка, чем на человеческую речь. И девушке, вероятно, показалось то, что её друг снова находится под хорошей дозой наркотиков, потому гудки телефона ударили в ухо коротко и безапелляционно, оборвав разговор. Чуя перезванивать не стал. Да и толку в этом не было никакого. В голове стояла пустота. Он убрал телефон в карман и какое-то время просто стоял на тротуаре, глядя перед собой на вывеску, не вчитываясь в неё и не вдумываясь ни во что. Крепко забинтованные запястья продолжали неприятно, назойливо чесаться, и ему приходилось тереть их о ткань одежды, потому что трогать руками он себе запретил. Заданный ущерб и без того был достаточно велик. Не прикасаться. Вообще. Грубая ткань кофты хотя бы давала тупое, размытое облегчение. Бар, к слову сказать, который так расхваливала ему Жазэль, оказался большим. Гораздо большим, чем можно было представить снаружи, где взгляду открывалась лишь неприметная дверь и тусклая вывеска с оплавленными от времени буквами. Но стоило войти внутрь, как пространство словно раскрывалось, обнаруживая в себе неожиданную глубину. Стены были обшиты бархатом глубокого, тёмного винного оттенка, кое-где потёртым до основы или собранным в тяжёлые, нарочитые складки. Густой фиолетовый свет заливал пространство неравномерно, ложась пятнами и полосами, выхватывая из полумрака абстрактные узоры. Вдоль них тянулись низкие, приземистые диваны, обтянутые тем же бархатом, заваленные россыпью подушек.  Громкая музыка, тяжёлая и басовитая, шла отовсюду разом: из стен, пола, потолка. Время от времени посетители выкрикивали что-то в такт, и рыжему приходилось прикрывать уши от столь громкого звука.  Массивная люстра из тёмного, кованого металла висела по центру зала, нависая над головами, как диковинное чудовище, но половина лампочек в ней не горела. Задумано ли было так?  Парень молча прошёл мимо разгорячённой, колышущейся толпы, двигаясь в направлении стойки бармена. Она располагалась в самой глубине зала, отделённая от основного пространства невысокой ступенькой и рядом массивных деревянных колонн, тёмных от времени и лака, за которыми музыка звучала намного приглушённей. Здесь было тише. Спокойнее… даже умиротворённей. Свет падал теплее: фиолетовый превратился в мягкий янтарный. За стойкой бармена выстроились рядами бутылки. Бармен молча поприветствовал парня кивком, не произнося ни слова, продолжая неторопливо протирать бокал полотенцем. Чуя невольно кинул взгляд на его руки с выступающими, рельефными венами. Крупные кисти, длинные, сухие пальцы, скрип полотенца по стеклу… Взгляд медленно сместился левее. Глаза мазнули по силуэту. Широкие плечи, чуть ссутуленные вперёд, тёмное длинное пальто. Потом волосы. Тёмные с тем едва заметным холодным отливом. Фигура сидела на высоком стуле у стойки, одной рукой лениво придерживая бокал, и тогда уже Чуя заметил бинты. Они обвивали кисть тугими, аккуратными витками и уходили дальше, скрываясь под рукавом.  Накахара остановился. Он вгляделся, не сразу осознавая, что именно заставило его задержать взгляд. Что-то в этой фигуре зацепило его внимание и не отпускало. Может быть, сами бинты. Или, то неназываемое, безымянное чувство узнавания, когда ты знаешь этого человека, но не помнишь кто это. Он не прогадал.  Мужчина за стойкой, будто почувствовав на себе чужой взгляд, медленно обернулся. Накахара замер, вглядываясь в открывшееся ему лицо. Бледное. Настолько бледное, что в фиолетовом, призрачном свете бара кожа казалась почти полупрозрачной, словно за ней можно было разглядеть тонкую сеть сосудов и саму кость. Черты были явно европейскими: глубоко посаженные глаза, высокие, резко очерченные скулы, нос с заметной горбинкой, придававшей лицу нечто хищное. И это лицо улыбнулось. Губы дрогнули, едва заметно, и сложились в тонкую, аккуратную полуулыбку, которая, впрочем, не коснулась глаз. А глаза были фиолетовые. Чуя подумал сначала, что это всё свет. Что лампы искажают цвет, окрашивают всё вокруг в свои оттенки, и радужка этого незнакомца просто подхватила их, но мужчина смотрел на него прямо, в упор, не мигая и не отводя глаз, и фиолетовый никуда не девался. Радужка была тёмной, глубокой, как перезревшая слива, и взгляд этих глаз крепко вцепился в силуэт Накахары, будто прощупывая, оценивая, считывая что-то невидимое, что-то, чего сам Чуя о себе, быть может, не знал. — Здравствуйте, Чуя-кун. — подал голос мужчина.  Парень узнавал этот акцент. Как в тот дождливый день, когда они впервые встретились и этот иностранец представился как… — Фьодогх Достопьевски?  Пауза. Тяжёлый вздох. Не дожидаясь того, как мужчина ответит ему, Чуя молча сделал шаг вперёд, к высокому стулу, стоявшему подле незнакомца. Он присел на него, неуклюже разместившись рядом. Однако как только Накахара перевёл взгляд на мужчину, снова внутренне готовясь к тому обжигающему, пронизывающему взгляду, который настиг его ещё издали, он встретил в этих фиолетовых глазах лишь… замешательство? Это было настолько неожиданно и не вязалось с тем первым впечатлением уверенной пристальности, что Чуя на мгновение усомнился в том, правильно ли он прочитал чужое лицо. Но нет. Тонкие брови Достоевского были чуть сведены к переносице, а в глазах промелькнуло нечто, похожее на лёгкую растерянность, словно Накахара совершил что-то, чего мужчина решительно не ожидал. — Что? — произнёс Чуя. — Как… вы меня назвали? Мужчина склонил голову. Чуть набок, по-птичьи.  — Фьодогх Достопьевски? — повторил Чуя, безнадёжно коверкая чужое имя. Иностранец тихо фыркнул, подавив в себе смешок. — Называйте меня Фёдор Достоевский. — Чё? —  Фё-до-р Дос-то-ев-с-кий. — по буквам продиктовал ему мужчина. Самое удивительное для Чуи было то, как он произносил это имя. Как чётко и безупречно выговаривал букву «р», эту рычащую, перекатывающуюся на кончике языка букву, которая почему-то никак не ложилась на язык Чуе, сколько бы он ни пытался её приручить. Она выскальзывала, истончалась, превращалась во что-то мягкое, невнятное, непохожее на оригинал, словно его рот был устроен иначе. Но несмотря на это, он всё же сумел повторить сказанное. Не точно, но весьма похоже: — Фёдор Достоевски. — Достоевский, — мягко поправил его иностранец. — Достоевский, — повторил Чуя, хмуря брови. — Верно, — Фёдор добродушно улыбнулся, переводя взгляд на бармена, — Повторите, пожалуйста, мне и моему другу. Моему другу. Мужчина за стойкой молча кивнул, не задав ни единого вопроса, и отвернулся к рядам бутылок за своей спиной. Стекло тихо звякнуло о стекло, послышался мягкий плеск наливаемой жидкости. Он медленно перевёл взгляд с лица Достоевского на стол. Чуя не спешил нарушать воцарившееся между ними безмолвие, предпочитая отдаться вязкому и тяжёлому анализу происходящего. Однако его мозг, измученный последними событиями, отказывался подчиняться логике и настойчиво требовал покоя. Мысли путались, наслаивались друг на друга и в конечном итоге превращались в неразличимый хаос, который невозможно было упорядочить. К счастью, Фёдор не стал дожидаться инициативы со стороны своего собеседника и заговорил первым, прерывая затянувшуюся паузу. — Что вы здесь делаете? — негромко поинтересовался иностранец. В его голосе слышалось лёгкое любопытство. Мужчина плавно подался вперед, перенося вес тела на локти и опираясь ими о холодную поверхность барной стойки. В этот же миг перед ними возникли две узкие и высокие рюмки, наполненные прозрачной текилой. Накахара невольно нахмурился, осознавая всю рискованность своего положения. Пить в компании столь подозрительной и непредсказуемой личности, чьи мотивы всегда оставались скрыты за пеленой тайн, было верхом безрассудства. Но в данный момент у него просто не осталось душевных сил для того, чтобы проявить твёрдость и отказаться от предложенного алкоголя. Его пальцы осторожно сомкнулись вокруг стекла, и он сделал пробный маленький глоток. Резкий, специфический травянистый привкус мгновенно обжёг горло, заставляя парня сухо закашляться. В глубине души ему отчаянно хотелось забыться и напиться до беспамятства, лишь бы заглушить нарастающее напряжение. Тем не менее он заставил себя развернуться к Достоевскому и уставиться прямо в его непроницаемое лицо. Взгляд Чуи, уже слегка помутнённый действием спиртного, был преисполнен наглости и вызова. — А ты угадай. Фёдор в ответ лишь снова слегка склонил голову набок, продолжая изучать своего визави. Накахаре стало физически дурно под этим взором, и он поспешил отвернуться, устремив глаза в пространство перед собой. — Почему эта стерва отправила меня именно сюда? Не поверю, что наша встреча совпадение. — Ваши подозрения абсолютно оправданы, — беспристрастно подтвердил мужчина. — Мне пришлось приложить немало усилий и  подстроить утечку денежных средств со счетов дилера этого клуба. Я знал, что она отправит именно вас разбираться с этой проблемой. У меня не было иного способа выйти с вами на связь. — Связаться для чего? — практически перебил его он, нервным движением опрокидывая в себя остатки текилы. — В вашем самом близком окружении затаился предатель, Чуя-кун. Услышав это, Накахара невольно выплеснул остатки жидкости из рта и зашёлся в приступе надрывного кашля. Окружающая действительность на мгновение закружилась, теряя чёткие контуры. В голове вспыхнул вопрос: зачем этот человек так жестоко напоминает ему о том, что он так отчаянно пытался вычеркнуть из памяти? Неужели судьба не нашла иного способа поиздеваться над ним? О, Боги! Зачем этот человек напоминает ему об этом? Неужели судьба его настолько ненавидит? Разве не проревел он всю ночь, чтобы избавиться от этого щемящего грудь чувства, хуже воткнутого в бок ножа? Разве не разгромил он своё временное убежище, не стёр в кровь запястья, чтобы затянуть эту дыру боли?  Лицо рыжеволосого парня сначала побледнело от недостатка кислорода, а когда он наконец смог отдышаться, залилось густым румянцем гнева. В этот момент ему больше всего на свете хотелось разбить череп этому спокойному иностранцу. — Вы в порядке? — Нет! — выкрикнул Чуя столь громко, что даже привычный ко всему бармен обернулся в их сторону. — Какого хера ты вообще мне об этом говоришь?! Парень вскочил со своего места, нависая над Достоевским и тяжело дыша. Однако, к его величайшему удивлению, выражение лица собеседника не изменилось ни на йоту. Он даже не шелохнулся, а в его тёмных глазах не отразилось ни тени изумления или испуга. — Прошу вас, сядьте на место, — голос Фёдора продолжал звучать ровно и беспристрастно. Чуя, чувствуя мелкую и неприятную дрожь в пальцах, болезненно скривился, но все же подчинился и небрежно опустился обратно на стул. Его зубы плотно сжались со слышимым скрипом, и он вновь отвернулся, буравя тяжёлым взглядом пустую рюмку. — Неужели вам действительно не интересно узнать имя этого человека и понять, какой следующий шаг он планирует предпринять? — Нет! Я не хочу ничего об этом знать! Слышите? Ничего! На мгновение Накахаре почудилось, что безупречный фасад хладнокровия, который Достоевский воздвиг вокруг себя, дал глубокую трещину. Сквозь маску вежливого безразличия просочилось едва уловимое раздражение, выдавшее истинную натуру этого человека. Стоило ситуации выйти из-под его контроля, как в глазах иностранца блеснула искра недовольства, быстро погасшая в глубине зрачков. Фёдор вновь обрёл привычное спокойствие и произнёс тихим голосом: — Чуя-кун, я убедительно прошу вас сбавить тон. В конце концов, я считаю себя вашим верным другом, а ваши громкие возгласы привлекают к нашей скромной персоне совершенно излишнее внимание ваших спутников. Слово «спутники» заставило Накахару недоуменно выгнуть бровь. Он проследил за направлением пристального взгляда Достоевского, устремлённого куда-то вглубь зала. Там, в полумраке, окутанные тенями, неподвижно замерли четыре высокие фигуры. Эти люди не пили и не развлекались; их хищные взоры были прикованы к каждому движению посетителей, и в особенности к самому Чуе. Сердце рыжеволосого парня на мгновение пропустило удар, скованное ледяным осознанием действительности. Это были люди Жазэль. Неужели её подозрительность зашла так далеко, что она окружила его соглядатаями даже здесь? Очевидно, она боялась, что её ценный инструмент может сорваться с крючка в самый неподходящий момент. Но если это так, почему же эти тени позволяют ему вести столь долгую беседу с Фёдором? Чуя настолько погрузился в собственные думы, что даже не обратил внимания на лицемерное упоминание о дружбе. Гнев, копившийся в его душе долгие часы, требовал выхода, превращаясь в ядовитую горечь. — Почему эта шлюха всё ещё дышит? — прорычал он сквозь плотно сжатые зубы, уставившись в поцарапанную поверхность стола. — Сейчас неподходящий момент для кардинальных мер, — беспристрастно ответил Достоевский.  — Мои люди лишь дожидаются идеальной возможности. Чуя горько усмехнулся своим мыслям. Ну конечно! В этом мире никто не протягивает руку бескорыстно. За каждым жестом помощи скрывается холодный расчёт и жажда наживы. Он прекрасно понимал, что в этой грандиозной шахматной партии он является лишь разменной монетой, удобным ресурсом, который будет отброшен, как только его ценность исчерпает себя. От этого осознания к горлу подступила горечь, а глаза предательски запекли. Достоевский подался вперёд, пытаясь поймать взгляд юноши, который сжался в комок на стуле, изучая носки своих ботинок. — Я действительно намерен помочь вам, Чуя-кун. Судя по вашей бурной реакции, вы уже давно догадались, кто именно вступил в тайный сговор с Портовой Мафией за вашей спиной. — Замолчи, мне не нужно твоё сострадание... — прошептал Накахара. — Этот человек планирует предать вас в ближайшее время. Мой информатор детально изучил их план, и мы всё еще имеем шанс избежать этой трагедии... — Нет! Чуя снова вскочил. На лице Фёдора отразилось некое подобие человеческого смятения. Он не мог постичь логику этого израненного существа. Достоевский видел перед собой человека, который точно знал о грядущем предательстве, знал о занесённом над его головой ноже, но при этом упорно отказывался от спасительной соломинки. Насколько велика должна быть гордость или глупость, чтобы добровольно идти навстречу собственной гибели? Неужели это акт высшего самопожертвования или же простое желание прекратить затянувшуюся агонию? — Мне не нужны твои советы, и уж тем более я не нуждаюсь в твоей сомнительной помощи, — отрезал парень. — Я не просил тебя об этом вмешательстве. Мне абсолютно плевать на то, что произойдет дальше. — Вы — человек, находящийся в состоянии глубочайшего отчаяния, — тихо произнёс Достоевский. Человек в глубоком отчаянии не требующий помощи, лишь бы опуститься в пучину хаоса, дав разорвать себя на кусочки.  Кровь и плоть. Фёдор задумался. Инстинкт самосохранения — высший закон, первобытный зов, заставляющий отпрянуть от огня и бежать от хищника, но что стоит этот закон, когда перед тобой стоит тот, кто был твоим миром, и в его руках холодная сталь твоего приговора? У человека всегда есть выбор: сделать шаг назад, закрыться рукой, спасти свою плоть и позволить себе уйти, чтобы потом долгими десятилетиями доживать свой век, неся в груди не кинжал, а нечто куда более смертоносное — память о том, что тебя предали. Этот выбор кажется логичным, но он обрекает на медленное гниение души, на бесконечный диалог с тишиной, где каждый твой вдох будет отравлен осознанием, что любовь была ложью, а верность лишь временной декорацией. Выжить — значит позволить предательству победить, позволить ему стать твоей новой кожей, единственным спутником, превращая каждый будущий рассвет в напоминание о той бездне, что разверзлась между тобой и твоим божеством.  Но есть иной путь, безумный и величественный в своем трагизме: шагнуть не прочь, а навстречу, сократить расстояние до минимума, до последнего удара сердца, и принять этот удар как высший дар. Броситься на этот кинжал, прижаться к тому, кто тебя уничтожает, поцеловать, заливаяя кровью рот своего любимого… В этом объятии, где сталь входит в живот, это не смерть, а спасение веры. Как акт милосердия к самому себе: выбрать острую, мгновенную смерть от руки божественного, вместо того чтобы позволить этой руке оставить на твоём сердце незаживающий рубец длиною в жизнь. «Пронзи мою душу раньше, чем боль доберётся до сердца.» Фёдор медленно отстранился, сохраняя между ними дистанцию, достаточную лишь для того, чтобы внимательно всмотреться в покрасневшие, подёрнутые влагой голубые глаза напротив. В этом взгляде не было привычного для него торжества разума; Достоевский понимал, что, возможно, он заглядывает в них в последний раз.  Бармен, привыкший к самым странным гостям, бесшумно выставил на стойку ещё две рюмки с прозрачной жидкостью. Чуя на мгновение замешкался, но затем решительно протянул руку и одним резким движением влил жгучий алкоголь в себя. Впервые за долгие годы Фёдор Достоевский ощутил непривычную пустоту в мыслях. Но тишину прервал сам Накахара. — Говоришь, мы друзья? — хмыкнул он. Чуя смотрел прямо перед собой. Мужчина медленно покачал головой, словно взвешивая истинность этого утверждения. — Я ваш друг, Чуя-кун, готовый вам помочь. — Что ж, раз так, у меня будет к тебе одна-единственная просьба. Достоевский заинтересовано склонился, снова заглядывая тому в глаза. Кроме меланхолии он не увидел ничего интересного. — Какая именно просьба? — Поклянись, что ты выполнишь её. — Мне бы хотелось сначала услышать условия, прежде чем давать… — Поклянись! — не выдержал Накахара. Он повысил голос, и этот резкий звук заставил людей за его спиной напрячься и синхронно обернуться на шум. Фёдор тяжело вздохнул и устало потёр висок ладонью. Он понимал, что в этой игре логика больше не властна, и единственный способ продолжить диалог — принять правила этого безумца. — Хорошо, Чуя-кун. Я клянусь. Накахара на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами. — Ты позаботишься об Агнцах. Заберёшь их под своё крыло, обеспечишь им безопасность и защитишь каждого до единого.

***

Бисквитный торт, покрытый густой белой глазурью и украшенный алыми разводами клубничного джема, выглядел мило. В нём было что-то по-домашнему тёплое, из-за чего Чуя почти сразу понял, что остановится именно на нём. До этого он долго бродил по магазину, раз за разом останавливаясь у витрин, присматриваясь к тортам в попытках отыскать нужный. Этот же показался ему подходящим почти во всём. И красивый, и аккуратный, и не слишком вычурный. К тому же Мако такие любил. Поднявшись к многоэтажке, Чуя почти сразу понял, что день решил испытать его ещё раз. Лифт не работал. Дверцы стояли мёртво сомкнутыми, кнопка вызова не горела, и оставалось только тяжело вздохнуть и принять то, что подниматься придётся самому. В другое время он бы не обратил на это особого внимания, но сейчас организм, ослабевший из-за болезни, был не готов даже к такой, казалось бы, незначительной нагрузке. Уже на первых пролётах в груди неприятно запекло. Кашель подкатил резко, и Чуя, зажмурившись, на несколько секунд замер, прижимая коробку с тортом к боку. Лёгкие болезненно отзывались на каждый вдох, лицо словно начало гореть изнутри, но он лишь раздражённо мотнул головой. Когда Чуя наконец оказался перед нужной дверью, руки уже немного дрожали от усталости. Одной рукой он придерживал торт, другой потянулся к двери и постучал. Три громких, чётких удара. Потом ожидание. За дверью почти сразу послышались какие-то звуки. Шаги. Шорох. Что-то сдвинули. Что-то поставили. Чуя старательно не прислушивался, словно боялся, что, если позволит себе задуматься о происходящем по ту сторону двери, настроение сразу переменится. Он упрямо выбрасывал из головы очевидную мысль, что Мако там, должно быть, что-то спешно делает перед тем, как открыть. Дверь распахнулась резко. — Добрый вечер! — Чуя улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела как можно легче и естественнее. — Простите, я немного опоздал. Дождь сегодня… сильный. Курасава замер так внезапно, словно увидел перед собой не гостя, а призрак. Он стоял неподвижно, вглядываясь в Чую двумя широко раскрытыми глазами. Лишь спустя секунду он как будто вспомнил, где находится и что должен делать, дёрнулся всем телом и поспешно отступил в сторону, освобождая проход. Накахара, не раздумывая, вошёл внутрь. Стоило ему переступить порог, как натянутые до предела нервы неожиданно начали отпускать. Знакомая квартира встретила его привычным запахом, тихой домашней теплотой и знакомыми очертаниями мебели. Это подействовало на него сильнее, чем он ожидал. Напряжение, с которым он шёл сюда, будто слегка осело на дно, и на несколько коротких мгновений он почти забыл обо всех своих тревогах. — Я принёс тортик, такой, как вы любите, — мягко произнёс он, уже по-хозяйски сворачивая направо, на кухню, чтобы поставить коробку на стол. — С-спасибо… — донеслось сзади. Кухонный стол был накрыт шикарно. На нём стояла небольшая кастрюлька с сукияки, от которой ещё шёл тёплый ароматный пар. Рядом были пиалы с белым рисом, аккуратно разложенные якитори — ещё тёплые, с тонким блеском соуса на поджаристой поверхности. Чуть поодаль стояли две маленькие чашки с сакэ, а возле них простые закуски: маринованные овощи и несколько кусочков тофу. Всё выглядело так аккуратно и старательно, что Чуя невольно облизнулся. После последних недель сама картина этого ужина казалась роскошной. — Мако-сан, вы так приготовились… — голос Чуи едва заметно дрогнул, но он тут же заставил себя усмехнуться, оборачиваясь к мужчине. — Неужели я всё это смогу съесть? Курасава стоял в дверях кухни и не двигался. Он смотрел то на Чую, то на торт, то на накрытый стол, и его пальцы судорожно сжимались в кулаки так, будто он пытался удержать ими что-то куда более страшное, чем простое волнение. — М-можешь, — с трудом выговорил он, сглотнув и старательно избегая смотреть Чуе прямо в глаза. Потом прошёл к своему стулу странной, деревянной походкой. — Садись за стол. Доктор делал всё, чтобы не встречаться с ним взглядом, и Чуя слишком хорошо это видел. Напряжение, в котором находился Мако, ощущалось физически. Накахара и сам не знал, зачем именно посмотрел на него внимательнее, что надеялся понять или заметить, но, когда он всё же уловил в чужих глазах настоящий страх, ему стало дурно. Аппетит, только что вспыхнувший при виде еды, исчез мгновенно. «Боишься?» Конечно боится. Но разве сам Чуя не боялся? Боялся. Ещё как. Идти сюда, идти навстречу тому, что он уже почти назвал про себя, сидеть напротив родного человека, ловить в его лице дрожь и напряжение и всё равно оставаться — это тоже был страх. Тот же самый, только другой стороной. Они оба сидели перед чем-то, что уже почти случилось. Только Мако боялся сделать, а Чуя — дождаться. Но разве у него теперь был выбор? Если Мако и правда решится, то как именно? Нож? Нет. Чуя сразу отмёл это. Эти руки, что сейчас так дрожали, едва удерживая посуду, не смогли бы ни размахнуться, ни ударить как следует. И любое другое оружие, будь оно под рукой, тоже вряд ли задержалось бы у него в пальцах. Значит, оставалось только одно. Отравление. Чуя медленно опустил взгляд на еду перед собой. Его глаза неспешно прошлись по пиалам, мясу, гарниру, маленьким закускам и, задержавшись, остановились на чашке с сакэ. — У тебя мокрая одежда. Тебе не холодно? — неожиданно подал голос Курасава. — Ты пришёл без куртки, хотя на улице погода не самая лучшая… Снег прогнозировали, да и луж-жи замёрзли… Чуя вскинул на него взгляд. — А? Да нет, скоро высохнет. Мако кивнул, ухватившись за этот короткий обмен словами как за спасение. Он отодвинул стул и сел, побуждая Чую сделать то же самое. Накахара в своей обычной манере небрежно плюхнулся на сиденье. — Как у вас дела? Руки Мако дрожали так сильно, что это уже невозможно было скрыть. — Всё в порядке. Устал немного, вчера было так много работы. Чуя снова закашлялся и, когда приступ прошёл, кивнул. — Ясно. Я могу…? — Я… уже помолился. — Сами? — Да. Рыжий кивнул ещё раз. Он сложил руки в мольбе, задрал голову и произнёс заученную молитву упокоя юной души. На секунду он замер, будто собираясь с мыслями, потом взял палочки и склонился над сукияки. Подцепив кусок мяса, отправил его в рот и почти сразу прикрыл глаза от удовольствия. Вкус оказался по-настоящему хорошим. — Ммм, как вкусно, — искренне проговорил он, проглотив. Потом поднял глаза на Мако. — Доктор, почему вы не едите? Курасава дёрнулся. Он поспешно схватил палочки и тоже потянулся к сукияки. Еда и вправду оказалась поразительно вкусной. По крайней мере, для Чуи, который весь последний месяц питался лишь случайными перекусами, дешёвой уличной едой, а то и вовсе сутками обходился без пищи. Истощение уже оставило на нём свой безжалостный след: было слишком заметно, как сильно похудел парень, как ушли мышцы, оставив лишь очертания костей, и какими пугающе тонкими стали его запястья. Возможно, именно из-за этого долгого голода сейчас каждый кусочек казался ему пищей богов. По его лицу, слегка расслабленному и прикрытым от удовольствия глазам, можно было безошибочно прочесть, насколько искреннее наслаждение он испытывает, пробуя выставленные на стол блюда. На самом деле, подходя к этой двери, Чуя вообще не думал, что кусок полезет ему в горло. Но сейчас у него словно открылось второе, предсмертное дыхание: организм отчаянно захотел всего и сразу.  Однако ел он пугающе медленно. Движения его были тягучими. Он неспешно протягивал палочки к тарелке, брал крохотные порции и жевал так долго, будто пытался запомнить текстуру и вкус навсегда. Специально, мучительно медленно. Для чего? Чтобы оттянуть неизбежное? Чтобы дать себе ещё несколько секунд иллюзии нормальной жизни? Чуя и сам не знал. Мако же не ел вовсе. Он лишь создавал видимость трапезы: бездумно ковырялся палочками в рисе, перекладывал кусочки овощей с места на место, так ничего и не поднеся ко рту. Тяжёлый, удушливый ком в горле мешал ему даже дышать, не говоря уже о еде. Его бегающий, затравленный взгляд то и дело срывался с тарелок и возвращался к белым бинтам, туго стягивающим тонкие кисти Накахары. Постоянно. Раз за разом. — На что вы смотрите, Мако-сан? — тихо, не поднимая головы, спросил Чуя. — Переживаю, что ты заболеешь, — сдавленно соврал доктор. Эти слова вонзились в грудь острее раскалённой стали. Сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Он что, издевается? Делает это специально? Неужели он решил сначала уничтожить Накахару морально, раздавить его этой фальшивой заботой, а уже потом отравить тело? Неужели в нём не осталось ни капли жалости? Густая, разъедающая горечь мгновенно заполнила грудь, перекрывая кислород. Парень судорожно сглотнул, пытаясь протолкнуть этот ядовитый комок обратно, чувствуя, как от обиды начинает предательски щипать в глазах. Нет. Нет, он не может сейчас сломаться.  — Давайте выпьем, и тогда я точно не заболею, — Чуя поднял голову и попытался улыбнуться. Улыбка вышла скверной. Едва эти слова слетели с его губ, весь их чудовищный вес обрушился на него. Осознание собственной фразы ударило по плечам, словно свинцовая наковальня, намертво пригвоздив к стулу. Он только что сам ускорил свой финал. Он сам подтолкнул Мако к тому, чтобы тот наконец сделал это.  Силы покинули его мгновенно. Их не осталось совсем, ни капли. Как он это сделает? Как заставит себя выпить яд, зная, что находится в чаше? Это же добровольное уничтожение самого себя, медленное, покорное самоубийство чужими руками.  «Возьми меня за руку, пожалуйста... мне так страшно.» Чуе было страшно. Страшно до животной паники. До крупной дрожи, бьющей по коленям и внезапно потухшего, остекленевшего света в голубых глазах. Внутренний крик бился о рёбра, умоляя остановить время. — Д-давай… — хрипло, едва слышно ответил Мако. Накахаре показалось, что мир вокруг начал расплываться. Глаза предательски наполнились влагой.  Как же невыносимо больно! Это же самоубийство, осознанное, медленное, с ясностью каждого глотка! Но отказ страшнее, чем смерть, потому что отказ означает предательство уже произнесённого, предательство взгляда, предательство тишины между словами. Проще, если движение сделано не собственными руками, если чужая воля завершит то, на что не хватает духа. Страшно не умирать, страшно решаться. Страшно оставаться живым после шага назад. В его груди сейчас царила абсолютная пустота, которая парадоксальным образом казалась переполненной до краёв. Привязанность…  не спасение, а приговор, который невозможно обжаловать, потому что вынесен не разумом, а самим существованием рядом.  Маленькая фарфоровая чаша с сакэ стояла на столе. Сейчас она была к нему ближе, чем воздух в этой комнате. Ближе, чем любая отчаянная мысль о спасении.  Бегство было отменено. Внутри у Чуи всё вопило, рвалось наружу, требовало выхода. Ему хотелось рвать и метать, хотелось со всей силы перевернуть этот аккуратно накрытый стол, чтобы посуда с грохотом полетела на пол, чтобы еда разлетелась по ламинату и это нелепое подобие домашнего ужина было уничтожено в одно мгновение. Хотелось вскочить, обогнуть стол, приблизиться к Мако вплотную, схватить его за плечи и сильно, по-настоящему сильно, ударить. Чтобы выбить из него ответ! Ответ на единственный вопрос, который выжигал его изнутри, который пульсировал в висках всё это время, с того самого мгновения, как он переступил порог квартиры. «Ты меня когда-нибудь любил?!» Один простой вопрос. Самый простой и самый страшный из всех возможных. Тот, ради которого можно было бы простить всё. Или не простить ничего. Но вместо этого его дрожащие пальцы покорно потянулись к маленькой фарфоровой чашке. Сакэ внутри слегка качнулось от движения, и на его светлой поверхности мягко отразилось его собственное лицо — побледневшее, осунувшееся, с пустыми, потерянными глазами. На секунду Чуе показалось, что он смотрит не в чашку, а в зеркало, показывающее ему его собственный конец. Со стороны послышалось чужое дыхание.  Тяжёлое, прерывистое.  Чуя не хотел смотреть на Мако. Нет. Только не сейчас. Если он встретится с ним глазами, всё рухнет окончательно. Теперь и его рука начала заметно дрожать. Чашка чуть качнулась в пальцах, едва не выскользнув. — Чуя… — успел прохрипеть доктор, но именно его голос стал финальным красным флагом. Одно мгновение. Накахара задержал дыхание, словно перед прыжком в ледяную воду, и одним резким движением осушил чашку до дна, судорожно проглатывая всё до последней капли. Жидкость прокатилась по горлу, обожгла его, оставив за собой странный, едва уловимый горьковатый след, который сложно было сразу отличить от естественной горечи сакэ. По телу разошлось тепло. Только теперь Чуя поднял глаза на доктора. На лице Мако застыла гримаса самого настоящего, неподдельного ужаса. Он смотрел на парня широко распахнутыми глазами, словно только сейчас, только в эту секунду, до него наконец дошло, что именно произошло. Он не мог сказать ни слова или даже шелохнуться. Его рот лишь беспомощно открывался и закрывался, открывался и закрывался, пытаясь сложить хоть какие-то звуки, но получалось только тихое, придушенное шевеление губ, без единого внятного звука. Они сидели молча, уставившись друг на друга. Наконец, спустя почти минуту молчания, Накахара поджал нижнюю губу и хотел, что-то сказать, как его перебили: — Чуя… я… — Послушайте… Он встал со стула, но ноги внезапно дрогнули, отказываясь держать вес собственного тела. Колени стали ватными. Чуе пришлось тяжело опереться ладонями о край стола, чтобы не рухнуть на пол прямо здесь. Дерево под дрожащими пальцами показалось ему до странного ледяным, хотя оно было самой обычной комнатной температуры. Тепло от выпитого сакэ исчезло так же быстро, как пришло. Его сменило что-то иное — странная, свинцовая тяжесть, которая медленно и неотвратимо начала расползаться от желудка вверх, к груди. Захотелось спать. Мако вжался в спинку стула, словно пытаясь раствориться в ней и исчезнуть. Он смотрел на пустую чашку. Смотрел на бледнеющее лицо Накахары. Смотрел и не мог отвести взгляд. Его губы тряслись беззвучно. — Мако… Мако-сан, послушайте меня! — Чуя рванулся вперёд, едва не падая, и его пальцы судорожно вцепились в край стола, чтобы удержаться. — Пожалуйста, только слушайте! — Чуя! — Я знаю, что это… я всё знаю! Слёзы хлынули из его глаз сами собой. Он не вытирал их и не пытался скрыть, а буквально захлёбывался ими, продолжая говорить быстро, сбивчиво, словами, наезжающими друг на друга. Парень жутко боялся, что яд подействует раньше, чем он успеет договорить. — Я благодарен тебе… вам за всё! За всё, что вы сделали для меня! За то, что вытянули меня из тьмы, что вырастили, что не бросили, несмотря на то, что я был такой невозможной проблемой для вас! Я уважаю вас… я ценю вас… нет, я люблю! Мне не больно, Мако! Не бойтесь! Мне не страшно принимать смерть из ваших рук! Если вам так нужно, если так и правда будет лучше, я согласен! Если вы решили, что меня не должно быть, то даже избежав этого я не нашёл бы никакого смысла дальше! Чуя пошатнулся, его голова беспомощно мотнулась в сторону, словно перестав слушаться шеи. Но он упрямо ловил взгляд Мако, цеплялся за него, пытался запечатлеть его в памяти. — Вы единственный… единственный, кто всегда видел во мне человека! Не оружие, не монстра… просто Чую. Просто меня. Я так благодарен вам за это, Мако-сан… вы даже не представляете, насколько… — Он тяжело задышал, чувствуя, как в голове нарастает тяжёлый, давящий гул и уши закладывает изнутри. — Я тебя умоляю… прости меня… — прохрипел Мако. — Закройте рот! Не хочу это слышать! Нет… дайте… дайте мне договорить! — Чуя резким, рваным движением вытер слёзы бинтами на запястье. На белой ткани остались мокрые серые пятна. — Зачем же… зачем… ну зачем… Он пошатнулся на месте и сделал несколько шагов назад. Голова отказывалась работать, мысли путались, обрывались, наскакивали друг на друга. Он хотел сказать ещё так много. Так много всего, что не помещалось в эти минуты. — Вы не представляете, как мне… — Чуя закашлялся, чувствуя, как окончательно подкашиваются ноги. — Мако… я… я же… Пожалуйста! Посмотрите на меня! Хотя бы сейчас посмотрите! Я всё… я всё делал ради вас! Я никогда… никогда никого так… Мако, ну скажите… я же… я же старался! Я старался быть хорошим, я правда старался! Только не оставляйте меня вот так! Неужели я для тебя… совсем ничего? Совсем… мусор?! Я же так вас… так сильно… так сильно вас любил… господи, Мако, мне страшно! Мне очень страшно, что это вы… что именно ваши руки… Мне очень, очень страшно! Мако сорвался с места, оббежал стол одним рваным движением и едва успел подхватить Чую, не давая тому рухнуть на пол. На его лице блестели слёзы, дорожками стекая по щекам. Как противно. Как лицемерно. Неужели не он сам это сделал? Что это вообще за нелепый, отвратительный спектакль? Он никогда не любил его. Никогда. Это была ложь, длинная, многолетняя ложь, в которую Чуя поверил так, как может поверить только тот, у кого больше не во что верить. — Ты меня… ты меня не любил. — Чуя! Это не так…! Это снотворное! Ты не умрёшь! Не умрёшь! Это они мне сказали! Господи… это… это… прости меня! Мафия… они приходили ко мне… они сказали, что иначе они придут не только за мной… но и за тобой… Так будет лучше! Поверь мне, тебе так будет лучше! Тебе действительно будет лучше! Лучше так, чем то, что они сделали бы с тобой! Накахара полностью обмяк в его руках. Колени окончательно подогнулись, и доктор не удержал его на весу — пришлось вместе с ним опуститься на пол. — Страшно… мне страшно… вы врёте… — Мне не оставили никакого выбора! Я остался между двух наковален, Чуя! Ты хоть представляешь, как мне было плохо?! Как мне было страшно?! Это ты выпил, не я! Тебе не нужно было приходить! Тебе нельзя было сюда сегодня приходить! Но знай, что я желал тебе всего самого доброго! У меня нет выбора! У меня просто нет выбора! — Вы врёте… вы мне врёте… — Не вру! Клянусь тебе, не вру! Я хотел только лучшего! Только лучшего! Голос Чуи превратился в еле слышный, надломленный шёпот. — Зачем же… ну зачем… Курасава навис над ним, и его лицо, мокрое от слёз, исказилось в гримасе, в которой боль и отчаяние мешались с чем-то иным… уродливым.  Страхом.  Страхом за самого себя. Инстинктом самосохранения, который оказался сильнее всего, что когда-либо связывало их двоих. И из этого страха, как из грязной, гнойной раны, начали вытекать слова, одно за другим, всё быстрее и лихорадочнее: — Это ты виноват! — его голос снова сорвался на крик. — Это ты затянул меня во всю эту историю! Ты связал меня с Портовой Мафией! Они бы не оставили нас с тобой в покое, разве ты этого не понимаешь?! Но что мне было делать?! Ты сильный эспер, ты можешь противостоять им, они не стали тебя убивать — ты слишком ценен! А меня?! Меня бы уничтожили, стёрли бы в порошок и забыли наутро! Он всхлипнул. — Я никчёмен и трус, я знаю это лучше тебя! Но разве ты… разве ты на моём месте не поступил бы так же?! Накахара попытался разомкнуть непослушные, немеющие губы, выдавить из себя хотя бы несколько слов. — Я бы не… не… Фраза оборвалась. Язык не повиновался, мысль ускользала, как рыба из мокрых ладоней. Он хотел сказать, что нет, что никогда, что он бы скорее дал себя разорвать на части, чем предал бы единственного человека, которого считал семьёй. Но сил на эти слова уже не осталось. — Поступил бы! — Мако наклонился ещё ближе, его дыхание обжигало чужой лоб. — Каждый человек — тварь дрожащая! Каждый, слышишь?! И я такой же, и ты, и все мы! Я не мог по-другому, Чуя! Я дал тебе снотворное… они тебя заберут и там тебе будет намного лучше… У меня не было другого выхода! Услышь меня, пожалуйста, услышь… Дыхание Накахары замедлялось. Оно становилось пугающе ровным и спокойным. Мако почувствовал это и ласково убрал прядь с его лица. — Не вини меня… — зашептал он, — Это ты виноват… не я… это ты… ты пришёл, ты выпил, ты… ты… О, Господи… Боже мой… прости меня… Боже, прости… Он бормотал это снова и снова, как сломанную молитву. И тогда случилось нечто, чего Курасава не ожидал. Ладонь Чуи поднялась. Медленно, с явно нечеловеческим усилием, преодолевая свинцовую тяжесть в каждом суставе. Она легла на щёку доктора и мягко, невесомо погладила его кожу. Пальцы были уже ужасно горячими. Дыхание Накахары стало совсем тихим. Голубые глаза затянуло мутной, молочной пеленой, через которую он, кажется, всё ещё пытался разглядеть лицо доктора. Тело парня напряглось в последнем усилии, голова слегка приподнялась, и его рука скользнула со щеки вверх, путаясь в волосах на затылке Мако. Он притянул его к себе, сокращая расстояние до невозможного минимума. Их лица оказались так близко, что Курасава чувствовал на своих губах слабеющее, едва ощутимое дыхание Чуи.  Мако не сопротивлялся. Не мог. Шок, горе и чудовищная вина парализовали его полностью. Он лишь смотрел в эти мутнеющие голубые глаза, что были обращены к нему с неясной эмоцией. Чуя не успел. Его рука, только что сжимавшая чужой затылок, резко обмякла и соскользнула с плеча доктора, тяжело ударившись о пол. Голубые глаза закатились, веки задрожали в последний раз и медленно сомкнулись. На побледневшее, застывшее лицо Накахары одна за другой упало несколько горячих, тяжёлых капель чужих слёз.

***

Скрип незакрытой двери был единственным звуком в глухой тишине. В квартиру как можно бесшумнее зашли три охранника в экипировке, сосредоточенно оценивая пространство дулом пистолетов.  Только спустя десяток секунд оценок за ними зашли ещё две фигуры уже без схожего снаряжения. Один из зашедших хрипло закашлял. — Дазай-сан, — раздался его голос, в котором сквозь привычную сдержанность отчётливо пробивалось плохо скрытое беспокойство. — Не нужно так спешить. Это может оказаться ловушкой. Было бы разумнее подождать, пока охрана полностью осмотрит все помещения, прежде чем мы… Договорить ему не дали. — Если ты боишься, можешь остаться за дверью, Акутагава. Рюноске стиснул зубы и промолчал. Спорить не имело смысла. Тем более с наставником. В коридоре царила темнота. Единственный источник света обнаружился не сразу. Он находился в углу комнаты, куда вёл коридор: маленькая настольная лампа, стоявшая на низкой тумбочке. Абажур лампы давно утратил свой первоначальный цвет, ткань пожелтела и покрылась сетью мелких трещин, отчего свет пробивался сквозь неё неравномерно, создавая на стенах блёклые, неровные пятна. Из глубины квартиры доносился тихий, надрывный плач. Он шёл откуда-то из гостиной, приглушённый стенами и расстоянием, но всё равно безошибочно различимый. Дазай не имел никакого терпения стоять и прислушиваться к этому. Он просто шагнул вперёд, бесцеремонно оттолкнув плечом ближайшего охранника, попытавшегося преградить ему путь. Второго обошёл, не удостоив взглядом. Третий посторонился сам. Рюноске бросился следом. Его тело среагировало раньше, чем разум успел осмыслить происходящее. Он уже чувствовал, как Расёмон шевелится внутри него, откликаясь на тревогу, готовый в любое мгновение сплести защитный кокон вокруг наставника. Пальцы левой руки сжались в кулак, правая чуть приподнялась, готовая к мгновенной активации. Но его помощь оказалась не нужна. Они вошли в гостиную, и Акутагава остановился так резко, будто налетел на невидимую стену. Что-то было отчаянное в этой сцене. Перед ними на полу сидел Мако, тот самый доктор, найманный для сегодняшнего дела. Его тело было согнуто пополам, лоб почти касался холодного линолеума, а руки вцепились в собственные волосы, сжимая их с такой силой, словно он пытался вырвать из головы то, что было внутри неё. Он то и дело, что раскачивался из стороны в сторону, бессознательно, стараясь успокоить себя, но все попытки были тщетными. Он плакал.  Акутагава почувствовал, как его ноги сами собой сделали несколько шагов назад. Рюноске перевёл взгляд на лицо наставника, ища хоть какой-то ориентир или подсказку о том, как следует вести себя. Но лицо Дазая было совершенно безразличным. Его тёмные глаза скользнули по согнутой фигуре Мако с той же рассеянной отстранённостью, с какой скользят по незначительной детали обстановки. Отметил. Зафиксировал. Пошёл дальше. Рюноске не нашёл в этом лице ответа. Примера для подражания не обнаружилось. Потому что Дазай даже не стал подходить к рыдающему доктору. Вместо этого мафиози свернул куда-то в сторону, обойдя его, и двинулся вглубь комнаты, к её дальнему краю, где в полутьме угадывались очертания мебели. В этот момент Курасава резко вскинул голову. Его глаза были красными, полными слёз, которые всё ещё продолжали катиться по распухшим щекам. Белки покрылись сеткой лопнувших сосудов, веки припухли. Некий ужас прошёлся в них, отчего Акутагава поспешил найти направление их взора, чтобы отыскать внезапную причину страха. Пару секунд раздумий. И он догадался. Наставник резко двинулся к дивану, стоявшему у дальней стены. Шаг его был быстрым и лишённым всякой прежней осторожности, потому что на этом диване лежало нечто, что занимало мысли Дазая последние полгода. Нечто, ставшее его навязчивой идеей, его неотступной мыслью, его одержимостью. То, что вскружило ему голову и перевернуло привычный ход его существования. То, что сводило с ума и то, что также негативно отобразилось на Рюноске, что тот готов был вырвать те голубые глаза и рыжие волосы. И вот, оно теперь рядом. Спит. Акутагава задержался лишь на мгновение. Быстрым жестом он указал охранникам на Мако, молча приказывая им оставаться рядом с доктором. Охранники кивнули и расположились по обе стороны от рыдающего мужчины. После этого Рюноске поспешил за наставником, стараясь поравняться с ним. На широком диване лежало бессознательное тело Чуи Накахары. Он лежал на спине, чуть повернувшись на бок, и поза его была неуместно расслабленной для человека в такой обстановке. Одна его рука безвольно свисала с края дивана и кончики его длинных, тонких пальцев почти касались пола. Другая лежала на груди, слегка согнутая в локте. Лицо этого человека выглядело безмятежным. Возмутительно, оскорбительно безмятежным, по меркам Акутагавы. Ни следа боли, ни тени тревоги, ни малейшего намёка на ту бурю, которую его существование вызывало в жизнях окружающих. Щёки слегка порозовели, тронутые лёгким, нездоровым румянцем. Губы, которые Рюноске привык видеть на портрете сжатыми в упрямую, жёсткую, непреклонную линию, сейчас были едва приоткрыты, и сквозь них доносилось тихое дыхание. Рыжие, огненные пряди разметались по серой, давно потерявшей белизну подушке, обрамляя его лицо беспорядочным ореолом. Забинтованная рука, что коснулась этих волос и мягко отбросила их в сторону с лица, мгновенно выбросила Акутагаву из его размышлений. Он встрепенулся. Нервно вскинул взгляд на наставника, и в его глазах застыл немой вопрос, который он не посмел бы облечь в слова. Кончики забинтованных пальцев Дазая на мгновение задержались у виска Чуи, убирая последнюю выбившуюся прядь с его лба. Затем ладонь плавно, без единого резкого движения опустилась ниже, скользнула по скуле, по линии челюсти и легла на шею, к сонной артерии. Два пальца прижались к коже, нащупывая пульс. На лице Дазая не дрогнул ни один мускул, но Рюноске видел, как тот на долю секунды замер, ощутив под подушечками пальцев мерное, ровное биение. И тогда Акутагава увидел его глаза. Ему почудились такие черти в потемневших глазах Дазая, что он не выдержал и отвернулся. С ума сойти! Это был взгляд победителя, слишком долго и упорно преследовавшего свою добычу, чтобы позволить ей ускользнуть снова. Взгляд того, кто наконец настиг и сомкнул пальцы на том, что так долго от него ускользало.  Жадное, голодное, ненасытное чувство обладания. Осознание того, что цель достигнута, и всё, что остаётся, это уже не поиск, а присвоение. Взгляд, который дотянулся до своей цели и в тот же миг превратил её в собственность. «Хуже смерти бывает лишь стать чьей-то навязчивой целью. Ведь когда человек посвящает поискам другого месяцы своей жизни, он перестаёт видеть в нём человека. Остаётся лишь желание подчинить, сломать, обладать.» Рюноске понял это с неприятной ясностью, стоя в полутёмной гостиной чужой квартиры и глядя в стену, потому что смотреть на наставника в этот момент было невозможно. А потом, спустя пару десяток секунд он понял ещё кое-что: Его собственная ненависть к этому рыжему существу и желание отомстить за украденное внимание и отнятое место рядом с Дазаем — не будет места в этой игре. Тронь Накахару хоть пальцем, и наставник вырвет ему руки. — Что вы… что вы… — послышался надломленный голос Курасавы. Рюноске обернулся. Мако пытался подняться, цепляясь пальцами за пол. — Сел на место! — пригрозил ему басистый, грубый голос одного из охранников. Щелчок. Дуло пистолета направилось Мако в лицо. Тот замер. Ноги его подогнулись, и он скорее рухнул, чем сел обратно на пол. Но руки его продолжали тянуться вперёд, в сторону дивана. Губы шевелились, но несколько секунд из них не вылетало ни единого слова, только бессвязные, задыхающиеся всхлипы. — Вы же… вы же не убьёте его, верно? — наконец выдавил он, и голос его сорвался на умоляющий шёпот. — Вы об-бещали м-мне!.. Рюноске покачал головой, не имея права ответить без позволения наставника. Дазай не обратил на Мако никакого внимания. Одной рукой он осторожно скользнул Чуе под лопатки, другой — под колени. Движения были удивительно неторопливыми, словно одно неловкое движение могло нарушить нечто хрупкое. Накахара лишь едва заметно качнулся, когда его оторвали от дивана. Голова безвольно склонилась к плечу Дазая, рыжие пряди рассыпались по его рукаву. Тот поправил их машинальным движением, не позволяя волосам закрыть лицо. Только тогда его взгляд скользнул на Мако.  — Ответьте… ответьте же мне! — не унимался Курасава. Слёзы заливали ему лицо. Дазай чуть наклонил голову. — Забавно, — произнёс он негромко, — Когда ты называл мне адрес, тебя не особенно интересовало, что будет дальше. Мако вздрогнул, будто его ударили. Его лицо исказилось, и на мгновение сквозь отчаяние и страх проступило кое-что ещё. Вина. Чудовищная, выворачивающая наизнанку вина, которая была, пожалуй, страшнее всего остального. — У м-меня н-не было выбора! — взвизгнул он, и голос его взлетел до истерического фальцета, сорвался и рухнул обратно в хриплый шёпот. — Не было! Вы не понимаете! У меня не было… Но его уже никто не слушал.  Дазай с телом Чуи на руках двинулся к двери. — Н-нет! Постойте! — Курасава рванулся вперёд, но дуло пистолета качнулось ему навстречу, и он снова замер, скованный страхом и бессилием. — Вы мне не ответили! Не ответили! Охранники переглянулись между собой, и один из них вопросительно посмотрел на Акутагаву. Рюноске выдержал короткую паузу, а затем молча кивнул. Этого было достаточно. Охранники отступили от рыдающего мужчины и один за другим двинулись к выходу, бросая на Мако последние настороженные взгляды. Акутагава пошёл за ними. — Дазай! — Курасава кричал уже откуда доносились удаляющиеся шаги. — Дазай-сан! Его не слушали.  Они уходили.  Шаги звучали всё тише.  Всё дальше. Мако попытался подняться на ноги. Он упёрся ладонями в холодный линолеум, напряг руки, попытался оттолкнуться и встать, но затёкшие ноги отказались его держать. Колени подогнулись, и он рухнул обратно на пол, больно ударившись локтями. Острая боль прошила суставы. — Стойте! Я же… я не!.. Они уходили.  Уходили.  — Чуя! Дверь закрылась.