Мы разные, но мы связаны.

***

Громкий звон, короткий, как выстрел, и тишина в комнате лопнула вместе со стеклом. Бутылка даже не успела по-настоящему полететь. Её просто смахнули со стола рассеянным движением, краем ладони, между одним вздохом и другим. Она качнулась, несколько раз стукнулась донышком о край, будто передумала, но всё-таки перевалилась за грань. Пальцы Чуи не дёрнулись, чтобы поймать её. Он только проводил траекторию взглядом, не успев сообразить что-либо предпринять. Удар о пол вышел звонким. Стекло разошлось по полу прозрачным веером. Что-то скатилось к стене, что-то укатилось под стол, пара крупных осколков остановилась прямо у его ботинок. Осколки под обувью хрустнули, когда он инстинктивно шагнул вперёд. Чуя опустил взгляд: по полу расползалась тёмная лужица, быстро собираясь вокруг прозрачных кромок; жидкость медленно просачивалась в щели старых досок. Запах спиртного поднялся вверх тяжёлой волной и тут же осел, как будто и ему было лень задерживаться. — Твою мать… — беззлобно выдохнул он, больше по привычке, чем по реальному раздражению. Накахара присел на корточки медленно, чувствуя как от усталости ноют колени. Впрочем, дело было не столько в коленях, сколько в ощущении тяжести, которое не имело ничего общего с мускулами или костями, а располагалось где-то глубже, в той области, которую трудно обозначить точным словом. Ладонь потянулась к ближайшему осколку. Крупный, треугольный, с аккуратной кромкой, он лежал на боку, поблёскивая в свете настольной лампы, и был ещё мокрый. Чуя взял его двумя пальцами, осторожно, хотя осторожность эта была скорее механической, чем осознанной, и положил в раскрытую левую ладонь. Потом подобрал второй, третий, четвёртый. Осколки ложились друг на друга с тихим стеклянным шорохом. Один из них царапнул подушечку указательного пальца, но Чуя не обратил внимания. Его мысли были не здесь. Они всё время отступали назад, на несколько часов, в ту душную комнату на третьем этаже ресторана «Кадзэнрю», где пахло сандаловыми благовониями и чем-то приторно-сладким, чем-то, что Чуя не мог определить, но от чего хотелось приоткрыть окно. Мадам Жазэль сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и говорила так, словно каждое её слово стоило денег, которых у собеседника не хватит, чтобы расплатиться. Говорила много, говорила зло, и голос у неё был сухой и одновременно надтреснутый. Чуя помнил, как она водила пальцами по подлокотнику, длинными, с безупречным маникюром, и как эти пальцы иногда подрагивали мелкой, едва заметной дрожью, которую женщина, вероятно, считала незаметной, но которая бросалась в глаза любому, кто хоть раз видел людей, живущих на стимуляторах. Женщина была худой. Не той здоровой худобой, которая бывает от природы или от занятий спортом, а другой, выеденной изнутри, когда тело начинает пожирать само себя, потому что хозяин забывает его кормить или кормит не тем. Скулы выступали слишком резко. Ключицы над вырезом платья напоминали два тонких гребня. Запястья были такими узкими, что крупный браслет с рубинами держался, казалось, только на выступающей головке локтевой кости. И при всём этом глаза у неё были живые, яркие, неспокойные, они двигались быстро и цепко, ощупывая собеседника с той особенной бесцеремонностью, которую дают либо власть, либо безумие, либо, что случается чаще, их неразличимое сочетание. Её взгляд прошёлся по Чуе сверху вниз, задержался на плечах, на руках, на талии, в глазах не было ни влечения, ни интереса к нему как к человеку. Было что-то оценивающее, хозяйское, такое же, каким смотрят на породистую собаку, прикидывая, достаточно ли она послушна и не пора ли затянуть ошейник. Накахара помнил, как сжал зубы, когда уловил это выражение. Но промолчал. Пришлось не потому, что боялся или соглашался, а потому, что знал: именно этого она и ждала. Реакции. Вспышки. Любого проявления, за которое можно зацепиться и потянуть. Мадам Жазэль собирала чужие слабости с той же методичностью, с какой другие люди собирают марки, и если ты показывал ей, что тебя что-то задело, она запоминала это навсегда и обязательно возвращалась к этой точке, снова и снова, пока не добивалась нужного результата. Поэтому Чуя просто стоял, держа руки в карманах пальто, и ждал, когда она перейдёт к делу. Она перешла. Но не сразу. Сначала женщина налила себе ещё саке из маленького белого токкури, что стоял перед ней на низком столике, и отпила, не торопясь, прикрыв глаза. Потом поставила чашку и заговорила уже другим тоном, не привычным кокетливым, а злым, по-настоящему злым. На секунду Накахара даже удивился подобному настрою, но позже понял причину… Портовая Мафия. Снова. Она жаловалась. Сначала, как обычно, тягуче, растягивая слова, будто ленилась произносить их быстрее, а затем всё более резкими, напряжёнными фразами. В сущности, весь смысл сводился к одному и тому же: Портовая мафия, по её мнению, зашла слишком далеко. Они стали чересчур наглыми, чересчур инертно‑жадными, словно вдруг решили, что весь город — мелкая разменная монета, а северные порты — их вечная кормушка. Она с видимым отвращением перечисляла последние шаги Портовой мафии, ту наглость, с какой те влезли в чужую, отлаженную годами схему перепродажи оружия у северного побережья. Особенно её бесило, что речь шла не о какой‑то новой территории, а о маршрутах, которые «Ольракет» вёл уже не первый год, давно считая их домашней тропой. Он тогда слушал вполуха, больше наблюдая за тем, как сжимается её челюсть и как полоска кожи над скулами белеет, когда она стискивала зубы. И теперь, в памяти, это белёсое, напряжённое движение казалось смешным. Её идеальные, выровненные до фарфорового блеска зубы странно поблёскивали, когда она, наклоняясь вперёд, буквально скрипела ими от злости, и Чуя тогда поймал себя на том, что ему до абсурда хочется рассмеяться ей в лицо. Она, акула, жаловалась на то, что другие акулы ведут себя как… акулы. Эта баба, построившая свою маленькую империю на чужих слабостях и чьих‑то сломанных судьбах, возмущалась тем, что ещё кто‑то посмел быть столь же прожорливым и хищным. Мадам говорила, и постепенно за жалобами начали проступать конкретные детали, которые его, в отличие от её зубного скрежета, действительно заинтересовали. Оказалось, что «Ольракет» вот уже третий год без особых помех гнал оружие через север. Основной узел маршрута находился в порту Томакомай, на Хоккайдо. Контейнеры приходили из Владивостока под самым безобидным прикрытием: на документах значились замороженная камбала, рыбное филе, иногда партии запчастей к комбайнам и сельскохозяйственной технике. Придраться было не к чему: и рыбу, и железо везли в Японию ежедневно, в промышленных масштабах. Внутри же всё было устроено куда тоньше. В двойных стенках контейнеров скрывались пистолеты и автоматы, разобранные до винтика, обёрнутые в масляную бумагу и запаянные в плотную плёнку, а поверх этой начинки укладывались вполне легальные ящики с рыбой или деталями, пахнущими машинным маслом. Иногда, по её же словам, туда добавлялись и более тяжёлые игрушки — гранатомёты, отдельные модули систем, всё то, что официально не должно было попасть ни на один гражданский корабль. Схема была проста и потому удивительно надёжна. В десяти милях от берега суда вставали на якорь, как любые другие грузовые корабли, ожидающие своей очереди к разгрузке. Там, на тихом рейде, в серой зыби северных вод, незаметно подходили малые рыболовецкие катера — такие же, какие ежедневно выходили в море за настоящей рыбой. Под покровом привычной суматохи, криков чаек и мерного гудения двигателей часть контейнеров перегружалась на эти суда, и уже они, не привлекая ничьего внимания, заходили в небольшие бухты и неприметные частные причалы. Дальше дорога была прямой: Саппоро, склады в промзонах, потом — Токио, где товар уже рассасывался по рукам тех, кто был готов платить. Цена на чёрном рынке действительно была бешеной: один единственный пистолет уходил минимум за полмиллиона иен, а автоматы и комплектные партии для небольших групп тянули на суммы, за которые можно было купить небольшое кафе в тихом квартале. Никто не лез. У «Ольракета» были свои люди и в таможне, и в портовой администрации, и среди посредников, которые с удовольствием подмахивали нужные бумаги, получая свою долю. Система привычно скрипела, но работала. И вот всё это рухнуло за одну неделю. Чуя заставлял себя тогда слушать её подробности спокойно, хотя внутренняя настороженность с каждым её словом росла. Портовой профсоюз докеров Томакомая уже давно был под мафиозным контролем. Об этом знали все, кто хотя бы краем задевал припортовые дела, и Жазэль знала тоже, но, как и многие, предпочитала делать вид, что эта реальность её не касается: пока её контейнеры разгружали, можно было не замечать чьей‑то чужой тени за спинами рабочих. Портовский Оябун держал почти все стивидорные бригады. Когда пришёл очередной контейнер «Ольракета», ничего не предвещало беды. Документы были в порядке, расписания согласованы, привычные люди стояли в списках смен. Но в тот день краны неожиданно замерли. Механизмы, ещё вчера послушно скользившие по рельсам, вдруг «встали» — по бумагам из‑за технических неполадок. Докеры синхронно «заболели», несколько бригад одновременно ушли на больничные, кто‑то «ушёл в отпуск» прямо с середины смены. Администрация порта прислала вежливое уведомление о временной приостановке разгрузочных работ на четырнадцатом терминале: якобы требовался срочный ремонт части оборудования, без которого обработка грузов была небезопасна. Три дня контейнеры стояли нетронутые. Жазэль звонила, посылала людей, пыталась надавить на привычные связи — всё отскакивало, как от резины. А через три дня те же самые краны, под теми же самыми руками докеров, которые чудесным образом выздоровели, спокойно разгружали другому человеку чужой груз. Не её. После этого ни один контейнер, идущий в адрес её людей, больше не прошёл без происшествий. Те, что ещё болтались в море, либо возвращали обратно под формальными предлогами, либо, по странному совпадению, оказывались пойманными при досмотре по «анонимным сигналам» в таможню. Два брокера, которые прежде выступали связующим звеном между портовой администрацией и её конторами, исчезли почти одновременно: один так и не вернулся домой с работы, другой просто не пришёл в офис, а потом вскоре выяснилось, что квартиру его кто‑то снял подчистую, не оставив даже зубной щётки. На бумаге всё выглядело законно, но каждый, кто хоть немного понимал местный расклад, видел: Портовая мафия просто тихо перекрыла вентиль. И от этого Жазэль бесилась пуще прежнего. Единственным, что действительно согревало в той паршивой, с её точки зрения, обстановке, было новое соглашение с иностранной организацией. Она произнесла тогда это слово — «иностранная» — с особым оттенком. Даже Портовая мафия, уверенная в своей силе, старалась с ними лишний раз не пересекаться. Речь шла не о мелких, полудиких «братках» из Приморья, перепродающих остатки армейских складов. Люди, с которыми она теперь связывала свои надежды, относились к другой, более тяжёлой породе. Русские из Владивостока, с которыми она заключила это соглашение, принадлежали к крупной структуре, державшей под собой значительную часть экспорта через «Находку» и «Корсаков». У них имелись собственные люди в портовых администрациях России, свои корабли под разными флагами, свои таможенные лазейки, выстроенные не одним десятком взяток и не одной карьерой прикормленных чиновников. Японская таможня, по её словам, могла сколько угодно пытаться перекрыть эти каналы, но каждый шаг стоил бы таких денег и таких усилий, что государственные люди предпочитали закрывать глаза. Она говорила об этом с тем особым блеском в глазах, с каким люди, потерявшие многое, вдруг нащупывают новый, крепкий канат, за который можно ухватиться. Чуя слушал и одновременно прислушивался к тому, что обычно называл про себя своим чутьём, тем самым необъяснимым, но почти никогда не подводившим чувством. В её рассказе, в именах, мелькавших между строк, в намёках и обмолвках было что‑то знакомое. Незадолго до этого он уже видел одного из людей, имевших отношение к нечто «иностранному». Воспоминание о той встрече возникло неожиданно ясно: мокрая, размазанная по краям, но с удивительно резкими линиями в центре. Имя его было простым — Фёдо… ргх… — и именно поэтому, возможно, так легко отложилось в памяти. А вот фамилию Чуя так и не смог вспомнить потом, хотя пытался. Она была длинной, непривычной, срезанной до неузнаваемости его слухом, который плохо терпел эти скупые, шипящие славянские сочетания. В голове оставалось только ощущение некоего шороха, сухого, как лист бумаги, скользящий звук, не желавший складываться в конкретное слово. Зато лицо забыться не хотело. Он обычно не держал в голове чужие черты — слишком много лиц мелькало за годы, и все они рано или поздно превращались в серую массу. Но этот бледный овал, тонкая линия рта, взгляд, в котором не было ни откровенной угрозы, ни показного интереса, лишь холодное, клиническое внимание, по‑своему сродни вниманию хирурга перед разрезом, — всё это время от времени всплывало. Чуя не мог не связать в уме этот образ с теми «иностранными партнёрами», о которых с таким смешанным восторгом говорила Жазэль. Его внутреннее чутьё настойчиво подсказывало: между этим Фёдором и новой организацией существует нить. Возможно, он вовсе не был там главным человеком, возможно, всего лишь звеном или наблюдателем, но присутствие его точно означало, что дело имеет куда более глубокие корни, чем простое перераспределение контрабандных потоков. Он попытался тогда, сразу после того, как она в очередной раз смочила горло крепким напитком и позволила себе чуть больше откровенности, осторожно вывести её на разговор о подробностях. Имя, структуру, фамилии — его интересовали любые крохи. Но, едва он коснулся этой темы, интонация её резко изменилась. Она мгновенно сбросила ту показную откровенность, которой только что щедро делилась, и ещё сильнее откинулась в кресле. В голосе её, ставшем мягким, почти ласковым, прозвучало подчёркнутое снисхождение: она дала понять, что ему, с его «прекрасной головкой», совершенно ни к чему забивать её подобным «непотребством». Вся эта тяжёлая кухня международных договоров, портовых администраций, высоких ставок — не его забота. Его дело — выполнять приказы, служить ей верой и правдой, как и прежде, решая те вопросы, для которых он был создан и воспитан. Воспоминание об этой интонации заставило его пальцы чуть сильнее сжать стекло. Один из особо тонких осколков, попав между большим и безымянным пальцем, вошёл в кожу. Он почувствовал резкий, но какой‑то далёкий укол, а потом тёплую, вязкую линию, медленно бегущую по ладони. Посмотрев вниз, парень увидел, как алая капля повисла на самом остром углу стекла, затем сорвалась и упала на пол, смешавшись с ещё не высохшими потёками коньяка. Иностранный партнёр, чужие порты, далекие рейды, тонкие ниточки влияния. Портовая мафия, брокеры, «Ольракет», Владивосток, Россия, Находка, Корсаков, Жазэль. «Думай, думай, думай. Что делать? Что ему делать?» «Придумай что-нибудь наконец?» «Нужно выпить. Нет, не нужно. Нужно что-то придумать!» Ногти слегка сжались, осколки под пальцами сдвинулись, один из них с резким, сухим звоном выскочил из ладони и перевернулся, обнажив острый край. Чуя втянул воздух сквозь зубы и опустил взгляд. Будь воля крепче, он бы остался тогда у Жазэль. Остался, усадил её в кресло до самого утра, дождался, когда алкоголь окончательно развяжет ей язык, когда скука и уязвлённая гордость вытолкнут наружу все имена, связи, фамилии и те детали, которые она по трезвости прятала даже от самой себя. Возможно, дал то, что ей всегда хотелось, пожертвовал бы телом, влил в себя остатки алкоголя, чтобы вытряхнуть из себя остатки мыслей и «морального компаса». Он бы не позволил ей уйти в свои полунамёки, не отпустил бы разговор, пока не вытащил бы из него хоть что-нибудь, кроме жалоб и ядовито-сладких обещаний. Он прекрасно понимал, что пьяный человек, особенно человек в её положении, склонен проговариваться. Но у него не хватило смелости. Чуя не мог долго находиться рядом с ней. Не потому, что боялся, а из-за того, что всякий раз, когда они оказывались в одном помещении, в нём поднималась такая плотная, тяжёлая ненависть, что становилось трудно дышать. Внешне он сохранял спокойствие, стоял с тем самым усталым равнодушием на лице, которое давно выучил наизусть, но внутри всё сжималось. Её противные руки всегда тянулись к нему, цеплялись за рукав, за манжету, за плечо. Острые красные ногти скользили по ткани его плаща, по коже запястья, иногда скользили выше, и каждый раз Чуе приходилось сдерживать движение, чтобы не перехватить её запястье и не убрать руку силой. Она любила касаться его, но в этих касаниях не было ни нежности, ни даже банальной похоти. Там было только ощущение полного права распоряжаться тем, что, по её убеждению, принадлежало ей. Её похабный взгляд, тяжёлый, вкрадчивый, с нескрываемым интересом к телу, а не к человеку, вызывал у него физическое отвращение. От этого взгляда начинал ныть живот, будто внутри сводило мышцы. В такие моменты всё, что в нём ещё оставалось от подросткового стыда, смешивалось с взрослой яростью, и получался такой коктейль, что ни о каких расчётливых вопросах, ни о каких длинных допросах речи быть не могло. Он мечтал уйти от неё, как только переступал порог. Мечтал закрыть за собой дверь и никогда туда не возвращаться. Но уйти насовсем не мог. Чёртова Портовая мафия держала его на привязи. Это было не выражение и не красивая метафора, а простая констатация. Он был привязан к ним, как послушный пёс, которому оставили на шее слишком тугой ошейник. Жазэль пользовалась этим с изысканным наслаждением. Она знала, что он выйдет на связь, знала, что придёт, если позовёт, знала, что не может отказаться. Поэтому позволяла себе звонить тогда, когда ей захотелось, не считаясь ни с часами, ни с обстоятельствами. Глубокая ночь, раннее утро, середина дня. Звонок вспарывал тишину, и Чуя тянулся к телефону прежде, чем успевал подумать. От него требовалось отвечать сразу, без задержки, без попытки сделать вид, что не услышал. Если он не успевал, если не поднимал трубку в первые же секунды, через короткое время у дверей появлялись люди. Молчаливые громилы в одинаковых костюмах, вежливые и настойчивые, которые сообщали, что мадам ждёт. От этого всего он устал до тошноты. Иногда, когда настроение у неё было особенно благодушным или особенно мрачным, она начинала заводить старую песню о том, что Чуе следует перейти к ней официально. Женщина повторяла это с настойчивостью, которой позавидовал бы любой вербовщик. Уверяла, что в её организации он будет в полной безопасности, что Портовая мафия не посмеет к нему прикоснуться. Каждый раз Чуя отказывался. Он точно не собирался менять одну цепь на другую. Тем более не собирался становиться её собственностью, записанной на бумаге. Он терпел это ситуативное сотрудничество, но твёрдо удерживал ту узкую полоску внутренней свободы, которая у него оставалась. И с каждым её новым намёком эта полоска казалась всё более ценной. Честно? Чуя ждал. Ждал не её обещаний, а того самого разговора, который однажды состоялся и не был завершён. Фёдор говорил, что скоро эта похабная тварь сдохнет. И Накахара ждал. Чуя прекрасно понимал, что, возможно, его обманули. Что весь их диалог, который он крутил в голове сотни раз, на самом деле не значил ничего. Понимал и то, что если власть «Ольракета» рухнет и на её место придёт кто-то иной, это вовсе не гарантирует, что для него лично что-нибудь улучшится. Он задавал себе вопрос, чего именно ждал, и не находил ответа. Но знал, что ждёт. Надежда, которую он ненавидел, упрямо не угасала. Она торчала в душе тугой, неприметной жилой и напоминала о себе в самые неподходящие моменты. Рыжий не любил её, презирал, считал слабостью. Но и признавал: без неё давно бы погиб. Без этой глупой, упёртой уверенности, что можно найти иной выход, кроме того, который предлагают хозяева всех мастей, он бы давно согласился на первое удобное ярмо и перестал бы дёргаться. Пальцы сжались чуть крепче, чем требовалось. Осколки под кожей скрипнули, один из них врезался в ладонь, и на этот раз боль была резче. Чуя машинально разжал руку, посмотрел вниз и увидел тонкую алую полоску, пересекающую линию ладони. Кровь тут же налилась полной струйкой, потекла к запястью, капнула на стекло. Он на миг застыл. Потом, без особого размышления, опустил ладонь в несобранную кучку стекла и с силой надавил на ближайший крупный осколок. Острый край вошёл в кожу чуть глубже, чем нужно для простого пореза. Боль вспыхнула и растеклась по руке насыщенным жаром. Где-то внутри что-то хрустнуло и в то же время расслабилось. Ладонь вздрогнула, кровь брызнула гуще, залив прозрачные грани яркой тяжёлой каплей. Стекло стало скользким, один из осколков выскочил из пальцев и упал назад, в уже собранную кучку. Красное мгновенно потемнело на нём, оставив матовый след. Чуя замер, давая боли пройти по всем нервам. Боль есть, рука живёт, кровь идёт. На секунду мысли прекратили дёргаться в разные стороны. Вся ненависть к Жазэль, всё раздражение от телефонных звонков, весь страх перед невидимыми фигурами за её спиной, отвращение к её рукам и голосу, болезненная тяга к тому обещанию с неуловимой фамилией сжались до одного простого ощущения: больно и лучше. Ему действительно стало легче. Тело, к которому он привык относиться как к рабочему инструменту, напомнило, что у него есть свои грубые, но надёжные способы вернуть себе опору. Пока кожу жгло, пока кровь стекала по запястью и тепло впитывалась в рукав, мысли вели себя послушнее. Вся сложная конструкция связанных между собой страхов и надежд отошла на шаг назад, освободив место равнодушному, немного уставшему спокойствию. Он не испытывал удовольствия в прямом смысле. Не было восторга от собственной боли, только ясность. Тело живо. Значит, у него ещё есть запас. Сколько угодно можно говорить о сложных играх, о международных организациях, о политике, о мафиях и портах, но в конечном счёте всё вновь упирается в это. Есть ли у человека силы подняться, пойти, сделать. Пока сосуды гонят кровь и пальцы могут сжать рукоять или горло, ситуация не окончательна. Он медленно отнял ладонь от стекла. Кровь шла уже реже. Рана оказалась не такой глубокой, как показалось в первый момент. Более зрелищной, чем опасной. Кожа разошлась неровно, вокруг яркой линии уже собрался тёмный отёк. Он провёл большим пальцем другой руки по краю пореза, чувствуя тупую пульсацию. Чуя лениво перевёл взгляд снова на груду осколков, а после, тяжело вздохнув, поднялся с места, отходя в сторону ванной. Рука сжалась в кулак и он уже потянулся в сторону телефона, как в дверь неожиданно постучали. Накахара замер, крутя в мыслях, послышалось ли ему. Однако стук повторился. А потом ещё… и ещё. Нервно, без особого ритма в его дверь вбивались с явным намерением, чтобы хозяин квартиры поскорее открыл дверь и от этого Чуе стало не по себе. «Кто это? Неужели снова люди Жазэль?» Открывать не хотелось вовсе. Парень даже подумал, что можно было бы притвориться, что его нет дома, но мысль вмиг исчезла так же как и пришла… Жазэль ведь после такого от него не отцепиться и придётся ещё отчитываться перед этой… глупой, вонючей, дряхлой бабой. В дверь постучали сильнее. Чуя нахмурился. Ещё один удар по двери, и он снесёт морду тому, кто так пытается попасть к нему домой! Пару злых шагов и Накахара с силой открывает дверь. Голубые глаза столкнулись с чужими, и весь гнев к чужой наглости растворился в одно мгновение. Перед ним, опустив плечи, стоял Буичиро. «Ширасэ?» Сначала Чуя увидел знакомую макушку — волосы, выбившиеся из-под шапки, растрёпанные ветром и снегом. Лишь потом взгляд скользнул ниже и встретился с глазами друга. Накахара невольно моргнул, будто стараясь прогнать морок: ему не сразу поверилось, что это действительно он. Буичиро выглядел так, словно бегом добирался сюда сквозь метель. Щёки вспыхнули нездоровым румянцем, обожжённым морозом; по краю воротника и вдоль рукавов куртки виднелись прилипающие к ткани хлопья снега. Белые крупицы таяли на его ресницах, задерживаясь там на краткий миг и превращаясь в капли, от которых взгляд казался ещё более влажным и встревоженным. Шапка сбилась набок, но поправлять её он, казалось, даже не думал. — Ширасэ?.. — губы Чуи сами собой едва шевельнулись, имя сорвалось с его языка глухо, с ноткой недоумения. — Чуя! — голос Буичиро прозвучал надломленно. — Нам… нам срочно нужно поговорить! Накахара машинально отдёрнул сжатую руку, спрятав её за спину — Чё? Чё случилось? — спросил парень, но, встретившись с чужим встревоженным взглядом, он вздохнул: — Заходи. Подобная реакция Ширасэ беспокоила. Чуя всегда знал, что его друг чрезмерно эмоциональный и паникёр, но это всегда было из-за чего-то серьёзного, и сейчас рыжий никак не мог этого проигнорировать. Ширасэ нерешительно переступил через порог, на секунду задержавшись в проёме, словно проверяя, не передумает ли хозяин квартиры. Снятый на ходу снежный воздух ворвался вслед за ним в прихожую — холодной, влажной полосой, столкнувшись с затхлым, тёплым запахом квартиры, пропитанной сигаретным дымом и чем‑то горьким, неспокойным. Чуя мельком посмотрел на его сапоги, заметил неловко перетаптывающиеся ноги, потом поднял взгляд выше. — Ты меня пугаешь. Раздевайся, — бросил Накахара, коротко кивнув в сторону вешалки. — Не на улице же стоим. Голос его прозвучал грубее, чем он рассчитывал, однако смягчать интонацию он не стал. — Х-хорошо… щас. Ширасэ порывисто дёрнул молнию куртки, на секунду замешкавшись от промёрзших пальцев, и повесил её, явно не заботясь о том, чтобы аккуратно стряхнуть снег. Шапка полетела следом — на ближайшую полку, рядом с чужими вещами, к которым он при иных обстоятельствах не посмел бы прикоснуться. Чуя, ощущая, как за его спиной неприятно ноет сжатая до боли кисть, шагнул в комнату, бросив быстрый взгляд в сторону ванной. На полу по‑прежнему тускло поблёскивали осколки разбитой бутылки. Непривычное присутствие Ширасэ почему‑то делало этот беспорядок особенно неловким, словно он выставлял напоказ что‑то слишком личное. Буичиро, следуя за ним, невольно задержал взгляд на осколках. Его брови вздёрнулись. — Ты что… опять стену лупил? — Да. Ты следующий. — Эй… я просто спро— — Ты сказал, что нам срочно нужно поговорить! Говори уже! — нетерпеливо повысил голос Накахара, облокотившись о край стола так, чтобы спрятанная за спиной рука оставалась в тени. — Это… насчёт Мако, — произнёс он, медленно выговаривая каждое слово. — И насчёт всей нашей группы. По комнате словно пробежал слабый, но ощутимый холодок. — Чё? — Чуя. Я-я видел его сегодня. Он помолчал, сцепив пальцы в замок, и продолжил уже увереннее, боясь, что, если замнётся ещё раз, то так и не решится договорить: — Он был не один. С какими‑то людьми… странными. Чуя чуть приподнял бровь, на лице промелькнуло скорее недоумение, чем тревога. — Странными? — переспросил он. — Мако всю жизнь общался со странными людьми. В этом нет ничего нового. — Н-нет… они… — Ширасэ, тебя северным ветром обдуло? Чё ты несёшь? — Я видел их вблизи! Я уверен, что это… это бандиты! Накахара замер, безмолвно хлопая глазами. — И… что?.. Они что-то сделали ему? — Чуя, ты меня не понимаешь! — Он в опасности? — Боже, нет! — парень шагнул ближе, чтобы остановить рыжего, который, не дослушав его фразу, уже решил двинуться к входной двери. — Это мы в опасности! Чуя отошёл на пару шагов назад, останавливая его другой рукой. Его зубы скрипнули в раздражении. Он уже готов был ударить его по лицу, но вовремя сдержался, ощущая естественный прилив способности в крови при стрессовых ситуациях. — Если ты не соберёшься и не расскажешь мне что случилось… — Выслушай меня, ладно? Я расскажу всё как было, — Ширасэ вздохнул, набирая в лёгкие воздуха, но внезапно замер, что-то тщательно обдумывая в голове. Его разум метался, словно зверь в западне, судорожно перебирая каждую подробность увиденного. Ресторан у порта, дорогой и чуждый их миру; Мако, выходящий оттуда не один; люди в тёмных строгих костюмах; их сдержанные, внимательные взгляды; короткий холодный блеск металла, мелькнувший под распахнувшейся полой одежды. Всё это складывалось в картину тревожную, но недостаточно яркую, чтобы разрушить веру Чуи. Правда казалась слишком тусклой и обыденной, чтобы поколебать тот образ спасителя, который Чуя годами выстраивал в своём сердце. Ширасэ понимал это лучше других. Он знал, как отчаянно Накахара держался за Мако после неясной истории, которую он тщательно скрывал. Простых фактов было мало. Голые наблюдения разобьются о стену лояльности, за которой Чуя прятал свои страхи и благодарность. Если он хотел, чтобы друг услышал его, нужно было придать рассказу плоть и кровь, заставить его звучать так, чтобы равнодушным остаться было невозможно. И страх подталкивал его к этому. Настоящий, липкий, холодный страх. Те люди могли заметить его, могли запомнить лицо, проследить. Если Мако действительно связан с ними, то Ширасэ оказывался один против силы, о которой не имел ни малейшего представления. Один — с долгами, случайными подработками, жизнью, в которой каждый день требовал изворотливости. Чуя же обладал тем, чего не было у него, — силой, пугающей в своей природе, способностью, что жила в его крови. Рядом с Накахарой можно было чувствовать себя защищённым. А если обстоятельства сложатся удачно, из этой истории можно будет извлечь не только безопасность, но и выгоду: немного денег, крошечный шанс выбраться из этого города, где всё уже давно пропахло безысходностью. Это была не столько алчность, сколько отчаянное стремление выжить, попытка ухватиться за возможность залатать прорехи собственной судьбы. Он поднял глаза, стараясь придать голосу твёрдость. В нём должна была прозвучать тревога, ведь Чуя всегда откликался на искренне звучащую опасность. — Короче… Сжав кулаки, ощущая, как холод от растаявшего на одежде снега пробирает до костей, Ширасэ начал говорить, тщательно выстраивая фразы так, чтобы действительность и домысел переплелись неразличимо. — Я шёл по улице, мимо того ресторана — ну, знаешь, элитный, у порта. Вдруг вижу Мако выходит оттуда, не один. С ним трое: все в чёрных пальто, значки какие-то на лацканах, как у серьёзных людей. Не клиенты, Чуя, точно не клиенты! Один стоял рядом, курил и осматривался — глаза как у волка, по сторонам шарит, будто ждёт подвоха. Другой у машины крутился, тонированная, номер не видно. А третий… он поправил куртку, и я увидел — пушка, металл блеснул под ремнём. Клянусь настоящая! Ширасэ сделал паузу, наблюдая за реакцией Чуи, и в уме прикинул, как усилить увиденное. Парень напротив не выражал никаких эмоций: его пустой взгляд смотрел куда-то в плечо друга, будто даже и не вслушиваясь в его рассказ, но Буичиро продолжил: — И вот они стоят, Мако с ними болтает, улыбается, как со своими. Я спрятался за углом, но услышал обрывки. Мако сказал что-то вроде: «С пацаном разберёмся позже, он полезный, но если свидетели — убрать. Главная цель — Накахара». Они глянули в мою сторону, Чуя! Я еле ушёл переулками. Это не паранойя — они бандиты, и Мако в теме. Мы в опасности, понимаешь? Если не вмешаемся, то… ну, сам подумай! Да и какой хрен мне врать! Этот старик улыбался им, и ему что-то передали! Да он нас предал! Когда слова иссякли, между ними повисла тишина. Последние слова ещё висели в воздухе между ними, и тишина, пришедшая им на смену, оказалась такой внезапной и такой плотной, что Буичиро почувствовал её почти физически, словно кто-то набросил на них обоих тяжёлое, мокрое одеяло, под которым не осталось ни звука, ни движения, ни даже воздуха. Он ожидал чего угодно. Вспышки гнева — Чуя умел злиться так, что, казалось, сам воздух вокруг него начинал вибрировать, сгущаться, наливаться той странной, пугающей силой, которую мальчишка носил в себе, как бомбу с расшатанным часовым механизмом. Ожидал потока вопросов — яростных, перебивающих друг друга, потому что Чуя никогда не умел слушать спокойно, когда дело касалось людей, которых он считал своими. Ожидал чего угодно, но он молчал. Накахара просто смотрел. Это молчание, неподвижное, ничего не выражающее лицо, его глаза, устремлённые на Ширасэ с какой-то неясной эмоцией, — всё это было хуже любого крика, Голубые глаза с расширенными зрачками смотрели на него пристально. Ни злости, ни боли, ни удивления, ни страха, ни даже того привычного, чуть насмешливого прищура, с которым Чуя обычно слушал чужие россказни. Секунда. Две. Пять. Ширасэ почувствовал, как пересыхает горло. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Чуя? — голос его прозвучал сипло, едва ли не хрипло, срываясь где-то в горле. — Эй, Чуя, ты слышишь меня? Тишина была ему ответом. Ни движения, ни вздоха. — Чуя! — в голосе прорезалась отчаянная настойчивость. — Мы в опасности, понимаешь? Если мы не вмешаемся, то нам пиздец! — Ты уверен, что это был Мако? Ты спутал его с кем-то. — Я уверен! — Ты перепутал его с кем-то похожим. — Ты больной, что ли?! Я тебе говорю, что это он! — Когда это случилось? Чуя не хотел верить. Не поверит. Он не поверит. — Уже прошло часа три! Если бы Мако был в опасности или его заставили что-то сделать, то он бы давно вышел на связь! Учитывая, что когда я последний раз его увидел, то они расходились! — А если они тебя заметили? — Чуя, я был среднестатистическим прохожим! — Нет… — Прекрати оправдывать его! Нам нужно что-то придумать или нам полный пи… Он не договорил. Чуя рванул с места с такой стремительностью, что воздух, кажется, разрезало свистом. Удар кулака пришёлся Ширасэ точно в челюсть — и сила этого удара была такова, что Буичиро отбросило назад, будто тряпичную куклу. Спина глухо ударилась о стену, и парень сполз по ней вниз, ловя разбитым ртом воздух. Тотчас же на губе выступила кровь — алая, горячая; смешалась со слюной, потянулась тонкой струйкой, упала на воротник толстовки тяжёлой каплей. Буичиро, ещё не вполне осознавая случившееся, инстинктивно прижал ладонь к лицу, и в глазах его, расширенных от боли и внезапности, плескался неподдельный шок. Чуя нависал над ним. Дышал тяжело, точно загнанный зверь. — Ты врёшь. Ты мне врешь. Ширасэ, не тратя времени на приличия, сплюнул кровь на пол и поморщился — щеку жгло огнём, и боль эта пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. — Ты!.. Чуя шагнул ближе. Рука его, сжатая в кулак, разжалась лишь затем, чтобы вцепиться в ворот толстовки Буичиро мёртвой хваткой. Рывком, грубо, он поднял его на ноги, заставляя смотреть себе в глаза. — Ты лжёшь! — криком повторил Чуя. — Уймись! — выдохнул Ширасэ, вцепившись пальцами в его запястье, пытаясь ослабить хватку. — Я правду говорю. Нам действовать нужно, а не… — Заткнись! — Неужели ты думаешь, что я способен солгать тебе в таком?! Прекрати эту истерику, возьми себя в руки! — голос Буичиро сорвался на крик, и, собрав все силы, он резко оттолкнул от себя Накахару. — Способен! Чуя отступил на шаг, другой. Он отвернулся и двинулся прочь. Сделав несколько шагов к окну, он остановился. Провёл ладонью по волосам, зачёсывая их назад. Потом снова — рука легла на затылок, пальцы на миг сжались в прядях, сдавили и разжались. Отпустило. Но запястье тотчас зачесалось нестерпимо, будто под кожу заползли тысячи мелких муравьёв. Буичиро молча поднялся с пола. Тыльной стороной ладони вытер с губы кровь — размазал, оставив на коже грязновато-алый след. — Тебе никогда не нравился Мако. Логично, что когда подвернулся удобный момент — ты решил подставить его. Запястье горело огнём. Чуя, не глядя, провёл по нему ногтями, оставляя на коже красные полосы, но зуд не унимался, требуя большего, ещё большего. — Свихнулся совсем! — Врёшь! — Хорошо. Раз я такой плохой, то не верь. Я не прошу тебя верить мне на слово! Чуя замолчал. — Иди к нему, — сказал Буичиро. — Сам. Посмотри ему в глаза и спроси. Один вопрос — и ты сам всё поймёшь! Он лжёт. Не мог не лгать. — Но если ты этого не сделаешь… то по твоей вине нам всем пизда! Потому что ты, конченная истеричка, не поверил словам и снова, как бешеная псина, защищаешь своего родного Мако! Идиот! Тупорылый придурок! Ширасэ подобрал куртку и шапку, быстро одеваясь, и, даже не застёгивая куртку, открыл входную дверь. Буичиро остановился на пороге, кидая недовольный взгляд на сутулую фигуру, но, заметив, что на него не обращают никакого внимания, громко фыркнул и со всей дури хлопнул дверью. Грохот прокатился по комнате, и следом наступила тишина. Звенящая, тяжёлая тишина, в которой лишь слышно было, как Чуя снова проводит ногтями по горящему запястью. Часы тикали где-то справа, на комоде или на полке — он не поворачивал головы, чтобы проверить. Мерный звук заполнял собою всё пространство, просачивался в каждый угол, в каждую щель. Каждый удар отмерял что-то, чему он не знал названия. Кожа была содрана до красноты.

***

Тихий, но отчётливый звук защёлки прорезал вечернюю тишину подъезда — и дверь, точно нехотя, подалась вперёд, издав протяжный, жалобный скрип. Полоса тусклого подъездного, желтоватого света, скользнула в темноту квартиры, вырвав из мрака полоску обшарпанного линолеума и край обувной полки. Мако переступил порог. Из его груди вырвался долгий, надсадный вздох. Он закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной на одно короткое мгновение, прикрывая глаза. Потом медленно, не открывая их, нагнулся, стянул ботинки и неаккуратно отодвинул их в сторону. Рука потянулась к стене привычным движением, но пальцы соскользнули мимо выключателя, шаркнув по холодным обоям. Он попробовал снова — и снова промахнулся, тихо чертыхнувшись себе под нос. Лишь с третьей попытки ладонь наконец нащупала пластиковый рычажок, и тот с мягким щелчком послушно отозвался на прикосновение. Узкий коридорчик мгновенно затопило светом. Мако зажмурился, давая глазам привыкнуть. Свет высветил каждую деталь: трещинку на потолке, криво повешенное зеркало на стене, маленькую полку с ключами, россыпь чьих-то забытых рекламных листовок на тумбочке. Обычный, ничем не примечательный коридор обычной, ничем не примечательной квартиры. Курасава провёл ладонью по лицу, растирая усталость, и двинулся вперёд. Он уже мысленно представлял себе, как свернёт направо, к ванной, как включит горячую воду и будет стоять под ней, пока мир вокруг не перестанет казаться таким оглушительно громким. Уже почти завернул за угол, уже сделал первый шаг — И замер. Всё тело вздрогнуло, будто кто-то невидимый схватил его за позвоночник и рывком дёрнул назад. Он даже подпрыгнул на месте — совсем немного, едва заметно, но достаточно, чтобы связка ключей, которую он всё ещё машинально сжимал в руке, выскользнула из онемевших пальцев. Металл ударился о пол с пронзительным, неприлично громким в тишине квартиры звоном, и ключи разлетелись веером, сверкнув в ярком свете. — Ч-Чуя?! Голос сорвался на какой-то хриплый, сдавленный полувыдох, в котором смешались удивление, непонимание и что-то ещё, что-то похожее на испуг. Рыжеволосый парень — а это был именно он, несомненно, безошибочно он — раскинулся на широком диване. Одна нога была небрежно перекинута через подлокотник, другая вытянута вдоль сидения; голова покоилась на декоративной подушке, чуть склонённая набок, а в руках он держал какой-то журнал — глянцевый, с пожелтевшими от времени страницами, на обложке которого виднелась фотография старинного музея с колоннами и каменными львами у входа. Чуя листал его лениво, явно не вчитываясь в текст. Скорее это было занятие, чтобы унять скуку. Но стоило ему услышать голос Мако, как его глаза заметно заискрились. Он перекатился на живот — одним плавным, перетекающим движением, так что рыжие пряди волос мотнулись вслед за ним, на секунду занавесив лицо. — Долго вы сегодня, Мако-сан! — пробурчал Накахара, медленно поднимаясь с дивана, перед тем хорошо потянувшись, хрустнув позвонками и швырнув журнал куда-то в сторону. Чуя ступил в сторону Курасавы. С каждым шагом лицо Мако становилось всё бледнее от непрерывного ожидания какой-либо подставы. Его не покидало ощущение, что Чуя здесь не просто так и он, наверняка, что-то знает, но, каждый раз как он мгновением смотрел ему в глаза, те не выражали ничего нового и подозрительного. — Так и здоровье угробить можно, — добавил Накахара уже мягче, остановившись совсем рядом. Его голос стал тише, когда он обошёл доктора за спину, так что Мако на мгновение потерял его из виду и напрягся всем телом. Но Чуя всего лишь протянул руки к воротнику его тёмного, тяжёлого, пропахшего больничным антисептиком и зимним воздухом, пальто — и аккуратно, но уверенно потянул его на себя. Движение было простым, бытовым, каким-то до нелепости домашним и именно от этой обыденности у Мако что-то сжалось в груди. Он подчинился — дёрганно высвободил сначала одну руку из рукава, потом другую, и тут же отступил в сторону, чтобы парень сзади снова показался у него на виду. Чуя, не подав виду, что заметил эту поспешность, повернулся к вешалке и повесил пальто — аккуратно расправив воротник, одёрнув полы. Мако стоял чуть поодаль, перестав пытаться словить взгляд Чуи на себе, и устремился мимо, обшаривая пространство комнаты. Глаза прошлись по дивану — по вмятине на подушке, по сбитому покрывалу, хранящему форму чужого тела. Скользнули по столу — обычно заваленному бумагами, рецептами, медицинскими картами, а теперь подозрительно, непривычно пустому. Прошлись по полкам, по книгам, стоящим чуть криво, по статуэтке. И наконец опустились на пол — где несколько листов, исписанных его собственным мелким, убористым почерком, лежали в беспорядочной россыпи, некоторые — мятые, с загнутыми уголками, точно их сбросили одним широким, нетерпеливым жестом. Накахара обернулся. Его голубые глаза наконец встретились с взглядом доктора, и на секунду, на одну короткую секунду, между ними повисло молчание, густое и тяжёлое, как предгрозовой воздух. Чуя смотрел на него — пристально, изучающе, буравя взглядом, словно пытался прочесть что-то на его лице и искал в его глазах ответ на вопрос, который не решался задать вслух. Потом — отвёл глаза первым, тряхнул рыжей чёлкой и решил объясниться, прежде чем молчание стало бы невыносимым. — Я хотел приготовить вам мини-сюрприз, — произнёс он беспечно. — Но весь стол был завален этими бумагами. Так что… пришлось по-своему это убрать. — Поэтому ты смахнул всё на пол? Чуя… я же просил… Фраза осталась незаконченной из-за резко вытянутой руки. Это произошло завораживающе медленно, специально, чтобы произвести впечатление. Вокруг ладони Чуи вспыхнула красная аура. Бумаги на полу зашевелились. И одна за другой плавно начали подниматься в воздух, окружённые мерцающим свечением. Белые листы парили в красном ореоле, выстраиваясь в аккуратную стопку, а потом, повинуясь едва заметному движению его пальцев, плавно поплыли через комнату и один за другим опустились на полку большого деревянного шкафа. Красное свечение угасло. — Так лучше? — спросил Чуя, в его голосе мелькнула тень самодовольства. — Что с твоими запястьями? — перебил его Мако. Про рану на ладони он решил промолчать. Чуя остановился. Движение его было резким, не в смысле скорости, а в смысле внезапности. Он просто замер. Забинтованные запястья были надёжно спрятаны или, по крайней мере, должны были быть надёжно спрятаны под длинными рукавами кофты. Чуя специально выбрал её: слишком большую для него, с рукавами, доходящими почти до костяшек пальцев, именно для того, чтобы скрыть бинты. Он был уверен, что Мако не заметит. Но сегодня Мако был чересчур наблюдательным. Он невольно опустил руки вниз, вдоль тела, пряча запястья в складках ткани. — Увлёкся, — бросил Чуя коротко и тут же, не давая Мако возможности задать следующий вопрос, переключился: — Какой чай будете? — Я? Я не буду. — Почему? — Я-я… — Мако запнулся. Начал фразу и тут же споткнулся о собственные слова. Его пальцы нервно дёрнулись — он сцепил руки перед собой, потом расцепил, потом снова сцепил. — Я устал. Хочу отдохнуть. И честно… я без понятия, почему ты здесь… — Удивляетесь? — Чуя чуть склонил голову набок, и рыжая чёлка скользнула по его лбу, прикрыв один глаз. Уголок его губ дрогнул. — Как всегда решил навестить вас. Ничего нового, Мако-сан. Ничего такого, чего бы вы уже не видели. Так какой чай будете? Он пытался споймать взгляд Мако, наклоняясь чуть в сторону, заглядывая снизу вверх, как кот, который трётся о ноги хозяина, пытаясь обратить на себя внимание. Но доктор упрямо не смотрел на него. Его глаза метались от стены к стене, от пола к потолку, только бы не встретиться с этим пронзительным голубым взглядом, только бы не увидеть в нём то, что он боялся увидеть. Тишина повисла между ними — тяжёлая, звенящая, наполненная всем тем, что не было сказано. А потом Мако произнёс: — Сенча. Чуя довольно улыбнулся и развернулся к кухонному гарнитуру, потянувшись к верхней полке. Пальцы нащупали жестяную банку, тёмно-зелёную, с выцветшей этикеткой, на которой тускло поблёскивали золотые иероглифы, и аккуратно сняли её с полки. Щелчок кнопки — и чайник ожил. Сначала едва слышно загудел, потом зашипел, набирая силу, и вода внутри него начала тихо, сосредоточенно закипать, наполняя маленькую кухню тонким паром. Мако стоял позади, чуть в стороне, у самого входа в кухню, и смотрел на спину Чуи, а после случайно чуть ниже, к оголённой пояснице. Потом оглянулся назад, быстро, воровато, как будто проверяя, не наблюдает ли кто-то за ним самим, и неловко сел за стол. Стул скрипнул под его весом. Мужчина положил руки на столешницу, потом убрал, потом положил снова — не находя им места, не находя удобного положения собственному телу. Его тяжёлый взгляд сверлил спину Накахары: лопатки, проступающие сквозь тонкую ткань кофты, рыжие волосы и движения его рук, перебирающих посуду. Всё происходящее казалось ему чем-то за гранью реального. Не сном — нет, сны не бывают такими осязаемыми и в них не пахнет сенчей. Это было что-то иное, скорее сюрреалистичный кошмар наяву. Мако чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, в том месте, где рёбра смыкаются над солнечным сплетением, растёт и ширится нечто удушливое, отчаянное желание бежать. Не просто уйти в другую комнату, не просто отвернуться — а бежать по-настоящему, далеко, туда, где нет этого мягкого света, этого запаха чая, этого рыжеволосого парня с забинтованными запястьями. Спрятаться где-нибудь и забыться. Забыть обо всём. Перестать быть. — Почему вы не отвечали на сообщения? Чуя развернулся через плечо, держа в каждой руке по кружке. По сравнению с тем, что творилось в голове доктора, голос парня звучал спокойно и буднично, с этим нарочитым, игривым «вы», которое Накахара использовал только с Мако. Он аккуратно опустил кружки на стол. Курасаве показалось, что его пальцы задержались на фарфоровой ручке на секунду дольше, чем было необходимо. — Работал, — односложно ответил Мако. — Впрочем, как и всегда. Повисла крошечная пауза, не больше полувздоха, и он поспешно дополнил, словно испугавшись тишины, которая могла заполнить эту паузу чем-то неудобным: — А у тебя как дела? Чуя уселся напротив и обхватил кружку обеими руками, согревая ладони о горячий фарфор. Его взгляд медленно скользнул по лицу доктора. Глаза Мако метались. Не просто бегали — а именно метались, как загнанные зверьки в клетке, перескакивая с предмета на предмет, скользя по стенам, по столу, по кружке, по собственным пальцам — куда угодно, лишь бы не встретиться с голубыми глазами напротив. Лишь бы избежать прямого контакта. Чуя всё это видел. Считывал. Запоминал. Но — промолчал. — Всё хорошо, — произнёс он наконец. — Хожу хвостиком за мадам Жазэль. Из угла в угол, с утра до вечера, как привязанный, — он отпил чая — маленький, осторожный глоток, обжигающий кончик языка. — Зарплату, кстати, повысили. Причём — намного. Настолько намного, что я даже переспросил, не ошиблись ли они. Мако кивнул. Он поднёс кружку к губам и хлебнул, обжёгшись и едва заметно дёрнувшись от боли, но не подав виду. — Портовая мафия затихла, — продолжил Чуя. — Говорят, у них проблемы с русскими. Мако снова кивнул. — Мадам Жазэль в хорошем самочувствии? — Да. Даже слишком. Чуя отвернулся к окну. За стеклом, покрытым тонкой плёнкой конденсата, моросил снег. — Есть ли ещё какие-то новости? — спросил Мако. — Про Портовую мафию? — уточнил Накахара, повернувшись обратно. От такого вопроса пальцы Мако сжались на чашки сильнее, чем требовалось. — Нет, — голос Курасавы чуть дрогнул. — В общем. «В общем». Чуя знал эту манеру — задавать размытые вопросы, чтобы не формулировать конкретные, потому что конкретные вопросы требуют конкретных ответов, а конкретные ответы иногда бывают такими, которые невозможно вынести. — Не знаю, — честно ответил Накахара, пожав плечом. — Знаю только то, что в ближайшее время сюда начнут стекаться иностранцы. Конкуренция станет невозможной. Так что… Йокогаму ждёт кровь. Мако опустил взгляд. Его глаза остановились на поверхности чая в кружке — тёмной, маслянисто поблёскивающей в свете лампы. — Да… Мои знакомые говорили… что нужно поскорее валить отсюда. Пока не стало поздно. — Валить как последний трус? — Иногда лучше быть трусом, чем трупом. Чуя хмыкнул. Он отпил чая и поморщился: слишком горячий. Обжёг нёбо. Язык онемел, и вкус на секунду пропал, уступив место тупой, ноющей боли. Снова тишина. — Вы не знаете, куда пропал Кайто? В последнее время от него ни слуху ни духу. Как в воду канул. Раньше хотя бы звонил иногда… а теперь ничего. Вопрос ударил Мако ощутимо. Он поперхнулся чаем — горячая жидкость попала не в то горло, и он закашлялся, тихо, сдавленно, прижимая тыльную сторону ладони ко рту и пытаясь одновременно откашляться и собрать мысли в кучу. Мысли, которые и без того были рассыпаны по полу его сознания, как те бумаги, которые Чуя сбросил со стола. — Кайто… — он выдавил это имя с трудом. Сглотнул. — Кайто в отпуске. Ситуация с Юан его… сильно подкосила. — Подкосила? — Чуя хмыкнул — А как тогда себя чувствует Юан? Вопрос был задан просто. Мако поставил кружку на стол. — Чуя. Нам не стоит обсуждать чужие семейные драмы. — Ну конечно… — протянул он. — Я не хотел бы это обсуждать. — Ладно, — сказал Накахара. Чуя молча перевёл взгляд в размышлениях. Потом моргнул, тряхнул головой, едва заметно, сбрасывая с себя секундное оцепенение, и повернулся обратно. — Что за пациенты сегодня были? Новая тема. Новая попытка. Новый камешек, брошенный в воду — полегче, поосторожнее, чтобы круги на этот раз были не такими большими. Мако сглотнул. Кадык на его тонкой шее дёрнулся вверх-вниз. Пальцы доктора начали выстукивать по краю кружки частую, аритмичную дробь. — Да один старик, — начал доктор, и голос его чуть оживился. — Противный. Даже не противный — поехавший. Совершенно, абсолютно, клинически поехавший. С простреленным насквозь бедром… — он покачал головой, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на изумление, — сквозная огнестрельная рана, Чуя. Входное и выходное отверстие, повреждение мышечной ткани, обильное кровотечение — и этот безумец каким-то образом смог доковылять два квартала до дома. Два квартала. Пешком. С дырой в ноге. — Неужели это тот Ватанабэ-сан? — спросил Чуя. — Тот самый, из связных Шрамов? Голос прозвучал иначе — тише и осторожнее. Взгляд Чуи, до этого блуждавший между кружкой и окном, медленно переместился на лицо Мако. Голубые глаза едва заметно сузились, в них залегла тень чего-то, чему он не решался дать название. Мако замер. На его осунувшемся лице на миг отразилась работа мысли. Обычный человек не разглядел бы этой паузы, но Чуя заметил всё: и остекленевший взгляд, и то, как пальцы на кружке внезапно оборвали свою нервную дробь. Тишина длилась всего мгновение. — Угадал, — сказал Мако и криво улыбнулся. Секундная заминка — и Чуя рассмеялся. Сначала глухо, сдавленно, будто звук рождался где-то глубоко в груди и с трудом проталкивался сквозь зубы. Плечи мелко задрожали. Наконец он фыркнул, не выдержал, и смех хлынул на свободу. Запрокинув голову, Чуя глотнул чая — и тут же поперхнулся. Звонкое веселье мгновенно сменилось мучительным, надсадным кашлем. Мако уже хотел подорваться со стула, готовый помочь, но тот выставил вперёд раскрытую ладонь в резком, категоричном жесте. Мако подчинился и осел на место. Чуя кашлял долго, до хрипа. Лицо его опалило жаром, краска поднялась от шеи к самому лбу, сравнявшись по цвету с рыжими волосами. В уголках глаз выступили слезы. — Чуя?.. — обеспокоенно позвал Мако, не соображая, что послужило причиной для смеха. — Я просто… — Накахара попытался заговорить, но кашель снова перехватил горло, скрутив его изнутри, и он прижал кулак ко рту, пережидая приступ. Наконец откашлялся и договорил, всё ещё чуть задыхаясь: — …вспомнил его тупое выражение лица, когда он узнал, что я эспер. Помните? — Не всматривался я в его лицо… — протянул Мако задумчиво. — Но у него всегда было… специфическое выражение физиономии. Чуя широко улыбнулся. «Ватанабэ-сан мёртв уже как четыре месяца. Простреленное бедро? Он давно уже сгнил в могиле». — Да… специфическое, — тихо повторил он, вытерая уголок глаза тыльной стороной ладони. — К слову, у твоей мадам Жазэль тоже специфическое выражение лица. — Это называется обколотое ботоксом. — Надеюсь, ты не говорил ей этого прямо. — Не надейтесь. Она мне за это влепила пощёчину. — И поделом тебе, — Мако позволил себе хмыкнуть. — Этого ещё мало. Но, видимо, она всё равно тебя терпит. Ты всегда знаешь, как выходить сухим из воды, Чуя. — Думаете? — Да. Твоя способность вытащит тебя из любого говна. Вряд ли она тебя или кто-нибудь другой убьёт. Чуя чуть наклонил голову, не понимая, почему их тема разговора так резко повернула в совсем другую сторону. Но доктор, погрузившись в собственные размышления, продолжил: — Ты слишком драгоценен для той же Жазэль, — Курасава сказал это так, будто уверял в этом самого себя. — Для любого ты бы имел ценность. Да и не глупый ты пацан. Слово «ценность» осталось висеть в воздухе. Чуя молчал. Одну секунду. Две. Три. Его лицо не изменилось — та же лёгкая полуулыбка, тот же прищур. Но пальцы правой руки, скрещённой на груди, медленно вдавились в предплечье левой — туда, где под тканью были бинты. — А для вас я имею ценность? Мако посмотрел на него. — Конечно имеешь, — его взгляд мгновенно метнулся к кружке. Чуя почувствовал, как запястья зачесались с новой, невыносимой силой, а к горлу подступила знакомая вязкая тошнота, от которой перехватывало дыхание. Он сглотнул, пытаясь загнать её обратно. — Вы тоже. — Что? — Вы тоже имеете для меня ценность, Мако-сан. Он произнёс это тихо, но твёрдо, вкладывая в каждое слово столько искренности, сколько мог себе позволить. Курасава натянуто улыбнулся. — Знаю. Чуя попытался повторить его улыбку, старательно растягивая губы, хотя вышло у него не лучше. Две кривые, неуклюжие улыбки, повисшие в воздухе друг напротив друга. Он поднялся со стула и заправил выбившиеся рыжие прядки за уши привычным нервным жестом. — Извините, мне нужно уже идти. — Уже? — спросил Курасава, поднимаясь следом. Вопрос прозвучал скорее ради приличия, как дань этикету, нежели как выражение настоящего сожаления. Он не был разочарован этой новостью. Напротив, на его лице проступило нечто совершенно противоположное: яркое, почти осязаемое облегчение, которое он даже не пытался скрыть. Словно долгое, мучительное напряжение наконец отпустило его тело, и он мог позволить себе выдохнуть. — Да. Нужно будет кое-что сделать для Жазэль на завтра. Не хочу снова быть отчитанным. Чуя направился к выходу, шагнув в полутёмный коридор. Он потянулся за своей курткой, висевшей на крючке у двери, и принялся торопливо натягивать её на плечи, путаясь в рукавах. Доктор последовал за ним, но остановился в дверном проёме, упёршись плечом о стену. Он молча наблюдал за тем, как собирается парень, и в этом молчании копилось что-то тяжёлое, что-то, что искало выход и никак не могло его найти. — Ты… — он запнулся. Слова застряли где-то в горле, цепляясь друг за друга, спутываясь в клубок, который он мучительно пытался распутать. — Помнишь завтрашнюю дату? Чуя замер. Его пальцы остановились на молнии куртки. — Завтра день рождения вашей дочери. Мако выглядел так, будто стоял перед казнью. Его взгляд метался из стороны в сторону, не в силах задержаться ни на одной точке. Дыхание сделалось странно тяжёлым, хриплым, будто воздух стал гуще и отказывался проходить в лёгкие. Руки подрагивали в каком-то нервном, судорожном припадке, и он не мог совладать с ними, как бы ни старался. Накахара отвёл глаза. Куда угодно. На стену, на пол, на собственные ботинки. Только не на него. Потому что не выдержит. — Придёшь завтра? — решившись наконец, произнёс Мако. Он так и не посмел поднять взгляд, словно боялся увидеть отказ в чужих глазах раньше, чем услышит его. Чуя улыбнулся. На этот раз по-настоящему. Тепло и просто, без натянутости и притворства. — Конечно приду! Входная дверь открылась, впустив в квартиру полоску тусклого коридорного света. Парень театрально помахал рукой, широко и размашисто, словно уходил не до завтра, а уплывал на другой континент, и скрылся за дверью. Замок щёлкнул, отрезая его от этого пространства. Мако остался у стены. Ноги перестали держать. Медленно, бесшумно он сполз спиной по стене, обои царапнули лопатки сквозь ткань рубашки. Его пальцы вцепились в собственные волосы, сжимая пряди так, что побелели костяшки. Лоб уткнулся в колени, и он замер в этой позе, скрючившись на полу собственной прихожей. Ни звука, ни всхлипа. Только тяжёлое, рваное дыхание, глушащее в ткани собственных брюк. Квартира погрузилась в тишину.

***

«Я знаю. Вот и всё, наверное, вот и всё, что я могу сказать — я знаю. Я знаю, может, час, может, три, пять, я не считал, потому что какая разница, когда именно ты понимаешь, что всё было ложью, важно только, что ты это понял и теперь это внутри тебя и оно никуда не денется. Мако. Я даже имя это писать не хочу, но я его написал, и рука не дрогнула, хотя должна была, наверное, должна была, потому что это имя значило для меня больше, чем я сам когда-либо значил для себя. Я знаю его как самого себя. Каждый взгляд, слово, действие. Он знал это. Он знал и всё равно. Всё равно. Я не могу написать слово «предал» так, чтобы оно выглядело достаточно большим, тяжёлым, потому что оно не вмещает того, что я чувствую, оно слишком маленькое, аккуратное для того, что он сделал. Или делает. Или собирается. Какая разница, какая теперь разница — я знаю и я ничего не сделаю. Это не слабость. Или слабость. Мне всё равно как это называть. Запястья опять. Я расчесал их до мяса ещё вчера, и они как кости ломятся и ломятся, а потом я содрал корку и они снова кровят, и они чешутся, господи, они чешутся так, будто под кожей что-то живое, что-то, что хочет наружу, и я чешу и чешу и знаю, что нельзя, но не могу остановиться, потому что зуд — это единственное, что я чувствую снаружи, а внутри — внутри горит. Не как огонь, нет, огонь это слишком красиво. Я бы хотел не знать. Я бы отдал всё чтобы не знать. Я бы отдал всё чтобы вернуться в тот день когда он положил мне руку на плечо и сказал что я справлюсь, и я ему поверил, я ему поверил как никому в жизни, потому что мне больше некому было верить. Я бы хотел быть тем идиотом который смотрит на него и видит — что? Чуя, что? Я не видел в нём Верлена, хотя у меня была потребность ощутить присутствие боли в моём теле. А что видел? Видел что? Не скажу. Сам себе не скажу и никому не скажу и не напишу. Но я знаю. И теперь я не могу не знать. Нельзя развидеть. Нельзя забыть. Нельзя сделать вид что тебе не показали изнанку всего что ты считал настоящим. Они все врут. Все. Каждый. Я смотрю на них и вижу как двигаются их губы и слышу слова и знаю что за каждым словом ничего нет, пустота, гнилая чёрная пустота, и они улыбаются, и я улыбаюсь в ответ, потому что а что мне ещё делать. Что мне делать. Встать и сказать — я знаю? И что потом? Ничего потом. Ничего. Так и должно быть. Это моя судьба, если в это можно верить, если хоть во что-то ещё можно верить — я верю в это. Что так и должно быть. Что я для этого здесь. Что меня для этого нашли, для этого подобрали, для этого кормили из рук — чтобы потом. Чтобы потом что? Что? Поздно. Всё уже поздно. Было поздно ещё до того, как я узнал. Было поздно в тот момент, когда я решил, что кто-то может быть на моей стороне просто так, без причины или выгоды. Было поздно, когда я родился, наверное. Пусть будет так. Как? Вот так. Спокойной ночи».