Nicotine

Пальцы непроизвольно сжимаются, сминая льняную бумагу. Горло неприятно жжет, а голова начинает легко кружиться, когда нос забивает запах табака — сладковатый, с едва различимыми нотами древесины и земли. Чувство эйфории практически сразу сменяется непреодолимой тошнотой, и парня едва не выворачивает наизнанку. Сердце опасно угрожает пробить грудную клетку, но Джон продолжает отравлять организм с незавидным для этого упорством. Шатен заполняет ядом легкие лишь с одной целью — почувствовать пьянящее умиротворение, но с каждой новой затяжкой нервозность в его движениях проявляется все отчетливее. Нарастающее беспокойство отражается в дрожащих пальцах пропорционально количеству потребляемого никотина, заставляя парня сдаться и бессильно опустить голову на сложенные на перилах предплечья. Пальцы невольно разжимаются, когда входная дверь неожиданно распахивается, а на крыльце возникает чья-то фигура. Вовремя подхваченная ветром, сигарета улетает куда-то в сторону леса, и Джон неудовлетворенно вздыхает — эта была последней. — Джон, — голос Линча звучит устало, отчего на душе становится тягостно, — я тебя везде ищу. Ты что тут забыл? — Свежим воздухом подышать захотелось, — не задумываясь, отмахивается шатен, с трудом подняв голову. Тупая боль в висках расходится легким жаром по телу, и Джон практически убежден, что его голова вот-вот лопнет под натиском накрывшей симптоматики. Курение само по себе занятие сомнительное и не в меру вредное, но курение на голодный желудок — издевательство над организмом за гранью здравого смысла. — Давай закажем пиццу, — мямлит Джон из-за чего ловит на себе подозрительный взгляд. — Ты в порядке, приятель? — спрашивает темноволосый осторожно... или неуверенно — соображает Джон с трудом, поэтому сразу разобрать не получается (да и не важно это). — С утра ни крошки во рту не было, — слабо оправдывается парень. — У тебя в холодильнике мышь повесилась, хоть бы консервами какими запасся. А лучше закрывашками... мм, помидорчики. Джон притворно мечтательно закатывает глаза. Ни о каких консервах и «помидорчиках» думать не хочется вовсе. Аппетита нет, и шансов, что он появится в ближайшее время — тоже. — Да, ты прав. Перекусить стоило бы, — легко соглашается Линч, чему шатен невообразимо благодарен. Либо его друг на деле о чем-то догадывается, но, старясь избежать неловкости, молчит, либо он и впрямь слеп, раз не может разглядеть, что творится у него под носом, — Джона это не волнует. Пока мысли Линча остаются всего лишь мыслями, а неозвученные догадки витают в воздухе не слишком явно, шатен может дышать спокойно. — Заплатишь за пиццу? — Почему я? — вопросом на вопрос отвечает Линч, на что шатен лишь разводит руками. — Потому что я платил в прошлый раз. «А еще я спустил все оставшиеся деньги на сигареты», — мог бы добавить Джон, но тогда ему пришлось бы признаться в том, в чем признаваться не хотелось совершенно. Он пристрастился к курению не так давно — всего пару месяцев назад. Впервые вдохнув губительный яд в легкие, он еще пытался убедить себя, что это ненадолго: «просто попробую», — но это злосчастное «просто попробую» слишком быстро переросло в равнодушное «мне все равно нечего терять». — Ладно, — сдается Линч. — Пошли в дом, холодно.

***

Снег хлопьями оседает на растрепанную шатеновую макушку, пока Джон, скорчившись, подкидывает воробьям семечки. Мешки под его глазами скрыты за едва ли прозрачными очками, а дрожь в пальцах легко объясняется утренней прохладой, даже если причина на самом деле кроется в ином... Ему осталось ровно три недели — не больше, не меньше. По прошествии этого срока, его имя превратится в горькое напоминание о скоротечности жизни на мраморной плите. Время неумолимо бежит вперед, оставляя за собой лишь горечь разочарования. Мысли градом сыпятся на шатеновую макушку, заставляя впериться взглядом в бездушные белоснежные хлопья, едва смешанные с уличной грязью. Джон так ничего и не успел. Что после него останется? Недостроенная дача, кучка недописанных черновиков, да с десяток историй о том, как его необдуманные действия приводили к чьей-то смерти? Паршиво. Была бы у него возможность вернуться в прошлое и прожить жизнь заново... Но то лишь пустые мечтания — такой возможности у него нет. Внезапно дышать становится тяжело. На грудь давит то ли отягощающее чувство вины, то ли накрывающая никотиновая ломка — ни то, ни другое Джона не радует. Голова кружится, и парень оседает на холодный снег, прикрывая глаза и запрокидывая голову назад. Жаль, что Линч не курит. Можно было бы вытянуть по-тихому сигаретку-другую из пачки и избавиться от невыносимого чувства тревоги, которое отзывается теперь ломотой в мышцах. Джон физически ощущает, как его нервная система, взмолившись, требует заполучить хотя бы малую дозу никотина... Но денег на пачку нет. — Джон, ты чего на снегу расселся? Знакомый голос слышится где-то позади, и Джон вынужденно открывает глаза. Небо, застланное светло-серыми облаками, заставляет поежиться от яркого света. Когда Линч останавливается в двух метрах от него, шатен, натянув на лицо хитрую ухмылку, легко смыкает ладонь в кулак и утрамбовывает под пальцами снег, чтобы уже через мгновение запустить получившийся снежок в друга. Быстро подскочив на ноги, он, хихикая подобно напакостившему ребенку, уносится прочь. — Что за... — издалека доносится слабое ворчание Линча, но оно быстро сменяется чем-то иным — парень принимает вызов. — А ну стой, паршивец!

***

Прокручивая в руках небольшую камеру, Джон медленно затягивается, впуская в легкие дым. Сигареты — доступный способ забыться, хотя бы на жалкие три минуты расслабить нервную систему и позволить себе сделать небольшую передышку. С тех пор, как он узнал дату своей смерти, шатен не раз твердил себе о том, что ничего не имеет значения, а могила — логичный конец всему сущему. Но, как бы он не пытался смириться со своей участью, кошки продолжают скрестись на душе и раздирать его сердце в клочья. Ложь самому себе не помогает. Джон хочет жить. Он желает этого настолько отчаянно, что уже третьи сутки не может протолкнуть в глотку ни крошки. Внутренности горят, а во рту все время стоит неприятный кислотный привкус. Запустив запись, Джон некоторое время молчит, собираясь с мыслями. Должен ли он все объяснить? Или это тоже «не имеет значения»? С очередной затяжкой никотин болезненно ударяет в голову, и мысли наконец проясняются. Шатен дрожащей рукой поднимает устройство на уровень глаз. — День... ночь, дорогие друзья, — он невольно запинается, а в его голосе сквозит неуверенность, — с вами я — Джон, — легкие обжигает еще одна затяжка. Курить на камеру после стольких лет ироничной пропаганды против вредных привычек — нонсенс, но заботиться о чужом мнении уже поздно. — И это мое прощание. К горлу подступает предательский ком. Как можно выразить словами то, что он чувствует? Как объяснить подписчикам и... Линчу, ближайшему человеку в его жизни, что ему осталось жить считанные часы? — Я прожил хорошую жизнь, — единственное, что удается выдавить из себя прежде, чем на крыльце вновь появляется он... Черт, не вовремя. Джон успевает впопыхах выключить камеру, но предательская сигарета продолжает тлеть между пальцев. Шатен ловит на себе ошарашенный взгляд Линча, от чего становится не по себе. Он тяжко вздыхает, готовясь к неприятному разговору, и делает последнюю затяжку, прежде чем потушить бычок. — Я... я не знаю, что и сказать, Джон, — в смятении признается темноволосый. — Да-да, сигареты — это зло, «в здоровом теле — здоровый дух» и дальше по списку. Джон пытается отмахнуться от этой темы, но у него не выходит. Взгляд Линча смягчается: в нем нет ни капли укора, лишь легкая тоска, смешанная с искренней заботой. — Просто помни, что всегда можешь прийти ко мне. Мы вместе найдем выход из любой ситуации, приятель. Чужие слова действительно застают врасплох. В них нет ничего особенного, но Джон все равно ощущает себя оленем в свете автомобильных фар. В этот самый момент он впервые задумывается о чувствах Линча, и он... сожалеет. Сожалеет, что появился в жизни этого слишком искреннего и чуткого журналиста. Был бы только способ защитить его от неизбежной травмы... Джон на мгновение прикрывает глаза. Во рту пересыхает, а его собственное сердце неистово колотится. Встать удается с трудом, но он справляется с этим, выуживает из кармана практически полную пачку сигарет и всучивает ее в руки Линчу вместе с камерой. — Ты найдешь, — едва различимо шепчет Джон, заключая друга в крепкие объятия, — обязательно найдешь. — Можешь повторить? Я тебя не расслышал. Шатен стискивает парня лишь сильнее, на что тот непроизвольно шипит. — Эй-эй, приятель! Ты мне сейчас ребра сломаешь... У него... у них практически не осталось времени, и Джон едва сдерживается, чтобы не выплеснуть накопившиеся за все это время чувства и не разрыдаться прямо на чужом плече. Но он держится. Держится, потому что понимает: Линчу придется еще хуже...

***

Пальцы непроизвольно сжимаются, сминая льняную бумагу. Горло неприятно жжет, а голова начинает легко кружиться, когда нос забивает запах табака — сладковатый, с едва различимыми нотами древесины и земли. Ядовитый дым, проникая в легкие, наполняет тело неестественным теплом. Сердце неистовствует, а взгляд медленно скользит по надгробной плите. Линч затягивается дымом не спеша, подавляя тошноту и игнорируя легкое головокружение. Небольшое недомогание — мелочь, и уж точно не имеет значения. Не теперь. Со смерти Джона прошло уже несколько месяцев, и эмоций практически не осталось. С его уходом жизнь стала блеклой, а дни теперь тянутся неестественно долго. Линчу тяжело. Рвение к жизни уже едва не иссякло. С уходом друга даже мысли о спасении Земли больше не имеют той прежней сакральной значимости, и Линч сам не понимает, почему до сих пор не сдался. Практически полная пачка сигарет падает близь искусственных цветов. Парень с минуту вглядывается в холодную землю, а затем оседает следом. Беспокоиться о возможной простуде смысла уже нет, а последствия курения кажутся шуткой при каждом неосторожном взгляде на незамысловатую эпитафию: «Мы вместе»...