Твоя гордость

Молчание начинает затягиваться, и от этого становится даже как будто бы легче, но внезапно голос Этери нарушает его, и мне приходится снова брать себя в руки. — Просто понимаешь… Ну поговорим мы, вспомним все былое, — с откровенным презрением к прошлому произносит Тутберидзе, — только смысл в этом какой? Чтобы я предъявляла тебе претензии, а ты оправдывалась? Как разговор, который происходит сейчас, решит то, что случилось пять лет назад? — серьезным тоном задает свои вопросы блондинка. — Жень, я, правда, уважаю твое мужество, ценю твои извинения, но разве мы можем что-то изменить на уровне прошлого? — А зачем нам что-то менять на уровне прошлого? Я, правда, не понимаю. Мы сейчас живем в настоящем, надо думать о том, как нам его сделать лучше. — Знаешь, это тебе легко говорить такие вещи, потому что ты не сидела в моей шкуре никогда, — произносит Этери с ноткой обиды в голосе, и в этот момент я понимаю, что мне наконец-то удалось привести ее в нужное состояние. — Понимаешь, когда ты ушла, я очень сильно разочаровалась в жизни. Да, безусловно, и не такие ситуации случаются между людьми, но ведь когда я говорила, что ты — самый важный человек в моей жизни, я не врала. Ты была вроде бы подростком, но голова у тебя работала далеко не как у ребенка. Мне кажется, когда тебе исполнилось семнадцать, я окончательно перестала видеть в тебе маленькую девочку. И я все время думала, что ты понимаешь меня так, как никто другой. Что ты чувствуешь меня так, как ни один человек вокруг. Мне было сложно не выделять тебя для себя. Это было просто невозможно. И у меня даже сомнений не было в том, что однажды что-то может измениться. Но потом начался сезон перед Олимпиадой, и ты резко стала отдаляться без объяснения причин. Ты хамила мне на ровном месте, избегала общения, целенаправленно не попадалась мне на глаза, а я просто не понимала, почему так происходит и за что мне вообще хвататься. С одной стороны от меня — серьезная подготовка перед Олимпиадой и две ученицы, которые должны показать лучшие результаты в мире, причем одна из них еще и с травмой, твою мать. С другой стороны — Федерация, которая давила на меня и делала мне мозги каждый божий день из-за того, чтобы я «правильно распределила силы команды, которая едет на Олимпиаду». А с третьей — мои же обещания тебе о том, что я сделаю все возможное для того, чтобы ты полноценно состоялась в спорте. Вокруг меня была херова туча проблем, и я осталась с ними одна. От меня всем были нужны только результаты. И никто не думал, какой ценой мне обходился чертов квест по удовлетворению каждой из сторон. Наверное, тогда моей ошибкой было то, что я ждала от тебя прежней взаимности. Ведь я думала, что мы как-то поймем друг друга даже в таких непростых вопросах. Я как никогда нуждалась в твоей поддержке и в твоем принятии, потому что мне просто не к кому было больше идти, — сквозящее сквозь весь монолог Этери отчаяние вновь делает мое лицо мокрым от слез: одно дело — просто понимать умом, что ты когда-то сделал человеку больно, но совсем другое — слышать от него его же интерпретацию событий. Это и больно, и страшно, и стыдно одновременно. — А потом случаются результаты Олимпиады, которые не приносят собой абсолютно никакого счастья. И я, конечно же, где-то в глубине души понимала, что меня ждут последствия в виде твоих протестов, истерик, даже игнора какое-то время. Но, клянусь, я даже не могла подумать о том, что ты просто возьмешь и молча уедешь. В моей картине мира мы были настолько близки, что такой исход событий я просто не могла предвидеть, даже несмотря на то, что ты целенаправленно отдалялась от меня, и я это прекрасно понимала. А потом у меня началась совершенно другая жизнь. И она стала гораздо сложнее, чем все, что было до Олимпиады. Каждое новое слово Этери вызывает во мне невыносимые муки. Продолжая тихо утопать в своих слезах, я беру блондинку за руку, будто бы неосознанно пытаясь забрать часть ее боли себе. Несмотря на сложность момента, она не одергивает мою руку, но при этом и не сжимает ее крепче. — И я еще раз повторю, что уважаю твое мужество, ценю извинения, но я даже не представляю, как можно закрыть глаза на то, что было. Да во мне места живого не было тогда, — с отчаянием произносит блондинка, от чего я зажмуриваю глаза. — Я все помню, Жень. Как вчера все это было. И ты прекрасно знаешь, что у меня есть одна очень сложная черта: я не умею забывать, а следовательно, и не могу простить до конца. Я, может, и была бы рада научиться жить по-другому, но не могу. Да, меня это до сих пор задевает, поэтому я, как ты говоришь, пизжу об этом в своих интервью, — грустно улыбается Этери. — И это не делает меня лучше, конечно же. Я просто за это время так и не научилась реагировать на вопросы о тебе по-другому. Слова блондинки звучат для меня как приговор, который не подлежит обжалованию. Я не могу заставить ее простить меня, я не могу заставить ее поменять ко мне отношение, а самое главное — я никогда не смогу заставить ее испытывать ко мне те же чувства, что и раньше, и никогда не смогу вернуть то, что закончилось, даже не начавшись. Поднимаю опухшее от слез лицо вверх и делаю глубокий вдох, чтобы обсудить самую главную тему, ради которой начинался сегодняшний разговор, и поставить финальную точку в нашей истории. — Я знаю, что поступила, как предатель, как настоящая сволочь, — сквозь зубы процеживаю я. — И я понимаю, что очень сложно найти мне какое-либо оправдание. Мой поступок невозможно забыть, но я просто хочу, чтобы ты знала, что… — не сумев сдержать очередной прилив слез, я снова громко всхлипываю и мысленно отвешиваю себе смачный подзатыльник за разведенную драму. — Да что ж это такое-то, блять? Я смогу сегодня договорить без своих соплей или нет?! Ужас какой-то, — ругаю себя вслух, будто бы оттягивая самые важные слова. — В общем-то да, мы никогда об этом не говорили, никогда не обсуждали, но это все равно не мешало нам чувствовать друг друга по-особенному. Ну мне так казалось, по крайней мере. Я не знаю, может, с твоей стороны все выглядело иначе, конечно, но я хочу, чтобы ты знала самое важное, — нахожу в темноте своими глазами глаза блондинки и делаю контрольный выстрел в наше будущее, — и пусть в это будет сложно поверить, но я очень сильно любила тебя, и… — я не успеваю договорить, потому что блондинка меня тут же перебивает, словно боясь услышать продолжение моих мыслей. — Я знаю, Жень, — почти шепотом отвечает тренер, не подтверждая при этом некогда имевшиеся чувства ко мне со своей стороны. — Именно это у меня и не укладывалось в голове, когда ты ушла. Поэтому я начала убеждать себя, что я сама себе что-то надумала. И у меня даже как будто бы получилось, представляешь? — Это ужасно, Тери. Это все ужасно… Я понимаю, что любящий человек никогда в жизни так не поступит, но, клянусь, я до сих пор не понимаю, что на меня тогда нашло. — Не нужно оправдываться, я прошу тебя. Это все равно ничего не изменит, а цели вызвать в тебе чувство вины у меня не было. — Я просто хочу, чтобы ты знала: все, что было с моей стороны, — это было искренне и по-настоящему. Если бы я только могла проследить тот момент, когда Олимпиада вытеснила во мне все человеческое, я бы обязательно это сделала. Просто… Тогда я думала, что ты поймешь меня, что ты подождешь, пока я наиграюсь в беготню за медалью, ведь такой шанс бывает только раз в жизни. Я была очень глупая, пойми… Я верила, что у нас с тобой одна общая цель — это Олимпийское золото, которое должно стать моим. Я думала, что ты никогда не сможешь не сделать на меня основную ставку. Что бы ты не говорила, но я все-таки была подростком. И меня закрутила вся эта материальная чушь. Я, сама того не замечая, начала упускать то, что было для меня важнее всего на свете. Да, господи, ты бы знала, как сильно я боялась тебя потерять, как сильно я боялась разрушить все то хрупкое, что было между нами. Да, и при этом я решила, что мы обе должны хотеть одного и того же. Я все решила за нас, поэтому так сильно обиделась, когда ты вывела Алину из юниоров, когда ты дала ей более сложный контент. Верила ли я, что все делаю правильно, когда уходила от тебя? Конечно, верила. Думала ли я тогда о твоих чувствах? Честно — нет. Я считала, что ты должна была меня понять и сделать все для моей победы. И я еще долго продолжала так думать, но потом ведь я вернулась… — Да, ты вернулась. Но ты сделала это, потому что в тот период жизни так было удобнее тебе, а не потому что ты что-то осознала. — Да даже если и так, это не отменяет того факта, что я думала о тебе все это время. К тому же, обман Федерации тем, что ты просишь о моем возвращении, сыграл ключевую роль в моем переезде из Канады. Как видишь, их махинация удачно сработала, — усмехаюсь я. — Знали, на что давить… — Она не обманула, — тихо произносит Этери. — Что?! — опешив от шока, спрашиваю я. — Федерация не обманывала тебя. Я действительно просила их, чтобы они поспособствовали твоему возвращению. — То есть позавчера ты назло сказала мне, что не делала этого? — Ну вроде того. — И почему я даже не удивляюсь таким приколам с твоей стороны?.. — Наверное, потому что хорошо меня знаешь. — И то правда… Но я все равно в шоке, — пытаясь осознать сказанное блондинкой, я замолкаю на какое-то время. — Охереть, ты просила, чтобы я вернулась… Я сейчас как будто бы проживаю эту мысль заново. Но почему? Почему ты просила, чтобы они уговорили меня вернуться? — Я не знаю, что тебе ответить, — произносит блондинка, очевидно, сильно жалея о том, что раскрыла правду про Федерацию. — Или знаешь, но просто не хочешь, — делаю логичное умозаключение я. — Просто я немного не понимаю тебя, правда. Сначала ты говоришь, что память о прошлом не стирается, и ты не можешь меня простить. Но сейчас я все-таки я узнаю́ про Федерацию. А еще ты подвозишь меня до дома после моего ебанутого концерта в твоем кабинете, предлагаешь заниматься в твоем ЦФК и сама, а не через помощников, скидываешь мне расписание. Как будто бы это не совсем логично… — Ну слушай, а ты дохера логичных вещей в жизни сделала? — резко заводится блондинка. — Может быть, логично поступила, когда ушла, но при этом вроде как любила, а потом вообще вернулась, как ни в чем не бывало? — Но ведь ты совсем разные вещи сравниваешь, — тихо говорю я, чтобы не злить блондинку еще сильнее. — Жень, давай еще раз проясним: не надо искать скрытые смыслы там, где их нет, — отрезает Этери. — О, ну что-то похожее я уже сегодня слышала. Давай ты что-нибудь другое придумаешь? — ухмыляюсь я. — Этери, ты, может быть, так и не поняла, но моя цель — не обнажить твои слабости и не распять перед собой, а честно поговорить и… — И эту фразу я тоже уже слышала от тебя сегодня. И не один раз. Так что давай ты тоже что-то другое уже начнешь вещать, окей? Мне кажется, что мы скоро начнем ходить вокруг да около. Я серьезно не понимаю, для чего и почему мы сейчас сидим и обсуждаем все это. — Да потому что я люблю тебя, дура, до сих пор, — нервно произношу я и резко хватаю блондинку за плечо, грубо притягивая к себе. Меньше чем через полсекунды ее лицо останавливается в паре сантиметров от моего, и я ощущаю ее тяжелое дыхание. Не давая Этери опомниться, я силой впиваюсь в ее губы настойчивым поцелуем, раскрывающим всю палитру моих чувств к ней. Она сдается под моим натиском в ту же секунду и покорно принимает действующие правила. Совершая усилие не задохнуться от нахлынувших эмоций и не перейти к более откровенным действиям по отношению к блондинке, я прижимаю ее к себе еще сильнее и слышу, как она издает сдавленный стон. Полностью растворяясь в новых ощущениях, я так же грубо перехожу губами к ее шее, от чего Этери запрокидывает голову еще сильнее, чтобы дать волю моим действиям. Оставляю языком на женской шее несколько влажных дорожек, и победное «все-таки сдалась» в то же мгновение проносится в моей голове, но… как оказывается, очень зря. Еще через пару секунд Тутберидзе резко отстраняется от меня со взглядом, выражающими тотальное недоумение, а я начинаю чувствовать себя тупоголовой стервой, которая так и хочет бросить сидящему напротив человеку что-то из серии: «Только не говори, что тебе не понравилось». С усилием сдерживая свое остроумие при себе, я продолжаю молча смотреть на блондинку и нервно ждать, что произойдет дальше. — Нет, это уже лишнее. Я не могу так, Жень, — приходя в себя, сбивчиво произносит Этери, вызывая своими словами мой нервный смешок. — Давай, наверное, на этом завязывать с нашими разговорами. По-моему, уже перебор. — Да разве я могла ожидать от тебя чего-то другого?! — восклицаю я, закрывая лицо руками. — Понимаешь, я бы не лезла тебе в душу, если бы чувствовала с твоей стороны эмоциональную непричастность к нашей истории. Но я же знаю правду, я ее чувствую, блять, каждым атомом своего тела. А самое страшное знаешь что? Что теперь ты бежишь. Но бежишь ты вовсе не от меня. Ты бежишь от себя, — приблизившись к лицу блондинки, я пытаюсь задеть ее очередной провокацией. — Скажи мне, вот только честно: ты уверена, что эта беготня тебя сделает счастливой? Как тебе вообще, по кайфу столько лет жить в сожалениях? — Закрой. Свой. Рот, — по слову отчеканивает блондинка, уничижительным взглядом смотря на меня. — Не тебе судить, как и в чем я живу столько лет. Не нужно замыкать мое счастье исключительно на себе, а то это уже на клинику тянет. — Ты же понимаешь, что сейчас эти слова тебе диктует твоя гордость? Да ты же до одури боишься снять с себя маску и показать свои истинные чувства. Можешь говорить мне что угодно, но я, блять, вижу тебя насквозь. Ты хочешь, чтобы все стало по-другому, но боишься ошибиться снова, боишься сделать шаг мне навстречу, хотя я уже давно другой человек. — Единственное, что я вижу сейчас, — это то, что ты так и не разучилась обесценивать чувства других людей за все эти годы. Из твоих уст все звучит так просто и правильно, но, пойми, жизнь сильно сложнее, чем кажется, — упирается блондинка. — Да ты, блять, мертвой хваткой вцепилась в свои обиды и страхи, ты не видишь, что ли? — Я больше не хочу это обсуждать. На сегодня с меня достаточно, — отрезает Тутберидзе. Не говоря больше ни слова, блондинка в эту же секунду молнией покидает салон моей машины, не забывая напоследок смачно хлопнуть дверью. — Боже мой, блять!.. Да что б я еще хоть раз, сука!.. — громко восклицаю я и со всей силы ударяю рукой по рулю, чувствуя, как меня начинает накрывать очередным истерическим припадком. Единственное соревнование, которое я по-настоящему проиграла за все годы работы с ней, — это соревнование с ее гордостью. Как бы я ни боролась, но сегодня она была сильнее и победила. Прежде всего, ее саму. Сегодня она выбрала ее.