Твоя гордость

Впервые за долгое время я просыпаюсь в особенной легкости и даже с хорошим настроением. Но, несмотря на это, с самого утра мне приходится отгонять от себя ложные чаяния, связанные с Тутберидзе, в которые я все-таки умудряюсь проваливаться в течение дня. Конечно, я бы соврала, если бы сказала, что мысли о предстоящих тренировочных буднях в ЦФК не греют мне душу, поэтому я решаю не тянуть с началом занятий и уже вечером приехать на первую тренировку в новом месте. * * * Шагая по огромному зданию, я отчаянно пытаюсь найти взглядом причину моих душевных беспокойств и вместе с тем сочинить предлог, под которым я все-таки выведу эту самую причину на разговор. Предвкушение встречи с Этери сопровождается небывалым волнением, на которое у меня плохо получается влиять, но это волнение все же ничуть не умаляет мою решимость. На подходе к раздевалке я с откровенным разочарованием отмечаю, что мне так и не удалось увидеть Тутберидзе, поэтому все, что мне теперь остается, — это отправиться на лед. Абсолютно каждый человек, заходящий на ледовую арену, заставляет меня вздрагивать и оборачиваться в ожидании, что прямо сейчас я увижу ту, ради которой и приехала на тренировку. «Да че им, блять, все время надо?!» — недовольно бурчу себе под нос и в очередной раз пытаюсь сосредоточиться на элементах. Спустя еще полчаса намеренного оттягивания времени на катке чуда так и не происходит, что оборачивается для меня тотальным разочарованием. В попытках не уронить свое настроение ниже плинтуса я успокаиваю себя мыслями о том, что, возможно, сейчас действительно не лучший момент для разговора, и должно пройти еще какое-то количество времени после того, как мы не совсем удачно обменялись «любезностями» в кабинете Этери буквально позавчера. Неудовлетворенность тренировкой и отсутствие Тутберидзе в ЦФК заставляет меня пулей вылететь с катка и направиться в раздевалку. В сильной спешке я небрежно кидаю в шкафчик коньки и тренировочную форму с диким желанием покинуть здание, чтобы быстрее оказаться в стенах родного дома. * * * Темный ноябрьский вечер заставляет меня невольно поежиться от холода. Смахивая на телефоне очередное уведомление, я быстрым шагом иду к своей машине и в вечернем мраке слышу до боли знакомый голос, который заставляет меня тут же остановиться. — Да твою ж мать!.. — раздается в пространстве, от чего я бросаю легкий смешок. — Вы только посмотрите, какая картина! — громко комментирую происходящее я, чтобы источник ругательств меня заметил. — Великий тренер стелет великим могучим языком. Здравствуйте, Этери Георгиевна, — нагло улыбаюсь и подхожу ближе к блондинке. — Что-то вчера в ТЦ ты так не веселилась, Медведева, — язвит Этери, окидывая недовольным взглядом свой автомобиль. — Да-да, и я вас очень рада видеть. Что-то с машиной случилось? — Ага. И все, как обычно, очень вовремя, — тяжело вздыхает блондинка, осматривая колесо. — Быть может, я могу чем-то помочь? — участливо спрашиваю я, на что получаю ошеломительный ответ, который, впрочем, очень даже в стиле Этери. — Насколько я помню, ты все-таки фигуристка, а не шиномонтажник, так что едва ли. — Да можете сказать, что случилось-то?! — закатываю глаза и предвкушаю череду искрометных ответов, но, как оказывается, зря. — Шина лопнула, а выездную шиномонтажку и эвакуатор ждать черт знает сколько, — эмоционально жалуется тренер. Но сказать, что мне это очень приятно слышать — это не сказать ничего, ведь все, что происходит сейчас, — это главная недостающая деталь моего пазла, который вот-вот сложится. — Давайте я довезу вас. Я сегодня на своих колесах. — Бартер, получается? — усмехается блондинка, намекая на то, что еще буквально позавчера подвозила меня до дома. — Получается, — парирую я, все же оставаясь недовольной сравнению помощи с бартером. Безусловно, я очень хочу, чтобы Тутберидзе согласилась на совместную поездку, но умом понимаю, что вероятность ее принципиального отказа слишком велика. Хотя нет. Она просто зашкаливает. Я вижу, как внутри Этери начинаются мыслительные процессы, хоть она и пытается сделать вид, что сосредоточена исключительно на машине. Тутберидзе не была бы собой, если бы в очередной раз не разыграла передо мной дешевый спектакль под названием «Мне все равно на тебя, Медведева». Но справедливости ради надо сказать, что удивлять блондинка тоже умеет: не произнося ни слова, она ставит на сигнализацию свою машину, тем самым выражая полную готовность принять теперь уже мое предложение. — Да ладно!.. — вырывается из моих уст, на что Снежная Королева никак не реагирует. В отличие от Этери я намеренно не включаю музыку в машине и настойчиво жду, особенно от себя, пока между нами завяжется диалог. Спустя несколько минут молчания первой прерывает тишину Тутберидзе. — Ну что, как тебе инфраструктура нового ЦФК? — вопрос, конечно, слабоватый, но за намерение начать разговор тебе, Этери Георгиевна, твердая пятерка. — Впечатляет, — коротко отвечаю я, с интересом продолжая наблюдать, как блондинка будет выкручиваться дальше. — Кстати, ты видела, что, в отличие от «Хрустального», здесь можно безопасно оставлять в шкафчиках свои вещи? — Само собой. Более того, я уже это сделала. Обозначила свой кусочек территории, так сказать. Тутберидзе молча кивает головой на мою реплику и тем самым заканчивает наш бессмысленный диалог. Действительно, сегодня общение снова не клеится, а на то, чтобы перейти от пустых разговоров про ЦФК к более серьезным темам, у меня все еще не хватает смелости. Мы едем в абсолютной тишине, которую разбавляет лишь звук работающего двигателя моей машины. Тишина давящая, неприятная и при том назойливо напоминающая мне, что с каждой минутой мы все ближе к дому блондинки, а я так и не могу начать говорить с ней о том, что так давно болит во мне, несмотря на то, что вообще-то это основная причина, по которой я вызвалась ее подвезти. Обещая самой себе прямо сейчас же завязать диалог, я продолжаю молчать, цепенея от ужаса возможных последствий. Откровенные разговоры — это всегда ходьба по тонкому льду: ты либо с высокой вероятностью все испортишь, либо каким-то чудом совершишь проход в новую, я бы даже сказала, счастливую реальность. И черт его знает, как понять, что будет правильным сегодня: прагматично промолчать или импульсивно разоткровенничаться. Оставив позади приличное количество километров, мы подъезжаем к дому Этери, и это говорит лишь об одном — миссия на сегодня провалена. Да, мы видимся не последний раз, и все еще успеется, но глупо отрицать, что я просто так упустила еще одну возможность. Останавливаю машину возле подъезда блондинки и наблюдаю боковым зрением, как она снимает ремень безопасности и собирается вот-вот покинуть салон машины. — Спасибо, что подвезла, Жень. И что избавила меня от мук ожидания шиномонтажки. Сегодня ты появилась очень вовремя, — с едва заметной улыбкой произносит Этери. — Ладно, увидимся еще. До встре… — Подождите, — резко хватаю Тутберидзе за руку, от чего она начинает смотреть на меня с широко распахнутыми глазами. — Я хотела с вами поговорить, — произношу я, не сводя взгляд с Этери. Совершенно очевидно, что Снежная Королева совсем не ожидала такого поворота событий. Прямо сейчас она продолжает вопросительно смотреть на меня, а я чувствую себя так, будто стою на краю обрыва. Мое сердце пропускает несколько глухих ударов, прежде чем я решусь вымолвить хоть что-то. — Я знаю, что это нужно было сделать очень давно. Но по-настоящему готова я только сейчас, — с плохо скрываемым волнением признаюсь я. — Если честно, для меня все это очень неожиданно, — отвечает блондинка, прекрасно понимая, о чем я хочу с ней поговорить, и потому не задает лишних вопросов, — и, возможно, сегодня я не совсем готова к обсуждению сложных тем. — Мне кажется, не нужно заранее готовиться к тому, чтобы быть искренним, — даю Тутберидзе намек, что сегодня я просто так от нее не отстану. — Тем более, говорить по большей части буду я, а не вы. Блондинка напрягается от моих слов, пытаясь удобнее устроиться в соседнем сидении. Скрестив руки на груди, она опускает глаза в пол и дает мне понять, что она готова меня выслушать. — Я очень долго представляла этот момент. И мне всегда так много хотелось сказать, что сейчас я даже не знаю, с чего и начать, — сбивчиво начинаю свою долгожданную исповедь. — Иногда действительно должно пройти какое-то время, чтобы ты смог посмотреть на многие вещи со стороны, лучше себя понять и понять все то, что по инерции происходило вокруг тебя какое-то время. И это понимание в конечном счете может привести тебя к двум вещам: либо к осознанию, что ты когда-то давно все сделал правильно, либо, наоборот, — к глубокому сожалению и раскаянию. И в моем случае это все-таки второй вариант. На безлюдные улицы давно опустилась темная мгла, поглощая собой город без остатка. И из-за всеобъемлющей темноты я не могу отчетливо видеть выражение лица Этери. Лишь свет от уличного фонаря слегка подсвечивает строгие очертания ее лица, от которого я не могу оторвать взгляд. Мысль о том, что сейчас мы находимся рядом в таком маленьком пространстве моей машины наводит ужас и одновременно сводит с ума. Мне безумно хочется сказать ей все, что я чувствую к ней, без лишних предисловий и тягомотины, но я не могу так поступить просто потому, что боюсь ее спугнуть и оттолкнуть от себя еще больше. Как ни крути, но вечер обещает быть долгим… — Я думаю, и так понятно, что я имею в виду, — делаю паузу, собираюсь с мыслями и продолжаю, — и, если честно, я не знаю, может быть, вы не хотите меня слушать сейчас, и вам все это не нужно… Но это очень нужно мне. Мне правда, очень жаль, что тогда, пять лет назад, я поддалась своим подростковым эмоциям, надела сама на себя корону и решила, что весь мир должен крутиться вокруг меня. Я до сих пор жалею, что все время стремилась в какое-то обманчиво многообещающее будущее и не ценила самого главного, что было у меня прямо перед носом все эти годы, — чувствую, как тяжелый комок подходит к горлу, и слезы начинают предательски наворачиваться на глаза. С огромным трудом я сдерживаю надвигающийся плач внутри и продолжаю монолог. — Я так сильно хотела выиграть эту дурацкую Олимпиаду, что остальной мир перестал существовать для меня. А самое страшное — то, что я не понимаю, почему так произошло, ведь в моей жизни был не только спорт… В моей жизни был главный человек, для которого я тоже всегда была главной, для которого я всегда была первой. Да, черт возьми, я не стала первой на Олимпиаде, но я знаю, что всегда была первой для… — не сумев сдержать слез, я громко всхлипываю и отворачиваю лицо к стеклу машины. Невыносимая боль разъедает остатки здравого смысла, и я уже не в силах контролировать то, какие слова вырываются из меня. Ситуацию усугубляет сосредоточенное молчание Этери: из-за него я чувствую сильное напряжение и опасаюсь, что ничем хорошим этот разговор не закончится. — И я знаю, что предала. И только теперь я понимаю, как делала больно на протяжении стольких месяцев, когда не пыталась понять и услышать. Когда видела перед собой только себя. И мне так, черт возьми, стыдно. И я так сильно об этом жалею. Клянусь, если бы только можно было вернуться в прошлое и все исправить, я бы никогда в жизни не перешла к Орсеру, я бы ни за что на свете не переехала в Канаду, я бы… — состояние, граничащее примерно с истерикой, не позволяет мне закончить свой сумбур, и я замолкаю на несколько секунд. Теперь невыносимо громкую тишину в машине разбавляют лишь мои всхлипы, причиной которых являюсь я сама. Кто бы мог подумать, что саму себя можно настолько вывести из равновесия? Накал эмоций запредельный, поэтому контролировать себя становится все сложнее, и я взрываюсь с новой репликой: — Ну почему ты молчишь, Этери?! Ты можешь хоть что-то мне сказать? — называя первый раз в жизни своего тренера просто по имени и обращаясь к ней на «ты», я как будто бы сокращаю и без того ничтожные шансы на восстановление наших отношений, но Тутберидзе никак не реагирует на новое обращение, концентрируя внимание совершенно на другом. — А что ты хочешь, чтобы я сказала тебе? — глухо раздается в темноте голос блондинки, заставляя меня вздрогнуть. — Что вообще можно на такое ответить? — Ну ответь, что ненавидишь меня сильнее всех на свете, что я разрушила тебя своим уходом. Обвини меня во всем! Скажи правду! Скажи хоть что-то! — Давай ты только не будешь бросаться такими громкими словами, что кто-то кого-то там как будто бы разрушил. Не надо преувеличивать свои заслуги в моей жизни, ладно? — резко отрезает блондинка, чем молниеносно выводит меня из истерического припадка. Находясь в абсолютном шоке от услышанного, я теряю понимание, как мне разговаривать с ней дальше. Она в очередной раз надевает на себя железную броню и всеми своими репликами откровенно показывает, что в этот раз мне пробить ее поможет разве что… ничего. — Ну почему, почему ты все время пытаешься из себя кого-то строить? Почему ты не можешь честно сказать мне, что ты думаешь? — засыпаю блондинку множественными вопросами, на которые я, конечно же, не получу ответов. — А, знаешь, я даже почти убедила себя, что ты оставила все свои обиды в прошлом и уже давно живешь новую жизнь, но, твою мать, как же плохо ты играешь, Этери, как же ты себя выдаешь каждым своим словом, каждым своим действием, блять. Да ты хотя бы даже не мне, ты себе признайся, что у тебя до сих пор не отболело, что ты до сих пор обижаешься, что ты так и не можешь простить. — Напомни мне, ты мой психолог? Или я путаю что-то? Не надо меня лечить сейчас и советы раздавать, я не просила. И я повторю еще раз: не надо преувеличивать свою значимость в моей жизни ни в прошлом, ни сейчас, — отвечает Тутберидзе, чем разжигает во мне еще больше негодования. — Да что ты?! Это я преувеличиваю свою значимость? А тебе напомнить, какие вещи ты мне говорила пять лет назад и как вела себя со мной? Да мне иногда казалось, что Снежная Королева растает прямо на месте! Не ты ли каждый день звала меня в свой кабинет во время перерывов под разными предлогами, лишь бы я просто была рядом? Не ты ли каждый божий день подвозила меня до дома после тренировок и обнимала меня так, как будто мы видимся в последний раз? Или, может быть, ты никогда не говорила мне, что я самый важный человек в твоей жизни, а? И после этого ты меня пытаешься упрекнуть в том, что я преувеличиваю свою значимость?! — Ты что от меня хочешь прямо сейчас?! — раздается очередной феноменальный по содержанию вопрос. — Блять, ты серьезно?! Этери, ты реально не понимаешь или делаешь вид? Я сижу, как дура, распинаюсь перед тобой столько времени, говорю о том, что я была не права, что я сожалею о произошедшем. В конце концов, я хотела извиниться перед тобой. Хотела по-человечески обсудить то, на что мы обе закрыли глаза. И если тебе нормально в этом жить, то мне — нет! Хотя о чем я говорю вообще? Я не верю, что тебе нормально. Иначе бы ты не пиздела на каждом интервью про меня, — беру несколько секунд на то, чтобы сбавить пыл и успокоиться, а затем продолжаю почти шепотом. — Хватит уже бегать от меня. Давай просто поговорим как взрослые люди. Ты ведь всегда успеешь меня послать. Блондинка тяжело вздыхает и опускает глаза в пол. Между нами вновь воцаряется молчание, но теперь оно уже не раздражает. Тутберидзе намеренно берет паузу, чтобы подумать, а я сижу в полной прострации и пытаюсь прийти в себя после эмоциональной распри.