плохая партия

Хенджин с огромным трудом разлепил тяжелые веки. Первым ощущением стала тупая, раскалывающая боль в висках, пульсирующая в такт замедленному биению сердца. Каждый удар крови отзывался глухим, ноющим эхом во всей черепной коробке, заставляя зажмуриваться от неприятного давления изнутри. Он попытался сглотнуть, но во рту царила настоящая пустыня: пересохшие слизистые с трудом позволяли языку шевелиться, и он прилипал к шершавому небу, вызывая новый приступ тошноты. Губы странно распухли и горели, будто их кто-то долго и страстно кусал, а на внутренней стороне нижней он нащупал языком небольшую, но отчетливую ссадину. Это странное ощущение заставило нахмуриться в попытке найти ему логичное объяснение. Мозг альфы лихорадочно пытался восстановить в памяти события прошлого вечера, но мысли наталкивались на непроглядную стену, за которой не было ничего, кроме смутных, расплывчатых теней. Он совершенно ясно помнил, что вчера было важное мероприятие для коллег и влиятельных клиентов его отца, событие, на котором Хван обязан был демонстрировать безупречные манеры и железную выдержку. Мысль о том, что он мог позволить себе напиться, казалась абсурдной; он прекрасно осознавал, какое суровое наказание и волну отцовского ледяного разочарования это повлечет за собой. Рисковать своей и без того условной, шаткой свободой он не собирался ни при каких обстоятельствах. Тогда почему же каждая мышца в теле громко заявляла о себе пронзительной болью? Почему спина и плечи ныли так, будто он всю ночь провел, таская мешки с цементом, а не на мягком матрасе? Взгляд упал на запястья, и он с недоумением разглядел странные красные полосы, проступившие на коже. Они напоминали следы от чего-то плотного и давящего, возможно, ремней, но эта мысль казалась еще более нелепой, чем версия с алкогольным опьянением. С трудом приподнявшись на затекших локтях, он с изумлением начал оглядывать роскошные, но совершенно незнакомые апартаменты. Мягкий утренний свет пробивался сквозь щели плотных гардин, выхватывая из полумрака дорогую мебель, хрустальные бра на стенах и огромную люстру под потолком. Как он оказался в этом номере? Панически пытаясь вспомнить хоть что-то, он заметил, что лежит абсолютно голый, накрытый лишь простынью, в то время как костюм был аккуратно развешан на спинке ближайшего кресла. Эта неестественная опрятность лишь усиливала смятение. И тогда, наконец, обоняние, обостренное пробилось сквозь остатки тумана в голове. Воздух в спальне был насыщенным до предела странным, но до боли знакомым ароматом. Этот запах витал над всей постелью, пропитывал подушки и одеяло, смешивался с его собственным, создавая новый, уникальный букет. Он был сложным и многогранным: в нем угадывались сладковатые, почти медовые нотки, переплетавшиеся с чем-то горьковатым, расстроенным, несущим в себе отголоски боли и отчаяния. Но сквозь эту горечь пробивалась невероятная, животная притягательность, сводящая с ума, словно самый изысканный и долгожданный десерт. Хенджин снова и снова вдыхал этот опьяняющий коктейль, пытаясь опознать его, поймать ускользающее воспоминание, которое вертелось на самом кончике языка. Но оно упрямо ускользало, оставляя после себя лишь смутное, щемящее чувство глубокой близости, которая несомненно была. И горькую, необъяснимую тоску по чему-то очень важному, чего он, кажется, только что лишился, даже не успев как следует осознать его ценность. Он провел ладонью по простыне рядом с собой, ощущая легкую вмятину и остаточное тепло, безмолвно свидетельствовавшее о том, что он провел эту ночь не один. Но кто был его таинственным спутником, оставалось самой главной и мучительной загадкой. Хван с силой провел ладонью по щекам, словно пытаясь стереть остатки сна и мучительные вопросы. Привычная маска безразличия медленно возвращалась на его лицо, заглушая на мгновение вспыхнувшее беспокойство. «Очередная ночь, очередной омега», — промелькнуло в голове с привычной легкостью. За последние годы он действительно привык менять партнеров как перчатки, и каждая новая связь оставляла в памяти все менее заметный след. Стоило ли вообще забивать себе голову этой очередной мимолетной интрижкой, какой бы страстной она ни была? Гораздо важнее было сейчас привести себя в порядок и встретиться с отцом. Сбросив с себя простыню, он тяжело поднялся с кровати и направился в ванную комнату. Под ледяными струями душа альфа стоял с закрытыми глазами, позволяя воде смыть с кожи липкие следы вчерашней страсти. Он тщательно вытерся, закутался в мягкий халат и побрился перед зеркалом, следя за тем, чтобы его внешность выглядела безупречно. Облачившись в свежий костюм, который кто-то предусмотрительно подготовил, Хенджин критически оглядел свое отражение. Ни тени усталости, ни намека на смятение, только образ успешного наследника, готового к новому дню. Скорректировав узел галстука, парень глубоко вздохнул и направился к лифту, чувствуя, как привычная броня бесстрастия окончательно защелкивается вокруг него. Ресторан отеля был заполнен тихим гулом голосов и звоном посуды. Альфа легко нашел стол, за которым сидел отец. Господин Хван-старший уже завтракал, а рядом стоял помощник, тихо докладывающий что-то, но тот даже не смотрел в его сторону. Взгляд отца был устремлен на сына, и в нем читалось леденящее душу недовольство. — Ты пропал вчера вечером, — сказал отец, едва Хенджин занял свое место. — Японская делегация ожидала тебя на ужин. Они выразили недоумение твоим отсутствием. Хенджин взял в руки чашку с кофе, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. — Произошло непредвиденное обстоятельство, — ровно ответил он, избегая прямого взгляда. — Я плохо себя чувствовал, решил отлежаться. Головная боль. — Головная боль, — повторил отец с язвительной насмешкой. — Как удобно. Именно в тот вечер, когда ты должен был произвести впечатление на наших японских партнеров. Они остались весьма разочарованы. Пальцы Хенджина чуть сильнее сжали вилку. Он начал есть, чувствуя, как под строгим взглядом каждый кусок становится комом в горле. Мысли лихорадочно метались, пытаясь выстроить линию защиты, найти оправдание, которое звучало бы хоть сколько-нибудь правдоподобно. — Я лично принесу извинения господину Танаке, — проговорил альфа, глядя в тарелку. — О, непременно, — отец медленно отпил кофе. — И объясни мне, почему в твоих расходах за прошлый месяц фигурирует покупка мотоцикла, о которой я не был проинформирован. Хенджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Завтрак превращался в настоящий допрос, где каждая новая тема была опаснее предыдущей. Он отодвинул уже пустую тарелку, но понимал, что физически встать и уйти ему не позволят. Эта трапеза будет продолжаться ровно столько, сколько его отец сочтет нужным, выжимая из него ответы и демонстрируя, кто здесь держит власть. — Мотоцикл это инвестиция, — начал он, чувствуя, как звучит эта отговорка. — Я изучаю рынок транспортных средств для... — Не продолжай, — холодно оборвал его отец. — Твои «инвестиции» меня не интересуют, ты все равно в них ничего не понимаешь. Хенджин молча кивнул, сжимая под столом кулаки. Он чувствовал себя подростком, которого отчитывают за двойку, а не взрослым мужчиной, наследником бизнес-империи. Он понимал, что эта беседа лишь начало долгого и неприятного разговора, избежать которого ему все равно не удастся. Господин Хван отложил салфетку и задумчиво посмотрел на сына. — Кстати, о вчерашнем вечере, — начал мужчина. — Мне довелось встретить здесь одного необыкновенного омегу. Юноша обладал не только редкой внешностью, но и острым, блестящим умом. Мы обсуждали с ним проблемы логистики в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и его анализ ситуации произвел на меня неизгладимое впечатление. Хенджин, до этого момента погруженный в свои мысли, медленно поднял глаза на отца. В его позе появилось настороженное внимание. — Такой союз мог бы принести нашей семье неоценимую пользу, — продолжил старший Хван, его взгляд стал отстраненным, будто он мысленно рисовал картины будущего. — Представь себе омегу, способного не только украсить собой любое общество, но и стать настоящим партнером, советчиком. Человек, чей интеллект и проницательность могли бы усиливать твои собственные качества. Он покачал головой, и на его лице мелькнуло легкое разочарование. — К огромному сожалению, мне не удалось узнать его имени. Нашу беседу прервал срочный звонок, а когда я вернулся, юноша уже исчез. Словно растворился в воздухе. Господин Хван внимательно посмотрел на сына, и в его глазах загорелся новый, расчетливый огонек. — Он был одет со вкусом, говорил как воспитанный человек из хорошей семьи. Если бы ты нашел такого спутника жизни... — он сделал выразительную паузу. — Вместо того, чтобы тратить время на мимолетные увлечения, ты мог бы обрести настоящую опору. Такой омега сделал бы тебя сильнее, мудрее, помог бы тебе наконец оправдать мои ожидания. Хенджин молча слушал, но описание отца вызывало в нем странное, тревожное чувство, смутное воспоминание о сладковатом запахе, о ощущении потери, которое не отпускало его с самого утра. — Я понимаю, что подобные связи обычно не входят в твои планы, — голос отца вновь стал деловым и властным. — Но подумай об этом. Иногда один удачный союз стоит десятка бесполезных знакомств. Такой партнер мог бы открыть тебе дорогу к настоящему успеху. Хенджин медленно отставил в сторону бокал с водой и заставил себя встретить ледяной взгляд отца. В его собственных глазах вспыхнуло знакомое, горькое упрямство, смешанное с глубокой, выученной покорностью. Слова, которые он готовился произнести, казались ему беспомощными и избитыми, но других у него не находилось. — Брак... — он произнес это слово с легкой, нарочитой небрежностью, стараясь скрыть за ней свое истинное смятение, — преждевременное и совершенно нецелесообразное действие в моем возрасте. Разве я не должен сосредоточиться на учебе, на освоении тонкостей семейного бизнеса, на построении карьеры, прежде чем принимать на себя такие... постоянные обязательства? Он сознательно сделал акцент на последних словах, зная, что даже эта слабая, дежурная отговорка звучала для отца как пустой звук, но иного приемлемого объяснения у него не было. Мысль о браке, особенно о браке по расчету, который наверняка имел в виду его отец, вызывала в нем почти физическое отторжение, чувство ловушки, захлопывающейся на всю оставшуюся жизнь. Господин Хван фыркнул, и этот короткий, резкий, уничижительный звук прозвучал в тишине зала как хлопок хлыста. Его губы искривились в холодной, язвительной улыбке, полностью лишенной какого-либо тепла. В глазах были искры презрения и разочарования. — Конечно, конечно, — его голос зазвучал с откровенной, ядовитой снисходительностью, от которой у Хенджина свело желудок, — куда как удобнее и приятнее продолжать беззаботно развлекаться со всеми, кто подвернется под руку, не обременяя свою юную головушку никакими обязательствами или мыслями о завтрашнем дне. Удобно трахать каждого встречного-поперечного омегу, не задумываясь ни о последствиях, ни о репутации, ни о чем, что выходит за рамки сиюминутного удовольствия. Он медленно, с подчеркнутой неспешностью откинулся на спинку своего стула. Каждая складка на его безупречно сидящем костюме казалась обвинением. — Пока, в один далеко не прекрасный день, какая-нибудь алчная потаскуха не явится к нашему фамильному порогу, притащив за руку пухлого карапуза с твоими глазами, требуя щедрых алиментов и законного статуса. Или пока ты, в своем веселье, не подцепишь какую-нибудь болезнь, которая испортит не только твое здоровье, но и, что куда важнее, репутацию нашей семьи. Ты всерьез полагаешь, что я не в курсе всех твоих бесшабашных похождений? О бесконечной веренице этих... омег, которых ты меняешь с такой легкостью, словно это одноразовые перчатки? Хенджин до боли сжал кулаки под столом, его ноздри расширились от вспыхнувшего гнева, но он продолжал молчать, сдерживаясь из последних сил, закусывая внутреннюю сторону щеки до крови. Он прекрасно понимал, что любой, даже самый осторожный ответ, любая попытка оправдаться лишь сильнее разожжет пламя конфликта и вызовет новый шквал уничижительных обвинений. — Ты продолжаешь вести себя как избалованный, безответственный щенок, а не как единственный наследник империи, — продолжал отец, медленно отравляя и без того напряженную атмосферу. — И поверь мне на слово, однажды твоя легкомысленная, эгоистичная натура обойдется всем нам слишком дорого. Ты мнишь себя взрослым и самостоятельным лишь потому, что можешь переспать с очередным десятком партнеров? Настоящая взрослость начинается не в чужой постели, а с принятия ответственности. А ее-то у тебя, как я вижу, до сих пор и в помине нет. Господин Хван отхлебнул кофе, его взгляд, тяжелый и оценивающий, вернулся к сыну. Он поставил чашку на блюдце с тихим, но отчетливым звоном, нарушившим молчание. — Говоря об учебе, — начал он с привычными деловыми, лишенными эмоций нотками, — я получил на днях отчет об академической успеваемости. К моему удивлению, твои оценки наконец-то вышли за пределы того плачевного минимума, который ты демонстрировал все последние месяцы. Он слегка наклонил голову, изучая сына с новым, пронзительным любопытством. — Преподаватель в своем комментарии отметил «качественный скачок в понимании материала» и «неожиданную глубину анализа». Признаться, это меня заинтриговало. Кто этот выдающийся педагог, которому наконец-то удалось найти рычаги воздействия на твое упрямство и достучаться до твоего сознания? Должно быть, это какой-то уважаемый профессор, обладающий не только знаниями, но и даром мотивации. Я бы хотел с ним познакомиться и лично выразить свою благодарность. Хенджин снова опустил взгляд в свою тарелку. Мысль о том, чтобы признаться отцу в истинной причине своего внезапного академического прогресса, казалась ему чистейшим безумием. — Это... не профессор, — пробормотал он, накалывая кусок омлета, который внезапно потерял всякий вкус. — Не профессор? — брови господина Хвана поползли вверх. Его интерес, казалось, только возрос. — Ассистент? Аспирант? Наш университет славится сильным преподавательским составом. Я рад, что там нашелся человек, способный тебя заинтересовать. Его фамилия? Хенджин отлично представлял себе реакцию отца, если бы он сказал правду: что его репетитором стал омега на год младше, который сначала казался ему занудным и невыносимым, но чья ясность мысли и терпеливые объяснения внезапно расставили все по полочкам в его голове. — Он... не из преподавательского состава, — уклончиво ответил альфа. — Просто... человек, который хорошо разбирается в предмете. — Человек, который хорошо разбирается в предмете, — повторил отец с легкой насмешкой. — Как загадочно. И этот таинственный незнакомец, сумевший вбить в твою голову то, что не удавалось докторам наук, не удостоился даже упоминания в отчете? Странно. Очень странно. Господин Хван. скрестив руки на груди, окинув его тяжелым и подозрительным взглядом. — Ты что-то скрываешь, Хенджин. Мне это не нравится. Я требую знать, кто оказал на тебя такое влияние. Если это действительно ценный кадр, наша компания могла бы предложить ему перспективную должность. Или, — он сделал многозначительную паузу, — у тебя есть причины скрывать этого человека от меня? Хенджин понял, что попал в ловушку. Любой его ответ теперь вызовет лишь новые, еще более неудобные вопросы. Признаться значит обречь Минхо на внимание своего отца. Внимание, которое, как он инстинктивно чувствовал, разрушит хрупкое равновесие, сложившееся между ними. Продолжать лгать значит разжечь подозрения отца еще сильнее. — Это... личное, — наконец выдохнул он, понимая, насколько слабо и беспомощно это звучит. — Личное? — Господин Хван раздраженно фыркнул. — В твоей жизни, сынок, не должно быть ничего личного, что могло бы повлиять на твое будущее и будущее нашей семьи. Особенно когда это «личное» начинает сказываться на твоих результатах. Я настоятельно рекомендую тебе либо представить мне этого человека, либо прекратить с ним всяческое общение. Я не намерен позволять какому-то таинственному незнакомцу оказывать такое влияние на моего наследника. Хенджин молчал, сжимая и разжимая кулаки под столом, чувствуя, как стены привычного мира начинают смыкаться вокруг него все теснее. Господин Хван отхлебнул последний глоток кофе и подал помощнику знак. — Мне пора, — он плавно поднялся из-за стола, поправляя идеально сидящие манжеты рубашки. — У меня назначены встречи с партнерами, и в отличие от некоторых, я ценю свое время и выполняю обязательства. Он сделал небольшую паузу, давая своим словам прочно осесть в сознании Хенджина. — А тебе, сынок, я настоятельно рекомендую наконец-то взяться за ум. Серьезно взяться. Ты тратишь лучшие годы своей жизни на бессмысленные развлечения и на упрямое сопротивление всему, что я пытаюсь для тебя сделать. Господин Хван сделал шаг в сторону от стола, но затем снова обернулся, и его лицо озарилось холодной, расчетливой улыбкой. — И чтобы между нами не возникало недопониманий... Если ты снова осмелишься потратить без моего ведома значительную сумму, наивно полагая, что сможешь скрыть это от меня... Ты моментально лишишься доступа ко всем своим счетам. Полностью. На неопределенный срок. Если ты идешь против моей воли, то идешь против финансовой поддержки. Это очень простое уравнение. Он подошел к сыну ближе, и его голос понизился до опасного шепота, который был страшнее любого крика. — И пока ты размышляешь над своим финансовым будущим, я советую тебе задуматься и о личном. Очень серьезно задуматься о том, чтобы найти себе достойного, нормального омегу. Из хорошей семьи. С безупречной репутацией. Того, кто будет укреплять наш статус, а не компрометировать его. Пальцы легли на плечо Хенджина с кажущейся легкостью, но в этом прикосновении чувствовалась стальная хватка. — И поверь мне, сынок, — он произнес эти слова с ледяной убежденностью, — когда придет время, ты будешь присматриваться к тому, кого выберу для тебя я. Потому что мои решения всегда направлены на благо нашей семьи. В отличие от твоих сиюминутных порывов. С этими словами господин Хван развернулся и вышел из ресторана, ни разу не оглянувшись. Хенджин остался сидеть за столом, вцепившись пальцами в край столешницы так, что его костяшки побелели. Угрозы отца висели в воздухе, словные отравленные кинжалы. Лишиться денег означало лишиться последних крох свободы, того подобия независимости, которое он так яростно защищал. А мысль о браке по расчету, о «нормальном омеге», выбранном отцом, вызывала в нем волну такого горького протеста, что он с трудом сдерживал рвотный позыв. Альфа поймал себя на мысли, что думает о Минхо. О его спокойном голосе, объясняющем сложные экономические теории. О его упрямстве и странной, притягательной силе. Этот омега, сам того не ведая, стал для него не просто репетитором, а глотком свежего воздуха, лучом света в тщательно выстроенной отцом клетке. И теперь тот, своим безошибочным чутьем хищника, учуял это влияние и готов был уничтожить его источник. Хенджин медленно разжал пальцы и отпил глоток воды. Он не позволит отцу отнять у него это. Он будет защищать эту хрупкую, едва зародившуюся связь, даже если для этого придется стать хитрее, осторожнее и сильнее, чем он был прежде.

***

Хенджин резко затормозил у входа в университетский кампус, поставив мотоцикл на привычное место с таким громким ревом, что несколько студентов на парковке вздрогнули и обернулись. Снимая шлем, он провел рукой по взъерошенным волосам, пытаясь настроиться на грядущий день. Однако мысли, вопреки его воле, продолжали настойчиво вертеться вокруг навязчивого, сладковатого запаха, который, казалось, намертво впитался в его сознание, в самые глубины памяти. Этот неуловимый аромат вызывал смутное, щемящее беспокойство, чувство, которое он не мог ни логически объяснить, ни просто отогнать прочь. Он медленно, почти неохотно пошел по аллее, ведущей к главному корпусу, и вдруг его неожиданно посетила странная, совершенно неуместная мысль: а каким запахом обладал бы Минхо? Альфа знал его базовые ноты, но эта спонтанная мысль заставила нахмуриться и с силой сжать пальцы. Почему вообще его мозг, против воли, снова и снова возвращался к Ли? И тут до него дошло с запоздалой, почти шокирующей ясностью: с тех самых пор, как он начал свою настойчивую, почти навязчивую охоту на Минхо, он полностью перестал обращать внимание на других омег. Недели, а может быть, даже и месяцы пролетели незаметно, а он даже не взглянул в сторону кого-то нового, не почувствовал мимолетного интереса. Все его попытки флирта, все провокации и подколки были направлены только на одного-единственного человека: на того, кто встречал уловки либо ледяным равнодушием, либо колкой насмешкой, которая, как это ни парадоксально, задевала куда сильнее, чем готовность подчиниться этому доминантному омеге. Он резко, почти яростно тряхнул головой, пытаясь физически отогнать нежелательные наблюдения. Внутри поднялась знакомая волна сопротивления и упрямого отрицания. «Это ровным счетом ничего не значит, — убеждал он себя, засовывая руки в карманы кожаной куртки и намеренно ускоряя шаг, словно пытаясь убежать от собственных мыслей. — Просто он неожиданно оказался сложной, строптивой добычей. А я всегда обожал сложные задачи. Вот и вся разгадка. Ничего более». Он мысленно, с почти маниакальной настойчивостью, начал перечислять все причины, почему Минхо не представлял для него никакой особой ценности, почему этот омега должен был оставаться просто мишенью, а не кем-то большим. «Он невыносимый зануда. Он добровольно проводит все свое свободное время в пыльной библиотеке. Он отшивает меня на каждом шагу. Мы с ним абсолютные противоположности, два полюса. У нас нет и не может быть ничего общего. Ни единой точки соприкосновения». Он повторял эту мысленную тираду снова и снова, как защитную мантру, стараясь заглушить тихий, но настойчивый внутренний голос, который едва слышно шептал, что эта затянувшаяся охота давно и бесповоротно переросла в нечто иное, гораздо более глубокое и сложное. И тогда, словно удар молнии, в сознании вспыхнуло яркое, подавляемое до сих пор воспоминание. То самое. Тот тесный шкаф и… поцелуй. Почти яростный, полный гнева, вызова и чего-то, что он тогда не смог распознать. И свое собственное тело, откликнувшееся на эту близость с такой мгновенной, животной силой, что у него до сих пор перехватывало дыхание при одном этом воспоминании. Да, у него определенно встал на него тогда, тело предательски реагировало на этого несносного, сводящего с ума омегу. «Мы абсолютно никто друг другу, — с новой, почти отчаянной силой принялся твердить про себя парень, с силой толкая тяжелую дверь университетского корпуса. — Он всего лишь упрямый омега, который по какой-то нелепой причине не желает подчиняться. А я просто альфа, который не привык отказываться от своего и доводит начатое до конца. Это просто игра. Обычный азарт. Беспокоиться здесь абсолютно не о чем». Хенджин шел по университетскому коридору, и категорически отказывался признаваться даже самому себе в простой и очевидной истине, что за эти несколько дней отсутствия он по нему… соскучился. Это слово казалось ему слишком мягким, нежным, совершенно неподходящим для той бури, которую этот омега вызывал в его душе. Нет, это чувство было куда более примитивным и животным. Он желал его до дрожи в коленях, до предательской слабости, которая пробегала по всему телу при одной лишь мысли о Ли. Он хотел снова загнать его в угол, как тогда, прижать к стене, почувствовать под пальцами напряжение его мышц, услышать сдавленное дыхание. Он хотел завалить его, подчинить, заставить наконец сдаться, признать его превосходство. Присвоить. Сделать своим, пометить, чтобы больше никто не смел даже взглянуть в его сторону. И больше всего он хотел узнать, что же этот чертов омега таит в себе за своим ледяным фасадом. Почему он так отчаянно сопротивляется, почему отталкивает его с такой яростью, словно его прикосновения это яд? Что скрывается за этим пронзительным взглядом, полным укора? Он чувствовал, что за маской равнодушия скрывается целая вселенная, и жаждал ее исследовать. Но самой мучительной и необъяснимой была гнетущая тяжесть, что сдавила его грудь, едва он подумал о вчерашней ночи. О том незнакомом омеге, чей запах все еще преследовал его. Чувство вины. Острая, жгучая, иррациональная вина, будто он совершил предательство. Будто он изменил Минхо. Эта мысль была настолько абсурдной, что его чуть не передернуло. Какая, к черту, измена? Они ничего не значили друг для друга! Между ними не было никаких обязательств и обещаний. Минхо сам отталкивал его на каждом шагу. — Идиот, — прошипел он себе под нос. — Он тебя на дух не переносит и послал к черту. Ты ему вообще не нужен. У него, наверное, своя жизнь, свои дела, о которых ты ничего не знаешь. Он попытался представить Ли с кем-то другим. С каким-нибудь спокойным альфой, который не станет его дразнить и провоцировать, который будет смотреть на него с обожанием, а не с вызовом. Эта картина вызвала в его душе такой внезапный, яростный протест, что пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Нет. Это было невозможно. Неправильно. — Почему ты? — почти беззвучно прошептал Хенджин, останавливаясь у огромного окна в коридоре и глядя на студентов, спешащих на пары. — Почему именно из-за тебя у меня в голове такой бардак? Он не находил ответа. Была только эта безумная тяга, смешанная с гневом на самого себя за свою слабость и с этой дурацкой, необъяснимой виной, которая съедала его изнутри. И он понимал, что пока он не получит ответы на свои вопросы, пока не сорвет с этого омеги все маски и не заставит его быть своим, покоя ему не видать. Война продолжалась, и на этот раз ставки были куда выше, чем простое удовлетворение альфа-инстинктов. Речь шла о чем-то, что он боялся назвать даже в самых потаенных уголках своей души. Но Хван не смог его найти, сколько бы ни пытался, словно тот провалился сквозь землю. Парня не было на занятиях, он не появлялся в студсовете ни в этот день, ни в последующие. Хенджин ходил беспокойным зверем, срываясь на окружающих и пытаясь дозвониться до Ли, однако тот не брал трубку. Стоило начать действовать решительно, если он хотел все прояснить. Хенджин без стука распахнул дверь кабинета студенческого совета. Бан Чан поднял голову от бумаг, и на его лице отразилось легкое удивление, быстро сменившееся привычной сдержанностью. — Хван? — сказал он, откладывая ручку. — Неожиданно. Чем обязан? Альфа подошел к столу, уперевшись в него ладонями. — Где Минхо? — выпалил он, пропуская все формальности. Брови Чана поползли вверх. Он снял очки и аккуратно положил их рядом с папкой документов. — Полагаю, ты имеешь в виду Ли Минхо? — уточнил он спокойно. — И с чего ты взял, что я располагаю информацией о его местонахождении? — Ты знаешь всех, — отрезал Хенджин, постукивая по столешнице. — Особенно таких... примерных студентов. В конце концов, Ли твой заместитель. Он пропустил все пары. Его нигде нет. — Возможно, у него уважительная причина, — невозмутимо парировал Чан. — Болезнь, семейные обстоятельства. Со всеми случается. — С ним не случается, — рыкнул Хенджин, теряя терпение. — Он не из тех, кто просто так исчезает. Когда ты видел его в последний раз? Бан откинулся на спинку стула, сложив руки на столе. — Позволь мне прояснить ситуацию, Хенджин, — сказал он вкрадчиво. — С чего бы мне вообще делиться с тобой какой-либо информацией, касающейся Ли Минхо? И, что более важно, зачем она тебе? Твои... интересы в его отношении до сих пор сводились исключительно к провокациям и созданию для него неудобств. Почему теперь его отсутствие вызывает у тебя такую острую реакцию? Хенджин замер, ощутив как слова президента задели за живое. Он и сам не мог четко сформулировать, почему эта пропажа выбила его из колеи. — Это... не твое дело, — пробормотал он, отводя взгляд. — Напротив, — парировал Чан. — Как президент студсовета, я считаю своим долгом обеспечивать комфорт и безопасность всех студентов. И если кто-то проявляет нездоровый, навязчивый интерес к одному из них, тем более с такой репутацией... это становится моим прямым делом. Так что я повторяю свой вопрос, Хван. Зачем тебе искать Ли Минхо? Что ты намерен сделать, когда найдешь его? Продолжить свои игры? Устроить очередной скандал? Или, может быть, у тебя появилась другая, более веская причина для беспокойства о нем? Хенджин стоял, сжимая и разжимая кулаки. Он не мог признаться. Не мог сказать, что этот зануда занял все его мысли, что его преследует запах, что воспоминание о том поцелуе сводит с ума. Не мог объяснить эту вину и желание убедиться, что с ним все в порядке. — Просто скажи, где он, — просипел Хван в ответ почти умоляюще. Чан покачал головой, и в его глазах читалась не столько злость, сколько разочарование. — Нет, Хенджин. Пока ты не дашь мне вразумительного ответа и не докажешь, что твои намерения по отношению к Ли искренни и не несут ему угрозы, я не стану тебе помогать. Его благополучие для меня важнее твоего внезапного любопытства. Он снова взял в руки очки, демонстративно возвращаясь к работе. — А теперь, если ты закончил... У меня много дел. Хенджин распахнул дверь и вылетел в коридор, словно его вытолкнула наружу накопленная ярость и чувство полного поражения. Он сделал несколько резких шагов, все еще перемалывая в уме унизительный разговор, как вдруг его плечо на полном ходу столкнулось с чужим. — Эй, смотри куда... — начал Хван автоматически, оборачиваясь, и слова застряли у него в горле. Перед ним стоял Сынмин. Омега не отшатнулся от столкновения, а стоял неподвижно, с неприкрытым подозрением изучая Хенджина. В его взгляде читалось не просто удивление от внезапного толчка, а нечто гораздо более глубокое и настороженное. Он молча смотрел на альфу, и это молчание было красноречивее любых слов. — Прости, — буркнул Хенджин, пытаясь обойти его, но Сынмин слегка сместился, снова оказываясь на его пути. — Ты ищешь Минхо, — сказал омега, и это явно прозвучало не как вопрос. Хенджин нахмурился, чувствуя, как раздражение в нем закипает с новой силой. Ему уже надоели эти допросы. — А тебе-то что? — огрызнулся он. — Весь университет вдруг решил взять его под свою опеку? Сынмин медленно, с нескрываемой оценкой окинул взглядом Хенджина с головы до ног, и его взгляд на мгновение задержался на шее альфы, будто выискивая что-то. — Он пропустил занятия, — наконец сказал Ким. — И теперь по университету бегает взволнованный альфа, который обычно не удостаивает кого-то таким... пристальным вниманием. Это вызывает вопросы. — Может, он просто заболел, — съехидничал Хенджин, передразнивая слова Бан Чана. — У всех бывают дни. — Минхо не заболевает внезапно, он предупредил бы. Он ответственный. А исчезновения ответственных людей всегда имеют причину. Особенно... — друг сделал крошечную, но выразительную паузу, — ...после бурных ночей. Хенджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Во взгляде Сынмина, в самой его позе было что-то, что заставляло альфу внутренне напрячься. Казалось, омега знает что-то, чего не знает он сам. Знает и осуждает. — Что ты хочешь сказать? — голос Хенджина прозвучал тише, но опаснее. — Я хочу сказать, что некоторые вещи лучше оставить в прошлом, — так же тихо, но твердо ответил Сынмин. — Некоторые игры заходят слишком далеко. И некоторым людям... стоит просто отстать и оставить других в покое. Пока не стало слишком поздно. Он сказал эти слова с такой ледяной убежденностью, что Хенджин на мгновение остолбенел. Было ясно, что Сынмин не просто защищает Ли. Он связывал исчезновение Минхо именно с ним, с Хенджином. И в его словах сквозило не просто неодобрение, а предупреждение. Прежде чем альфа нашелся что ответить, Сынмин, в последний раз бросив на него тяжелый, многозначительный взгляд, развернулся и ушел по коридору, оставив Хвана в полном смятении. Эта короткая встреча бросила новый, тревожный свет на ситуацию. Если даже Ким, обычно такой сдержанный, реагировал так остро... Значит, происходило что-то серьезное. И он, так или иначе, оказался в центре этого. Осталось только понять в качестве чего? Причины? Или... единственного, кто мог что-то исправить? Вылетев на парковку, Хенджин завел свой мотоцикл, натянул шлем, даже не утруждая себя застегнуть его, и рванул с места, оставляя за собой клуб пыли и запах горелой резины. Ветер яростно бил в лицо, хлестал по незакрытой шее, но не мог заглушить навязчивый внутренний голос, который твердил, что с Минхо творится что-то неладное. Встреча с Сынмином лишь подлила масла в огонь его тревоги, превратив смутное беспокойство в навязчивую идею, от которой не было спасения. Добравшись до знакомого общежития, Хван резко, с визгом покрышек затормозил прямо у входа. Он поставил мотоцикл на подножку и, с силой швырнув шлем на седло, быстрыми, решительными шагами направился ко входу, не обращая внимания на осуждающие взгляды пары студентов, сидевших на лавочке неподалеку. Его план, родившийся наспех, в пылу отчаяния и растерянности, был прост и прямолинеен, как удар кулаком: использовать свою уже сложившуюся в глазах вахтера репутацию назойливого, но в целом безобидного партнера по учебе Минхо. За стойкой, как и ожидалось, сидел тот же пожилой, видавший виды мужчина, что и всегда, погруженный в разгадывание кроссворда и потягивающий чай из огромной кружки с надписью «Лучшему папе». Увидев Хенджина, он лишь тяжело, с преувеличенным страданием вздохнул, предчувствуя очередную головную боль и нарушение своего заслуженного покоя. — Снова к Ли Минхо? — пробурчал он, даже не поднимая глаз от газеты. — Парень, дай ты ему уже передохнуть хоть денек. Он же, в конце концов, не бегемот в зоопарке, на которого можно ходить смотреть каждый день. — Аджосси, но я же неделю не заходил уже, — Хенджин постарался, чтобы его голос звучал максимально непринужденно и дружелюбно, натянув на лицо подобие беззаботной, виноватой улыбки, которая, как он чувствовал, получилась кривой и неестественной. Он поднял руку, демонстрируя пластиковый пакет, в который на скорую руку, прямо в коридоре, сунул пачку чипсов и бутылку апельсинового сока из ближайшего автомата. — Он приболел, на пары не ходит. Попросил завезти ему кое-какие вещи, лекарства. Я мигом, только передам и уйду. Честное слово. Вахтер скептически, поверх стекол своих потертых очков, посмотрел на пакет, затем на Хенджина. Его взгляд выражал бездну сомнения, но, поворчав себе под нос что-то неразборчивое о «нынешней молодежи и их странных заботах», в конце концов, с видом мученика, махнул рукой, давая добро. — Ладно, проходи. Только, как всегда, ненадолго. И чтобы без выходок. — Без выходок, — поспешно и почтительно заверил Хенджин, и устремился к лестнице, стараясь не бежать. Смешанное чувство стыда и нарастающего, как снежный ком, беспокойства сжимало горло, мешая дышать полной грудью. Сердце бешено колотилось, выстукивая нервную дробь в висках, когда он, перескакивая через две ступеньки, поднимался по знакомой, слегка обшарпанной лестнице. Он подошел к двери с хорошо знакомым, почти родным номером, и на этот раз, собравшись с духом, постучал, затем, не дождавшись мгновенной реакции, повторил громче и настойчивее. Внутри послышались быстрые, почти бегущие шаги, и дверь распахнулась. На пороге, залитый светом из окна, стоял Феликс. Его светлые волосы были взъерошены, на лице читалась легкая усталость, возможно, от недосыпа, но увидев Хенджина, его глаза широко распахнулись от искреннего удивления. — Хван? — омега непонимающе оглядел его. — Что ты здесь делаешь? Что-то случилось? — Минхо здесь? — выпалил Хенджин, перебивая. Ввзгляд непроизвольно, с животной тревогой скользнул за спину Феликса, выискивая в полумраке комнаты знакомую фигуру, любой признак его присутствия. — Нет, — ответил Феликс, мягко качая головой. — Его уже несколько дней нет, он уехал домой. А тебе зачем? Что-то срочное? Может, он что-то забыл? — Он… он на пары не явился, — Хенджин поднял свой жалкий, кричаще неправдоподобный пакет. — Я… я встретил Сынмина, он сказал, что Минхо нигде не видел. Я подумал, что он, может, заболел. Решил завезти ему кое-что. Мало ли. Феликс внимательно, чуть склонив голову набок, посмотрел на него, и его взгляд стал чуть более пристальным. — Он ушел еще вечером, несколько дней назад, — пояснил омега. — Довольно поздно. Сказал, что у него срочные, очень важные дела. Не сказал куда именно и когда вернется. Выглядел очень сосредоточенным. И взволнованным. Для Хенджина это прозвучало не как простая информация, а как прямое, недвусмысленное подтверждение его самых худших опасений. Совпадение? Он в это больше не верил. Не верил ни на йоту. Его собственное таинственное исчезновение после банкета и такое же внезапное, окутанное тайной исчезновение Минхо... Это была нить, и он инстинктивно чувствовал, что они с Ли оказались на разных ее концах. — Какие дела? — настаивал он с тревогой, которая заставляла сердце сжиматься в болезненном спазме. — Он что-то говорил? Хоть намекнул? Может, звонил кто-то? Может, он что-то упомянул? Любая мелочь! Феликс, видя его искреннее, почти отчаянное волнение, мягко, с сочувствием вздохнул и отошел от двери, позволяя Хенджину войти. — Заходи, не стой в коридоре. Честно говоря, — признался он, понизив голос, — я и сам начал слегка беспокоиться. Обычно он, если куда-то уезжает, особенно с ночевкой, то всегда оставляет записку на столе или хотя бы пишет сообщение. У него же расписание висит на стенке, все по полочкам разложено. А в этот раз… полная тишина. Ни звонка, ни сообщения. Странно это все. Очень странно. Хенджин переступил порог комнаты, которая была чистой, даже уютной, но на столе у окна, заваленного стопками книг, конспектами и чертежами, царил порядок, явно принадлежавший Ли. Вид этой неприкосновенной, живой детали его жизни, этого островка привычного мира почему-то сжал Хенджину горло, вызвав острый приступ той самой вины, которую он не мог объяснить. — Он ничего конкретного не говорил, — продолжил Феликс, садясь на край своей кровати. — Сказал только, что ему нужен специальный образ, попасть куда-то. Потом пропал на всю ночь, а утром написал, что поехал к родителям. Может, ты знаешь что-то, чего не знаю я? Может, это как-то связано с… тобой? Или с вами? Этот вопрос застал Хенджина врасплох, обезоружив его полностью. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руке дурацкий, ненужный пакет с чипсами, и чувствовал себя полным идиотом. Хван пришел сюда за ответами, за лучом света в этом царстве внезапно сгустившейся тьмы, а вместо этого сам оказался в центре чужого, но такого же искреннего вопроса. И самый главный вопрос, который жег его изнутри, терзал душу и не давал покоя, так и остался висеть в воздухе, безмолвный и страшный: что случилось с Минхо? Что это были за дела? И какую, пусть даже невольную роль в этом исчезновении сыграл он сам, даже не подозревая об этом, как слепой щенок? Внезапно загорелся экран телефона Феликса, и тихая, настойчивая вибрация нарушила напряженную тишину, повисшую между ними. Ли взглянул на сообщение, и его лицо на мгновение осветилось слабой, робкой надеждой, которая тут же, словно от дуновения ветра, сменилась еще большим беспокойством. — Это Минхо, — прошептал он, начав быстро набирать ответ. — Пишет, что... что все в порядке. Что не стоит волноваться. Но Хенджин, чье обоняние всегда было острым, а сейчас, под давлением обстоятельств и внутренней бури, обострилось до животного уровня, уловил легкое, но отчетливое изменение в феромонах омеги. Металлический привкус страха, который выдавал его с головой, делали слова пустыми и лживыми. — В чем дело? — спросил Хван, резко сделав шаг вперед. — Что он написал на самом деле? Не прячь от меня глаза, Феликс. Ты чего-то испугался. Феликс вздрогнул, как от удара, и попытался отстраниться, инстинктивно прижимая телефон к груди, словно это могло защитить его от пронзительного взгляда альфы. Его феромоны закружились в вихре паники. — Да ничего особенного, просто... — он попытался улыбнуться, сделать выражение лица беззаботным, но улыбка вышла натянутой, кривой и совершенно неубедительной. — Он просто проверяет, все ли хорошо в комнате, не забыл ли он что-то выключить. Все в порядке, правда. Абсолютно. — Не ври мне, — рыкнул Хенджин, и в его голосе зазвучали низкие альфа-командные нотки, против которых у Феликса, как у омеги, не было никакой психической или физиологической защиты. — Ты дрожишь. Говори. Сейчас же. Где он? Под давлением властного, подавляющего альфа-присутствия и гнета собственной, съедающей изнутри тревоги, сопротивление Феликса таяло на глазах. — В больнице, — выдохнул парень. — Он в больнице. Но он пишет, что все нормально! Что его просто обследуют! Хенджин почувствовал, как у него перехватило дыхание, а сердце на мгновение замерло в груди, прежде чем забиться с удвоенной, бешеной силой, выстукивая паническую дробь в висках. Больница. Это слово эхом отдавалось в сознании, обрастая мрачными ассоциациями. — В больнице? — его собственный голос прозвучал приглушенно, хрипло и неестественно тихо, будто кто-то сдавил ему горло. — Почему? Что с ним случилось? Он ранен? Болен? Попал в аварию? Говори! — Я не знаю точно! — Феликс поднял на него умоляющий, полный отчаяния взгляд. Его феромоны теперь пахли животным страхом и полной растерянностью. — Он не объясняет! Пишет только, что непредвиденные обстоятельства, что нужно пройти срочное обследование, и все. Что его там оставят на пару дней для наблюдения. Больше ничего! Я клянусь! Хенджин сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, пытаясь осмыслить эту лавину информации. Каждая фраза лишь усиливала хаос, бушевавший в душе, подливая масла в огонь собственной тревоги. Сквозь едкий запах страха Феликса и удушающие волны собственной паники, он вдруг уловил другой, тонкий, но настойчивый и до боли знакомый аромат, доносящийся из маленькой кухни. Сладкий, цветочный, с фруктовыми нотками персика. Тот самый запах, который преследовал его с самого утра, который витал в его памяти, ассоциируясь с той ночью и вызывая это гнетущее, необъяснимое чувство. — Чем это пахнет? — резко, почти грубо спросил он, прерывая свои мрачные, бегущие по кругу размышления и поворачиваясь к кухне. — Оттуда. Этот сладкий запах. Феликс, сбитый с толку внезапной, резкой сменой темы, моргнул несколько раз, словно пытаясь вернуться в реальность, и растерянно посмотрел в указанном направлении. — Это... цветы. Османтус. Я... я завариваю чай с османтусом. Он успокаивает нервы. Османтус. Название прозвучало для Хенджина как удар гонга, отозвавшись глухим эхом в самой глубине его существа. Он механически, словно во сне, прошел на кухню. Его взгляд упал на небольшую стеклянную баночку с сушеными желтыми цветами, стоявшую на столе рядом с заварочным чайником. Он наклонился ближе, почти касаясь носом стекла, и глубоко вдохнул этот опьяняющий фруктово-цветочный аромат. Да, именно он. Тот самый запах. — Что это? — тихо повторил он свой вопрос, уже глядя прямо на Феликса. — Откуда этот запах? Почему он здесь? Почему он... почему он везде? Феликс, стоявший в дверях, смотрел на него с растущим недоумением, смешанным с остатками прежней тревоги. Он, казалось, не понимал, почему этот, казалось бы, незначительный факт вызвал у альфы такую бурную реакцию. — Это... одна из нот в запахе Минхо, — тихо, почти шепотом, объяснил он, пожимая плечами в смущенном жесте. — В его феромонах. Очень легкая, но устойчивая нота османтуса. Я... я покупаю эти цветы и завариваю их, когда мне становится особенно тревожно или одиноко. Когда я... когда я по нему скучаю. Его феромоны... они пахли так невероятно вкусно, так уютно и безопасно. Этот конкретный запах... он действует на меня успокаивающе. Хенджин слушал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по спине, а затем и по всему телу бегут ледяные мурашки. Его мозг, перегруженный шоком и непониманием, отказывался воспринимать услышанное. — Ты... ты знаешь его запах? — выдавил альфа. — Но он... он всегда на блокаторах. Всегда. Я никогда не чувствовал его настоящего запаха. Феликс снова пожал плечами, на его лице мелькнула тень ностальгической, грустной улыбки, словно он вспоминал что-то давно минувшее и безвозвратное. — Не всегда. Когда мы только поступили, в самые первые пару дней, он их не принимал. Вот тогда-то я его учуял и запомнил. Потом, конечно, он начал принимать блокаторы, и его запах исчез. Но та первая, самая яркая нота... османтус... она как-то осталась. Засела в памяти крепче всего, даже больше, чем личи. Он посмотрел на баночку с сушеными цветами, и его выражение стало по-настоящему грустным. — Сейчас, когда его нет... этот чай помогает немного... восполнить его отсутствие. Создать иллюзию, что он где-то рядом. Глупо, да? Наверное, очень глупо. Хенджин не ответил. Он стоял, не в силах оторвать взгляд от крошечных, безжизненных цветов, и весь его мир, все его представления перевернулись с ног на голову, рассыпались в прах и снова собрались в совершенно новую, пугающую и необъяснимую картину. Тот самый запах, который он чувствовал на себе, ассоциируя с незнакомым омегой, с чувством измены и стыда... это был запах Минхо. Хван вцепился пальцами в столешницу так, что дерево, казалось, вот-вот треснет. Аромат османтуса, теперь наполненный новым смыслом, витал в воздухе, смешиваясь с едким запахом собственного отчаяния и холодного пота. Он поднял взгляд на Феликса, и в его глазах горела мрачная, непоколебимая решимость. — Ты знаешь, где он находится, — уверенно сказал альфа. — Ты только что говорил с ним. У тебя есть адрес этой больницы. Точный адрес. Дай мне его. Сейчас же. Феликс замер на месте, судорожно сжав мягкий край свитера, вытягивая ткань. Он потупил взгляд, упорно избегая встречаться с горящим, требовательным взглядом альфы. — Я... я не могу. Это личная информация. Минхо... он бы точно не хотел, чтобы я разглашал такие вещи. Особенно... — омега замялся, сглотнув, — ...особенно тебе. — Особенно мне? — Хенджин фыркнул, и в этом коротком, резком звуке слышалась не только горечь, но и какая-то усталая, измученная ярость. — Ты думаешь, я не понимаю? Ты думаешь, я слепой, что не вижу, как все на меня смотрят? Чан со своим ледяным презрением, Сынмин с молчаливым, но таким ясным осуждением... и теперь ты. Вы все, абсолютно все, считаете, что это я во всем виноват. Что это мои руки запачканы. И знаешь что? Возможно... возможно, вы правы. Феликс резко поднял глаза, явно не ожидая внезапной уязвимости от всегда уверенного в себе Хенджина. — Что? — вырвалось у него простодушно и растерянно. — Его исчезновение... его странное, отстраненное поведение последние дни... все, что случилось, все эти обрывки, которые не складываются в картину... — Хенджин говорил тихо, почти сам с собой. — Я не помню всего. В моей голове... пустота. Провал. Но я чувствую... я знаю, кожей чувствую, что как-то связан с этим. Он сделал шаг к Феликсу, и в нем уже не было прежней вызывающей агрессии, лишь тяжелое, давящее, почти невыносимое чувство ответственности, смешанное с отчаянием. — Я должен это исправить. Я не могу просто сидеть сложа руки и ждать, пока кто-то другой принесет мне весточку. Я должен узнать, что случилось. Увидеть его своими глазами, убедиться, что с ним все в порядке, что он дышит, что он... цел. И если это действительно моя вина... — он с трудом сглотну, — ...если это я своей глупостью и упрямством загнал его туда... то я обязан это исправить. Но я не могу сделать это вслепую, Феликс! Мне нужен адрес. Мне нужно знать, куда ехать. Ли колебался. Он видел искренность, горящую в глазах Хенджина, слышал ее в каждом хриплом звуке его голоса. Это был не тот надменный, самоуверенный альфа, который постоянно дразнил и провоцировал Минхо, наслаждаясь его гневом. Это был кто-то другой: растерянный, испуганный, сломленный и одновременно полный решимости. — Он будет очень зол на меня, — тихо, почти безнадежно сказал Феликс, все еще сомневаясь. — Он попросил никому не говорить. Он будет просто в ярости. — Пусть будет зол! — вспыхнул Хенджин, но сразу же взял себя в руки, с силой выдохнув и снова понизив голос до сдавленного шепота. — Пусть будет зол на нас обоих. На весь мир. Но, по крайней мере, он будет в безопасности. Я не брошу его одного разбираться с последствиями. Что бы там ни случилось. Феликс смотрел на него, и сомнения, страх перед гневом Минхо, начали медленно, но верно таять, уступая место зародившейся, хрупкой надежде. Возможно, именно Хенджин и был тем, кто действительно нужен его другу. Он глубоко, со свистом вдохнул, опустив плечи. — Ладно, — прошептал Ли. — Ладно. Я дам тебе адрес. Он потянулся за телефоном, отыскивая нужное сообщение с адресом, который Минхо прислал с кратким «на всякий случай». Найдя его, он замер на мгновение, последний раз взвешивая свой выбор, а затем быстрым движением переслал альфа. — Но слушай меня внимательно, Хван, — его голос внезапно стал твердым, обретя неожиданную стальную нотку. — Если ты причинишь ему еще больше боли... если ты придешь туда и устроишь сцену, напугаешь его, оскорбишь или, не дай бог, обидишь... то пеняй исключительно на себя. Потому что в следующий раз я буду стоять на его стороне. Не колеблясь. И уверяю тебя, что ты больше никогда не подойдешь к нему близко. Ни на метр. Ясно? Это обещание. Хенджин слушал, не отводя взгляда, и медленно кивнул. В его глазах не было и тени гнева на эту откровенную угрозу, лишь безоговорочное понимание и та же решимость. — Ясно, — коротко ответил он. — Я не для того иду туда, чтобы причинять ему боль. Я иду, чтобы... убедиться. В этот самый момент его телефон, лежавший в кармане, провибрировал, сигнализируя о полученном сообщении. Адрес был у него. Прямо в его руках. Хенджин вытащил устройство, посмотрел на экран, затем снова перевел взгляд на Феликса, стоящего перед ним, бледного, но непоколебимого в своей роли защитника. — Спасибо. Он резко развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Феликс остался стоять один посреди комнаты, прислушиваясь к затихающим вдали шагам в коридоре. Он снова и снова задавался одним и тем же мучительным вопросом: правильный ли выбор он только что сделал, предав доверие своего лучшего друга, или это был единственный возможный путь, который мог привести к чему-то хорошему? Ответа не было. Была лишь тишина и сладкий аромат османтуса, наполнявший комнату. Хенджин с силой, вложив в движение всю ярость и отчаяние, бушевавшие в душе, запрыгнул на мотоцикл. Его пальцы, дрожащие от адреналина, с силой сжали рукоятки, ощущая прохладу кожи и металла. Он повернул ключ зажигания, и двигатель отозвался оглушительным, яростным ревом, будто выражая бурю эмоций, что клокотала внутри самого альфы. Хван рванул с места и мотоцикл, словно живое, послушное, но дикое существо, вздрагивал под ним, жаждущий скорости и простора, готовый выжать из себя все до последней капли мощности. Альфа мчался по улицам, прекрасно осознавая, что стрелка спидометра давно и уверенно перешагнула все разумные и разрешенные пределы, забираясь в красную зону, но ему было абсолютно плевать на все условности, правила и возможные последствия. Единственное, что имело для него значение в эту секунду — это сокращающееся расстояние и время, неумолимой стеной отделяющее его от Минхо. Впереди, на горизонте, замаячила бесконечная, многоцветная река пробки. Обычно это зрелище вызывало у него лишь привычное, ленивое раздражение, но сейчас оно стало очередным препятствием на пути, еще одной стеной, которую нужно было преодолеть любой ценой. Не раздумывая ни секунды, он рванул влево, на встречную полосу, его сердце на мгновение замерло, видя вдали приближающиеся, растущие как глаза чудовища, огни фар. Он начал петлять между машинами, используя малейший зазор, проскальзывая в, казалось бы, совершенно невозможные, узкие щели. Водители сигналили ему, выражая свой гнев, но звук доносился приглушенно, словно далекий шум из другого, параллельного измерения, не имеющий к нему никакого отношения. Он пропускал его мимо ушей, не обращая внимания, потому что мозг отфильтровывал все, кроме дороги впереди. Пусть сигналят. Пусть кричат, размахивают руками. Плевать на всех них. Плевать на их правила и их комфорт. Главное успеть к Минхо. Успеть до того, как тот, в своем одиночестве и, возможно, страхе, совершит какую-нибудь роковую ошибку, примет неверное решение, поддавшись панике или отчаянию. Главное не дать ему сделать что-то непоправимое, о чем он потом будет жалеть всю свою жизнь. Мысль о том, что омега, всегда такой собранный, рациональный, опирающийся на логику, мог быть сейчас напуган, растерян, измучен или… заставляла кровь стыть в жилах и придавала безумной езде еще больше ярости, отчаяния и слепой решимости. Хенджин резко затормозил перед входом в больничный комплекс, оставив мотоцикл прямо у тротуара, не заботясь о парковке. Он сорвался с седла и влетел в стеклянные двери главного входа. Администратор за стойкой попытался окликнуть парня, поднимаясь со своего места, но альфа пронесся мимо, не удостоив его взглядом. Он оказался в бесконечном, ярко освещенном коридоре, который казался ему лабиринтом. Альфа не знал, где искать Минхо, в каком крыле, на каком этаже. Ноги понесли его вперед сами, взгляд метался по табличкам на дверях, по лицам медсестер и пациентов, выискивая одно-единственное. Он поворачивал за углы, проскальзывал мимо каталок, норовя потеряться в любое мгновение. Но что-то вело его, какая-то невидимая нить, внутренний компас, тянувший вперед, глубже в сердце этого стерильного, пахнущего антисептиками места. И тогда он учуял его. Сначала слабо, едва уловимо, сквозь запах лекарств и хлорки. Потом сильнее и отчетливее. Тот самый аромат, который преследовал его все это время — сладкий, цветочный, с нотками османтуса, но теперь он был странным… цитрусовым. Этот запах ударил в обоняние с такой силой, что Хенджин замер на месте, как вкопанный. Он медленно поднял голову, и его взгляд упал на фигуру в другом конце длинного коридора. Минхо стоял спиной к нему, одетый в простую больничную одежду, которая казалась на нем мешковатой. Его плечи были слегка ссутулены, а руки лежали на животе в странном, защитном жесте. И в этот момент, словно почувствовав на себе тяжелый, горящий взгляд, омега медленно обернулся. Их взгляды встретились через все расстояние коридора. Глаза Ли были широко раскрыты, в них читался шок, недоверие и какая-то глубокая, щемящая усталость. Он не двигался, лишь непроизвольно сжал ткань рубашки. Хенджин тоже не двигался. Он стоял, затаив дыхание, и просто смотрел. Смотрел на этого омегу, которого, как он теперь понимал, не знал вовсе. И чем дольше альфа смотрел, чем глубже он вдыхал этот аромат, исходящий от Минхо, тем яснее становилась истина, которая медленно, как восход солнца, поднималась в его ошеломленном сознании. Этот запах... он не просто узнавал его. Он отзывался в самой глубине души, в каждой клетке тела. Он был ответом на вопрос, который он даже не думал задать. Он был музыкой, которую его собственное существо ждало всю жизнь. Они были истинными.