Апрельское побережье

«Сколько мрака может вынести ребенок, прежде чем этот мрак поселится в нем навсегда?»

— Твои глаза отвратительны, Чуя, сынок. — Во мраке подростковой комнаты тихим, практически холодным шёпотом, прозвучал женский голос, у которого имелся мягкий и даже неземной тон, словно это не человек. Парень слышал холод, парень чувствовал холод от подушечек пальцев на свои впалых щеках, парень видел в обычных серых глазах матери холод.— Зачем ты родился. Зачем ты родился таким. Я хотела нормального ребёнка, а не тебя.       Эти слова такие до боли знакомые, но одновременно до боли ненавистные. Отвратительно слышать их с детства, так же отвратительно слышать их по сей день, словно мантру попугая в клетке. Его мать как попугай, запертый в золотой клетке своих надежд и мечтаний, который надеется на свободу. Чуя знал, свобода – сладкое одноразовое удовольствие, все получают только прогнившую корочку пиццы. А эта женщина перед ним получила свою корочку от застывшего пирога, которую она грызла своими ровными зубами все тридцать пять лет со дня рождения. Чуя получил ту же судьбу, этим они похожи, и это вызывало приступы тошноты и каждая зажатая мышца тела больше не сможет расслабиться. Чуя не верит в судьбу. — Твои разные глаза. Я ненавижу их, я проклинаю их, — из обкусанных тонких губ женщины вырвался шёпот, она не задумывалась о словах, которые раздавались в стенах маленькой комнаты. Комнаты, похожей на забытую коморку, где на всех поверхностях несколько слоёв пыли, а по углам паутины больших уродливых пауков с длинными тонкими лапами. — Я хочу, чтобы ты умер. Умри, прошу тебя!       Маленькие уродливые пальцы женщины сильно сжали впалые щёки мальчика, словно она хотела вырвать кожу вместе с зубами. Лицо женщины, называемой матерью, исказилось такой эмоцией, которую все видят только на экранах при просмотре чёрно-белого фильма ужасов. Серые глаза, больше походившие на пустые салафановые пакеты, медленно расширялись, но чёрный зрачок устремлён точно на глаза Чуи. На разные глаза Чуи. На правый голубой и на серый левый. Они расширились, когда до ушей дошёл шёпот, где-то в их глубине намёк на скрываемый страх. Эти новые слова произвели желаемый эффект судьбы. — Прекрати, пожалуйста...я не хочу умирать. — Мальчик прошептал слова так, словно они были последними, что он скажет в лицо этой женщине, этой ночью, в этой комнате, которую он держит с пауками в углах без оплаты аренды.       Лицо женщины стало мрачнее тёмного угла при выключенном свете, расширенные глаза будто бы сдулись и было похоже на тонкие щёлочки приоткрытой двери, бледные губы украсила лишь уродливая усмешка. Чуя не знал, что это, не знал, почему в материнских глазах заиграла эта тьма, пока он сам сжал тонкие простыни одеяла на маленькой неудобной кровати, словно держался за что-то столь ценное. Ноги хотели бежать, Чуя хорошо ощущал это желание, но вот этот страх матери и страх того, что ему попросту вырвут глаза, сковывали его и не дали даже двинуться на один сантиметр. — Жить он хочет, конечно. Если и жить, то не с этими уродством. — Из этих бледных губ вырывается шёпот, который был на грани дрожжи и кипения, он сочетается с этой тяжестью атмосферы, давящее на их слабые тела. — С этим уродством, их даже глазами не назовёшь, ты не нормальный.       Будто что-то тяжёлое вновь и вновь падает на избитое сердце, которое давно хочет остановится, но продолжает функционировать. Эти слова и были камнями, от которых не только тело в синяках, но и душа. Тонкие губы Чуи сжались вместе, получилось даже слишком болезненно, но эта боль была будто не важной. Боль физическая заменялась болью более ощутимой и сильной, тяжесть фраз ощущалась всем телом юноши, костяшки пальцев побелели при сильном сжатии тонкого материала ткани простыни, а эти прикосновения тонких уродливых пальцев к палым щекам от женщины с кличкой "мама" вызвали только неприятное чувство в глотке, похожее на рвоту или застрявший ком.       Ему надо быть нормальным, чтобы искренне любили? Ему нужно быть таким, как все, чтобы почувствовать эту ласку матери и заботу отца? Ему нужно быть «серой массой»? — Но, мама, я нормальный. — Тихим протестулшим шёпотом ответил Чуя, хмуря свои тонкие рыжие брови, а его совершенно разные глаза через силу смотрят на эту женщину, которую он боялся назвать "мама", особенно в этот момент, когда они одни в этом пространстве, называемом домом. — Я всё ещё твой сын, как твой рот способен это говорить.       Пальцы женщины сжались на юношеском лице, что становилось больно щекам и зубам, такие неприятные ощущения разлились по телу, Чуя такого не ощущал за семнадцать лет свой серой паутины жизни. За столько лет он впервые разглядел в этих серых безкрасочных глазах намёк на что-то яркое – на гнев, на злость, на саму ненависть. Чуя был не только связан по горло, но и слеп на оба глаза. Он не понимал, почему долго не видел очевидного перед своими глазами. Они такие разные, но одинаково не увидели правды. И как после такого он мог быть зрячим? — Нет, ты не мой сын! Мой сын умер много лет назад во мне, а ты пришёл на его замену. Ты самая отвратительная замена, с выколотыми глазами ты смотрелся бы куда лучше... — Эта женщина проговорила слова чуть ли не сквозь зубы, шёпот переходил на более громкий звук, будто что-то внутри неё достигло предела, и это "что-то" не хочет усидеть на месте. В глазах Чуи впервые был этот ощутимый ужас, он впервые испытал что-то подобное от обычных слов, желание оттолкнуть и сбежать почти победило в нём.— Да, было бы куда лучше. — Так не лучше, ты даже не понимаешь, что несёшь! — На этот раз шёпот Чуи тоже повысился, серый и голубой глаза расширились, что даже зрачок стал уже от кипения внутри него. От этого кипения ужаса и гнева, к которым прибавилась и боль от этих отвратительных прикосновений к себе. — Ненормальная! *** — Молодой человек, дайте свой билет. — Рядом , формировался женский голос, молодой, но до боли скрипучий, что режет уши. — Молодой человек, я второй раз повторять не стану.       Раздражающий голос проводницы, настолько раздражает, что Чуя не глядя чуть ли не швыряет ей свой билет на проверку. Он на неё не смотрит, ему это было не надо, но зато он слышит это тихое цоканье, а после его билет снова грубо попадает в его руку.       Ответное неуважение, но Чуе всё равно.       Сбегать из дома от матери, которая его чуть не убила, или пыталась это сделать, смелый шаг. Но Чуя долго над ним не думал, он принял решение по щелчку пальцев и сразу собрал вещи в несколько своих старых рюкзаков пятилеток. Вечерний поезд – самый красивый, дело не в самом поезде, а в ощущениях свободы и в красивом закате на небе.       Розовый, оранжевый, жёлтый, а ближе к горизонту темнеет. Чуя не устанет смотреть на закаты. Даже через эти чёртовы солнечные очки, закрывающие его глаза, его недостаток, его самого. А чёрная одежда создаёт впечатление, будто он пришёл с похорон. Теоретически, это да, он похоронил прошлое в своей маленькой комнате, в которой никогда не было уютно.       Чуя с тихим вздохом скуки откидывается на широкую спинку сиденья. В этом вагоне он едет один, людей не было, все они были в других вагонах. Не то чтобы Чуе хотелось разговаривать с кем-то в его настроении и ситуации, но эта тишина и звуки поезда резко ущемляют что-то в душе. Но это быстро отгоняется целью.       Целью начать всё с чистого листа, переехав только в одно место, которое пришло ему на ум. Место, в котором никто не додумается его искать. Но до этого места настолько далеко ехать, что он доберётся только к ночи. Будет слишком темно, боже, ему следовало принято решение намного раньше. Сейчас даже не до сна. ***       Чуя никогда бы заблудится в этом месте, он будто знает каждый переулок, каждый забор, каждый шорох и каждую дворовую собаку. Он знает продавщицу из магазина, знает о сворливой бабке на районе, знает о местных школьных хулиганах на мотоциклах, знает каждый камень и знаком с каждой букашкой. Но он никогда, абсолютно никогда не видел, чтобы какой-то парень яркими, выкалывающими глазами красками, рисовал на деревянном заборе заброшенного дома в каком-то узком переулке с песком вместо нормальной дороги.       Яркий, слишком яркий: футболка ядерно-жёлтая, оранжевые шорты, красные пыльные кроссовки и эти покрашенные розовые волосы. Чуя, по сравнению с ним, грозовое облако. Тёмное, чёрное и непримечательное в своём чёрном пальто, чёрных спортивных штанах, чёрной рубашке без размера и важный атрибут – чёрные очки и яркие рыжие волосы, причём длинные, заплетённые в кривую косу канцелярской резинкой. Он слишком сливается с местными и самой местностью.       А этот парень, которого он видит впервые в этом селе, был слишком яркий для его восприятия и делал то, что запрещалось. Рисовал на заборе. Какие-то цветы, космос, конфеты и будто всё то, что любит. Большая часть коты, эти милые создания, которых Чуя терпеть не может. Они слишком наглые и отставляют царапины, а другие думают, что у него проблемы. Хотя у него проблемы, которые не требуют внимания, и ему не нужно внимание.       Но сейчас, стоя в недалеко от этого переулка, он стоит как вкопанный и смотрит через стёкла очков на этого парня, будто на последнего идиота на планете. Единственный выживший, так сказать.       Его мысли прерывл звук открывающегося окна, окна другого дома прямо напротив места "преступления" того радужного паренька. И эта была та сварливая бабка, её никто не любит, дети уехали, внуков нет, муж отбывает срок в тюрьме за несколько мелких преступлений. Обычная ситуация в этом селе, почти все так живут, будто существует шаблон.       И эта бабка кричит. Громко, чёрт возьми. Как у неё связки не отсохли. — Эй, ты что делаешь! Отойди от этого забора! — Голос будто ржавый и скрипучий, совсем неприятный, поэтому тот паренёк даже поморщился как и Чуя. Чуе нравилось наблюдать за конфликтами, пока он сам не является их прямым участником. — Не пачкой её этой грёбаной химией!       Чуя снова морщится от этих слов. Они неприятные, даже если они обращены не к нему. А тот парень с розовыми волосами даже бровью не дёрнул и даже не вздрогнул. Стальные нервы, у Чуи белая зависть. Розоватый, как мысленно нарёк его Чуя, наносил последний штрих тонкой кисточкой по мордочке кота на заборе – добавил ему усов тонкими линиями. И так не скажешь, но Розоватый собой доволен. — Бабуль, вам бы поберечь свои голосовые связки, — неожиданно говорит Розоватый ровным тоном, будто ему всё равно, и наверное ему правда всё равно, судя по выражению лица и по тому, что он даже не боялся сделать маленькое правонарушение, — иначе потом не сможете орать на кого-то другого. И эта химия стоит дороже вашей сковородки.       Дерзкий. Чуе нравится. Чуя оценил. Но вряд ли бы сам сказал нечто подобное кому-то старше себя в несколько раз. Обычная вежливость. А у этого парня будто не было этой обычной вещи. Хотя удивляться нечему, это было настроено почти на всех жителей и никто этого не стыдился. Только Чуя стыдился, он даже этим выделяется.       На него и так всю дорогу от вокзала до этой улицы странно смотрели из-за внешнего вида, даже спутали со слепым человеком и хотели помочь показать дорогу. Чуя понимал, что неосознанно даёт людям такое впечатление о себе. Но даже ему, закомплексованному ребёнку, впервые было всё равно, как он выглядел. Даже с этими очками, из-за которых всегда плохо видно цвета и насткпившие сумерки.       Уже темнеет, это плохо. Ему предстоит пройти ещё несколько кирпичных домов, чтобы добраться до места назначения. Но было интересно узнать, что будет дальше. Какое развитие событий? Так много предположений. Похоже Чуе пора переставать восхищаться конфликтами людей, всё-таки своей сознательной частью головного мозга он понимал, что это плохо и что это может привести к худшему из всего на свете. Но его тянуло, поэтому он стоял, будто приклеенный и видел, как ужесточилось лицо бабушки, как на её морщинистом и неровном лице появляется это недовольство, эти узкие глаза сужаются ещё больше и эти седые брови так и тянутся вниз. Такой контраст с эмоциями парня. У него в тени забора победная усмешка, глаза сузились и будто бы проскочила искра выигрыша. Зато он дописал свой шедевр, да так, чтобы все его видели и так, чтобы скрасить мрачность этого места и добавить хотя бы немного цвета. Какая-то радужная болезнь.       Бабка с громким стуком закрывает окно так, что стёкла чуть ли не разбиваются от напряжения и силы в этих дряхлых морщинистых рук. А этот парень, вероятно, заметил Чую. Розоватый выгнул бровь и этот победоносный огонёк в глазах пропал в мгновение. Будто его не было.       Чуя прислоняет кулак к своему рту, он тихо кашляет в небольшой неловкости, что его застукали за подслушиванием и рассматриванием всего. Чуя ещё раз откашлялся и наконец в сопровождении этого взгляда, он идёт дальше по песочной дороге, нагло портя свои кроссовки пылью и песком. Он отдаляется, ему нужно идти, хотя его не ждут. Это сюрприз.

Настоящий сюрприз.