Предательство, уловки и капризы

The man that hath no music in himself, Nor is not moved with concord of sweet sounds, Is fit for treason, stratagems, and spoils; The motions of his spirit are dull as night, And his affections dark as Erebus; Let no such man be trusted. William Shakespear, The Merchant of Venice Бывают ситуации, в которых ради благополучия в будущем следует игнорировать сиюминутные желания. Именно так я поступил, заявив об отставке своему дорогому хозяину мистеру Бертраму Вустеру — Берти — наперекор вопиющему гласу влюблённого сердца. Я называю хозяина Берти, потому что именно так звучит его имя в моей голове и в глубине моей души. Надеюсь, читатель простит мне эту вольность, потому что я смог разрешить её себе совсем недавно, несмотря на то, что нежно люблю его долгие годы. Разумеется, я изначально знал, что потом вернусь. Впервые встретив расфокусированный пьяный взгляд будущего молодого господина, я понял, что прикипел к нему навек и никогда не смогу надолго разлучиться с ним. Однако с этим тромбоном Берти перегнул палку. А лучше бы перегнул тромбон, добавив к предусмотренным конструкцией изгибам ещё парочку — и выбросил в окно к вящей радости всех соседей и не в последнюю очередь моей собственной. Житья от чёртовой штуковины, по глупой ошибке судьбы называемой музыкальным инструментом, не было совсем. Берти выдувал из него звуки, в сравнении с которыми иерихонская труба казалась детской погремушкой. Я проклинал тот день, когда он увидел «Бена Блума и его шестнадцать друзей из Балтимора» в театре «Альгамбра». Каждое утро я просыпался с надеждой, что хозяин оставит своё пагубное увлечение, но он только больше входил в раж. Когда домоправитель пришёл с требованием прекратить терроризировать общественность, к моему огромному расстройству Берти сказал, что поедет в деревню истязать нечеловеческими звуками бедных коров и коз. Тут и настал мой час проявить твёрдость духа — я объявил, что ухожу. Я видел, как на прекрасном лице застыло недоверие, сменившееся растерянностью, а затем оно исказилось гневом. — Ну и чёрт с тобой! — было в точности то, что сказал Берти. Долгие годы тренировок позволили мне сохранить лицо и не выдать бушующую волну эмоций внутри. Я ожидал чего угодно, но только не этого. Я знал своего нанимателя как облупленного, читал как открытую книгу и мог предсказать его действия на дюжину шагов вперёд. Но в этот раз я просчитался. Мой некогда послушный мальчик внезапно показал характер. — Очень хорошо, сэр, — проговорил я и пошёл собирать чемоданы. Ничего не было хорошо. Я не представлял своей жизни без Берти. Я привык находиться подле него практически всё время, за исключением — к моему великому сожалению — ночного. Даже в свои редкие выходные, которые были мне не особо нужны, я думал о хозяине. Как он там без меня? Наверняка ведь что-то учудил или попал в историю с тюрьмой или помолвкой (и неизвестно, что страшнее). И я всегда так радовался, когда Берти приходил в клуб «Юный Ганимед», где я сидел с газетой, и прерывал мой отдых очередной не разрешаемой проблемой. По правде говоря, я даже ждал, что он придёт, и расстраивался, когда этого не происходило. И вот — я ухожу, а он меня не держит. Могло ли быть такое, что злость Берти пересилила его привязанность ко мне? Всем своим сердцем я верил и видел, что нет. И разумеется, я давно заметил, как молодой господин смотрит на меня. Нежность, что всегда плескалась в его взглядах, и чрезмерный страх моего ухода дарили надежду, что мои чувства взаимны, но, к сожалению, не давали достаточной смелости, чтобы открыться перед ним. Феодальный дух и строгое воспитание заставляли меня скрывать пылкую привязанность под маской благопристойности и равнодушия. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что всё сложилось наилучшим образом. Но в тот день, когда злополучный тромбон разлучил нас, в моей душе царили хаос и смятение. Я злился на Берти за упрямство и на себя за то, что так и не смог привести наши отношения к статусу, в котором у него просто не хватало бы времени на баловство проклятой трубой. Я не переживал о будущем трудоустройстве — желающих нанять меня всегда было гораздо больше, чем моих возможностей уделить внимание всем этим достопочтенным господам. Мне даже не пришлось объявлять о том, что я ищу работу — Берти сделал это за меня. Лорд Чаффнел прибежал на следующий же день и пригласил меня в Чаффнел-холл. Так, игнорируя чувство ужасной неправильности, я сменил своего дорогого хозяина на постороннего джентльмена. Я ужасно скучал. Так непривычно было готовить с утра крепкий кофе вместо цейлонского чая с молоком. Видеть чужое лицо вместо того, чтобы любоваться исподтишка родными чертами. Не препятствовать помолвке с дочерью американского магната или кем бы то ни было. Более того, я поймал себя на мысли, что отношусь с совершеннейшим безразличием к выбору одежды его светлостью. Появись он к ужину хоть в одеянии клоуна — мне было бы всё равно. Летели дни, а я чего-то ждал. Не признаваясь себе в этом, я желал, чтобы Берти пришёл ко мне сам, позвал обратно и поклялся, что злополучная труба похоронена под кучей коровьего навоза органического удобрения, где ей самое место. Однажды мистер Чаффнел пригласил Берти на обед. Встретив в Чаффнел-холле семейство Стокеров, Берти отказался садиться за стол, сославшись на головную боль, и скрылся в саду с дочерью мистера Стокера Полин. Когда подошло время приёма пищи, лорд Чаффнел и американец хватились юной леди и послали меня привести её. Я обнаружил парочку на скамье под сенью цветущих яблонь. Их милая болтовня подняла в моей душе вихрь ревности, и я не без удовольствия прервал их уединение. — Прошу прощения, мисс… — Да, Дживс, в чем дело? — перебил меня Берти как ни в чём не бывало, а потом воскликнул ошеломлённо: — Дживс?! Ты вернулся! Он явно расценил моё появление неправильно. В любимых глазах вспыхнул искренний восторг, когда Берти меня увидел. Клянусь, он тоже тосковал! У меня сжалось сердце. Мне стоило всей выдержки сохранить лицо и не заключить его в объятия. — Кстати, Дживс, — продолжил Берти, взяв себя в руки, — Хоть ты и действовал поспешно, но я не в обиде. — И в этом был весь он — добрый, великодушный и всепрощающий — такой, каким я полюбил его. Как бы мне ни было тяжело, я должен был развеять его иллюзии. — Прошу прощения, сэр. Я пришел сказать, что скоро подадут обед, и мистер Стокер интересуется, куда исчезла мисс Стокер. И снова Берти был ошеломлён. — Да, но… — Я здесь исполняю обязанности личного слуги лорда Чаффнела, сэр, — внёс я ясность. — Лорда… То есть… Ты работаешь на Чаффи? — Да, сэр. Лорд нанял меня, узнав от вас, что я освободился. — Ну надо же… Это уже слишком, Дживс. — Лорд любезно заметил, что хорошего слугу найти непросто, сэр, — сказал я с достоинством и едва скрываемой обидой. Юная леди поспешила в дом, а Берти, не желая попадаться на глаза её отцу, остался в саду. Мы перекинулись парой ничего не значащих фраз, но важное осталось невысказанным. Оно витало в воздухе, оседая на лёгких подобно плотному туману. Мне так хотелось забрать Берти прочь из этой усадьбы, посадить на пассажирское сидение Астона и умчать домой в Лондон. Без тромбона. Но вместо этого я затянул покрепче узел на мешке, в котором прятал свои истинные чувства, и направился в особняк, чтобы быть образцовым слугой лорда Чаффнела. Этот короткий диалог с Берти за много дней молчания сделал лишь хуже, разбередив не успевшую затянуться рану и даже близко не насытив меня общением с ним. Я чувствовал себя, словно странник в пустыне, которому позволили испить всего один глоток воды — и отняли источник влаги. Следующие дни были похожи друг на друга, как господа Клод и Юстас. Мы с Берти случайно пересекались ещё несколько раз — он неизменно подходил ко мне и завязывал беседу. Предметом наших обсуждений были отношения мисс Стокер и лорда Чаффнела. Признаться честно, эти темы вызывали во мне только чувство досады. Берти был слишком мил с дочерью американца. Ни одна девица доселе не вызывала на его лице улыбки — обычно он шарахался от них, как от огня. Он вознамерился помочь мисс Стокер соединить её судьбу с милордом, но методы для этого выбрал странные. Они включали его поцелуй с молодой леди на глазах моего нового хозяина. Если целью плана являлась ревность, Берти определённо в этом преуспел. Я попытался отговорить его от столь рискованной затеи, но Берти стоял на своём. Он вообще стал удивительно самостоятельным за последнее время — я едва узнавал его. Но более всего меня расстраивал тот факт, что он, похоже, окончательно смирился с потерей своего личного джентльмена. Меня же положение вещей в крайней степени угнетало. Я перебрал множество вариантов, как можно урегулировать ситуацию, но ни один не устраивал меня. Как правило, я не испытывал затруднений в решении сложностей различного свойства, но с важной поправкой: мы с Берти всегда были по одну сторону баррикад. Легко было сражаться с внешними врагами в лице забывшихся в своих неадекватных желаниях тётушек или алчных до внушительного состояния Берти невест. И как же трудно было искать решение проблемы, которая подточила наш союз изнутри. Положение было патовым: никто из нас не торопился делать первый шаг. Уступить значило бы продемонстрировать слабость, заведомо проиграть, что на длинной дистанции могло бы значительно омрачить наше комфортное сосуществование. Вероятно, подобным образом рассуждал и Берти. Я успокаивал себя как мог, надеясь, что просто ещё не пришло время для того, чтобы всё разрешилось, и этот момент обязательно настанет. Так и произошло. Мистер Чаффнел переуступил меня американцу, словно имущество, приписанное к поместью. Данный поступок, хоть и не делал чести лорду Мармадюку, по большому счёту меня не волновал. Я знал, что не задержусь у нового хозяина номер два, и жил в ожидании того дня, когда смогу наконец вернуться к Берти. Поднявшись на яхту «Gipsy Queen», я украдкой передал мисс Стокер письмо от лорда Чаффнела, которое тот составил с моей помощью. В моих интересах было посодействовать сближению этой пары, чтобы вынести Берти за скобки романтического уравнения. Поскольку отец запретил покидать яхту юной леди, страстно желающей оказаться рядом с возлюбленным, она обратилась ко мне за советом. Я порекомендовал мисс Полин добраться до берега вплавь и использовать жилище Берти как перевалочную базу. Когда мистер Стокер обнаружил отсутствие дочери на яхте, он не на шутку взволновался. Я подлил масла в огонь, высказав предположение, что молодая леди может находиться у ненавистного ему Вустера. Я осознавал, какой эффект произведут мои слова. Поверьте, я отдавал себе отчёт во всём, что делал. Чтобы избавить дочь от присутствия Берти, американец стал готов на всё — даже благословить её на брак с лордом Чаффнелом. Тем самым я убивал двух зайцев: устранял источник своей ревности и помогал Берти наладить личную жизнь очередного приятеля. Раньше, когда мне удавалось удачно организовать подобные дела, Берти вознаграждал меня уступками. Так предавались огню камина или находили новых владельцев неподобающие предметы гардероба и сбривались ненавистные мною усы. Я лелеял надежду, что злополучный тромбон ожидает такая же участь. Мой расчёт со Стокером оправдался: обеспокоенный отец тут же засобирался вызволять дочь из лап «опаснейшего типа». Я позволил себе незаметную саркастичную ухмылку. Человек с таким золотым сердцем, как мой хозяин — заметьте, я не употребляю слово «бывший» — никогда не обидел бы девушку, но грозный старик был иного мнения о Берти. Я вызвался поехать с ним, намекнув, что смогу оказаться полезным в случае необходимости. Я не лгал американцу — я же не уточнил, кому именно собираюсь оказывать содействие. Но я всей душой чувствовал, что помощь моя понадобится единственному человеку, к которому я был неравнодушен. Интуиция меня не обманула — дом, который снимал Берти, вспыхнул огнём. К счастью, он успел вовремя эвакуироваться, а вот его юной гостье повезло меньше. Когда мисс Полин показалась в окне второго этажа в его пижаме, лорд Чаффнел ударил Берти по лицу. Он отлетел в сторону мистера Стокера и получил ещё один удар — тростью по спине. Я зажмурился, не в силах на это смотреть. Хотелось подбежать к Берти, успокоить и приласкать. Не говоря уже о том, чтобы разбить его обидчикам головы, словно пустые хэллоуинские тыквы. Я был так зол, что с уверенностью мог это осуществить, даже если бы они вышли вдвоём против меня одного. Но привычка скрывать свои истинные эмоции сделала своё дело: я оставался неподвижен какое-то время, и лишь когда все забыли про Берти, подошёл к нему и оттащил на безопасное расстояние. Смотреть на него без слёз было невозможно. Не знаю, как мне удалось сдержаться. Прекрасное лицо было разбито, взгляд — расфокусирован, а из губы текла кровь. Я до жути перепугался, что у Берти сотрясение мозга. — Мистер Вустер, вас нужно немедленно отвезти в больницу, — сказал я ему. — Нет-нет, Бертраму не надо в больницу. Всё чудненько, только голова немного кружится, — ответил хозяин. — Однако у вас может быть сотрясение мозга, сэр. — Чего, мозга? Не волнуйся, старина. Бертрам застрахован от этой штуковины на все сто процентов, — пошутил он и подмигнул мне здоровым глазом. Из справочника по анатомии я знал, что непременным симптомом сотрясения является рвота. Поскольку Берти не демонстрировал признаков вышеуказанного состояния, а тем более пытался использовать юмор в общении, я взял на себя смелость позаботиться о нём самостоятельно. Учитывая, что от его особняка осталось пепелище, вариантов для ночевки было немного. Я соорудил для Берти импровизированную постель на сеновале, а сам поспешил к Стокеру, пока тот не отчалил в плавучий дом. Я пошёл в свою каюту и собрал вещи. Я испытывал к нему омерзение после избиения Берти, но уезжать не попрощавшись было бы недостойно англичанина. — В чём дело, Дживс? Куда это вы собрались? — удивился Стокер, увидев меня с саквояжем. — Прошу прощения, сэр, но я переоценил свои силы, соглашаясь работать на вас. — Ничего подобного, Дживс. Вы отлично справляетесь. — И тем не менее я вынужден просить об отставке. — Но вы же не проработали и недели, чёрт побери! — Я не претендую на жалование. Всего вам доброго. И я удалился, оставив Стокера в состоянии крайнего недоумения. Вернувшись в сарай, где ночевал мой господин, я устроил нечто наподобие спального места и для себя. Ночь выдалась беспокойной: я несколько раз просыпался, чтобы проверить, как себя чувствует Берти и не стало ли ему хуже. К счастью, лоб был холодным, дыхание — размеренным, а на губах блуждала лёгкая улыбка. Дорого бы я заплатил, чтобы узнать, что ему снится. Я встал с рассветом и сразу начал приготовления к отъезду в Лондон. В том, что он состоится, я не сомневался: ни у одного из нас более не было причин задерживаться в деревенской глуши. Хлопот было немного: поскольку вещи Берти сгорели, собирать было нечего. Я заправил автомобиль и приступил к самой приятной части — заботе о моём дорогом хозяине. Разведя огонь, я вскипятил воду и заварил ароматный чай. Пасущаяся неподалёку буренка любезно подарила мне немного парного молока, и я добавил его в напиток. Для меня было особым удовольствием сделать всё в точности так, как любит Берти, невзирая на полевые условия. Мне жаль было его будить, но не терпелось увидеть радость от моего присутствия и скорого возвращения домой. — Доброе утро, сэр. — Ауч! Дживс, — ответил Берти, ощупывая гематому под глазом. — Ваш чай, сэр. — Спасибо, Дживс. Какой сегодня день? — спросил он, как обычно, наполняя мою душу восторгом от возвращения к статусу-кво. — Тёплый, сэр. Лёгкий бриз с юго-востока и перистые облака на западе. — Я деликатно покашлял. — Я имел смелость приготовить машину для поездки, сэр. Вы её поведёте или я? — Поездка? Куда? — В Лондон, сэр. — Одну минуту. Ты едешь со мной? — Если это приемлемо для вас, сэр. Боюсь, мистер Стокер или лорд Чаффнел не совсем отвечают требуемым стандартам. Я сказал своё слово. Решение было за ним. Честно говоря, умом я понимал — не сомневался ни секунды — что мы поедем в Лондон и всё будет хорошо. Но тонкий голосок тревоги терзал душу несмотря на доводы рассудка. Я заливал костер остатками воды, когда Берти вышел из подвала, надевая плащ. — Так-так-так, Лондон. Завтрак в «Трутнях», ужин в «Клокс». — Разумеется, сэр. Полагаю, вам это не понадобится, — сказал я полувопросительно, брезгливо держа в руках обуглившийся музыкальный инструмент. Берти посмотрел на него с сожалением. — Дживс, а ведь могло бы получиться, — вздохнул он, но я видел, что в глубине души мой хозяин уже перевернул эту страницу своей жизни. — Нет, сэр. — Нет. Ты совершенно прав. Что ж, вперёд, Дживс. Садись за руль. Мы оседлали Астон и выдвинулись в Лондон. А о том, что произошло дальше, вам расскажет Берти. Признаться честно, я не хотел делать некоторые факты достоянием общественности. По моему глубокому убеждению, личное должно оставаться личным. Но Берти очень хотелось поведать историю зарождения нашей любви, и я не нашёл в себе сил, чтобы отказать ему. Я согласился с учётом того обстоятельства, что эти строки прочитают лишь наши далёкие потомки спустя много лет. Он описал всё достоверно — ручаюсь за каждое слово. От себя добавлю лишь одно: теперь я называю его «Берти» с полным на то правом — и с огромным удовольствием.