Предательство, уловки и капризы

Черепушка раскалывалась, словно по ней потопталось стадо слонов. В ушах стоял шум, как на вокзале «Виктория» в час пик, а глазам было больно смотреть на свет. Ещё один парень из списка друзей пополнил число людей, готовых сожрать Вустера с потрохами. Но моё сердце переполняла радость. Не то чтобы я был мазохистом и наслаждался причинёнными увечьями — дело было в другом. Просто благодаря вышеперечисленным событиям моя голова лежала на коленях Дживса и получала весьма приятные поглаживания. Я был так счастлив, что, возможно, нёс полную чепуху. Я частенько так делал в присутствии Дживса. Есть что-то в его точёном облике, что заставляет меня болтать без умолку — но он никогда не выказывал недовольства по этому поводу. Поэтому, не опасаясь осуждения, я задал вопрос, который почему-то показался мне безумно важным. — Скажи-ка, Дживс, а человечество уже изобрело машину времени? — Насколько мне известно, инженерная мысль ещё не продвинулась так далеко на поприще контроля над четвёртым измерением, сэр. Помолчав, он добавил: — Смею ли я узнать, что побудило вас задать этот вопрос, сэр? — Если бы машина времени существовала… знаешь, что бы я сделал, вернувшись во вчерашний день? — Не имею возможности знать наверняка, сэр, но, полагаю, вы бы предусмотрительно отошли подальше от лорда Чаффнела в момент, когда мисс Стокер показалась в огне горящего дома. — Ты ошибаешься, Дживс. Я бы подошёл к Чаффи и попросил ударить меня снова. Или не снова? Если бы мне посчастливилось совершить путешествие во времени, текущая версия событий автоматически ан… анестезировалась? Анализировалась? Как его там? — Аннулировалась, сэр, а ваши желания довольно специфичны. Простите моё любопытство, чем вызвано стремление испытать на своём благородном лице столь нецивилизованный способ разрешения конфликтов? — Да потому что, старина, благодаря этому, как ты выразился, нецивилизованному способу я лежу сейчас на твоих коленях. И ты заботишься обо мне. Нет, ты всегда заботишься, но никогда прежде ты не касался так долго вустеровской черепушки. Не говоря уже об остальном, — прозрачно намекнул я на прошедшую ночь — лучшую в моей жизни — и увидел, как в ответ на эти слова Дживс скромно опустил взор и слегка порозовел щеками. — На самом деле я теперь должник этого парня. — Что ж, не могу не отметить, что и для меня в сложившейся ситуации есть очевидные плюсы. Но впредь я попросил бы вас не прибегать к таким экстремальным способам получения моей заботы. Она и так вся ваша, сэр. — Правда, Дживс? — Разумеется, сэр. Ой! Я, кажется на этот раз превзошёл самого себя и вместо того, чтобы начать с середины, проспойлерил вам всю концовку. Сейчас исправлюсь. Забудьте всё, что только что узнали. Представьте, что машина времени, если бы она существовала, перенесла нас на несколько минут назад — для неё это сущий пустяк — и внимайте рассказу о зарождении наших с Дживсом отношений. Надеюсь, вы получите удовольствие. Мы с Дживсом много лет ходили вокруг да около: ловили друг на друге заинтересованные взгляды, игнорировали контрацепцию — то есть, концепцию — личного пространства и тайно вздыхали ночами о несправедливости жизни — каждый в свою подушку. Но один случай расставил всё по местам. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Моё временное деревенское пристанище сгорело, а сам я получил по черепушке от двух крепких мужчин, один из которых был уверен, что я обесчестил его дочь, а второй — что украл невесту. Ни то, ни другое, разумеется, не было правдой, но кого это волновало? Внимательный читатель знает, что женский пол вызывает у последнего из Вустеров исключительно платоническое чувство прекрасного, которое никогда не проявляется по южную сторону корпуса. Но старине Чаффи и папаше Стокеру этого было не объяснить. Так, стоп. По-моему, и это не самое начало. Ну, ничего, попробую ещё раз. Бертрам не так безнадёжен, как вы могли подумать, и прямо сейчас вам предстоит в этом убедиться. Всё началось с тромбона, а точнее, с фортепиано, которое порядком надоело. Я решил, что надо расти над собой и пробовать другие направления в музыке. Тогда я вспомнил о тромбоне, подаренном мне несколько лет назад то ли парнями из «Трутней», то ли кем-то из многочисленных родственников. Я упражнялся сутками напролёт, забывая про сон и еду и восполняя силы животворящими Дживсовыми коктейлями. С каждым днём у меня получалось всё лучше, и я бы точно в скором времени достиг больших высот благодаря регулярной практике. Единственное, что расстраивало — взгляд Дживса, которым тот награждал меня во время музицирования. Он был даже строже, чем по отношению к цветастым галстукам — имеется в виду взгляд, а не Дживс (хотя на самом деле они оба). Было слегка обидно, что мой верный камердинер, единственный настоящий друг и, чего греха таить, любимый человек не принимает, а, возможно, даже осуждает моё новое пристрастие. Если бы он знал, что я стараюсь не в последнюю очередь ради него, он бы, возможно, сменил гнев на милость. Я видел во снах, как мне рукоплещут переполненные залы, поклонники закидывают цветами и даже тётя Агата, поджав губы, признаёт, что из Бертрама вышел толк. Но радовало меня не это, а один-единственный слушатель, чьи струны души я сумел задеть виртуозной игрой. Мечты, мечты. Вы не находите, что тромбон — очень романтичный музыкальный инструмент? Ну вот и он не находил. С каждым днём мой камердинер становился всё мрачнее. Естественно, я это видел, но продолжал играть уже назло — как можно быть таким бесчувственным, чтобы не ценить искусство? А он ещё цитировал Шекспира! «Человек, не воспринимающий музыку, способен на предательство, уловки и капризы», — повторял Дживс слова старины Уильяма, и что с этого толку? Я каждый день просыпался с надеждой, что Дживс изменит отношение к тромбону, но становилось только хуже. Апостилем — или апокалипсисом? а, точно, апогеем! — стал приход домоправителя. Мистер Мангельхофер выдвинул мне ультиматум — либо прекращать играть, либо съезжать к чертям собачьим. Я растерялся. Я любил нашу уютную квартирку на Беркли Меншнз и не хотел покидать её. Но перспектива оставить занятия на тромбоне меня тоже не радовала. Я почувствовал себя, как тот парень из Одиссеи между кем-то там и кем-то там ещё. Я сделал то же, что и всегда в затруднительных случаях — повернулся к Дживсу в поисках поддержки. К несчастью, вместо готового решения или хотя бы добрых слов меня ждал равнодушный взгляд — холодный, как сковавший Темзу лёд в начале января. Пришлось включать мозги (напомню, они у меня есть) и выкручиваться самому. Я принял Соломоново решение — отправиться за город, снять уединённый коттедж и вдоволь упражняться там, где никто не сможет очернить попытки приобщиться к духовому инструменту. К моему вящему ужасу Дживс отказался ехать со мной. Он заявил, что уйдёт в отставку, если я не брошу игру на тромбоне. Тут и настал мой час проявить твёрдость духа. — Ну и чёрт с тобой! — в точности то, что сказал я. Вы знаете, что у Бертрама язык частенько опережает голову. Но это был не тот случай: я сказал ровно то, что имел в виду. Было ли мне обидно? Да! Буду ли я тосковать по Дживсу? Естественно, пёс его побери! Но как человек с железной волей я не мог позволить, чтобы эту самую ж.в. скрутили в бараний рог, подобно тромбону, ставшему камнем преткновения между мной и возлюбленным камердинером. — Очень хорошо, сэр, — ответил в.к. тоном, который означал, что я могу катиться к лешему. Интересно, если бы он знал, что он возлюбленный, он бы иначе посмотрел на ситуацию? Один умный человек — конечно, не такой умный, как Дживс — сказал: «Love me, love my dog». Насколько мне было известно, Дживс не жаловал собак — во всяком случае, мерзкую маленькую шавку Бартоломью, заставившую нас однажды очень не по-джентльменски отсиживаться на предметах мебели. Но если вы внимательно прочитали сноску, то знаете, что никаких четвероногих в вустеровской штаб-квартире не предвиделось. Нужно было всего лишь немного потерпеть тромбон, который явно лучше собаки. Его не надо кормить и выгуливать, он не кусается и уж точно не заставляет лезть на шкаф. Уверен, в скором времени мне надоели бы эти занятия, не приблизившие меня к взаимопониманию между мной и Дживсом. Но он не захотел ждать этого дня. Конечно, я скучал и терпел всяческие неудобства в бытовом плане. Новый слуга, которого мне подобрали в агентстве, ни на что не годился. Готовил отвратительно, ронял вещи и, кажется, любил принять на грудь. Но буду с вами до конца откровенным — даже если бы Бингли был идеальным во всём и, более того, от души аплодировал моей игре на тромбоне, у него был один непримиримый недостаток. Он не был Дживсом. Тянулись дни, наполненные отчаянием. Я ждал чего-то, сам не знаю чего. Наверное, я хотел, чтобы Дживс первый пришёл ко мне, сказал, что был неправ. Что я могу играть хоть на водосточной трубе — и это не изменит его отношения ко мне. Я принял бы его с распростёртыми объятиями и забросил тромбон в дальний уголок шифоньера. Я видел Дживса во сне каждую ночь, а все дни напролёт мечтал о случайной встрече с ним. Небо вняло моим молитвам — я встретил его в саду у Чаффи, когда болтал с дочерью Стокера Полин. В прошлом — когда Вустер ещё не осознал, что он игрок за другую команду — мы были помолвлены (имеется в виду с Полин, не со Стокером). К счастью, это продлилось недолго, и мы остались добрыми друзьями. Полин — единственная девушка, которая не взрывала Бертраму мозг рассказами о розовых единорогах подобно Мадлен Бассет и не пыталась муштровать его, как дочка психиатра Глоссопа или любимица тёти Агаты Флоренс Крей. Но бог с ними, с барышнями, я же рассказывал о Дживсе. Услышав, как журчит его идеально вежливый, выверенный баритон, я ненадолго дезодорировался… — тьфу, дезориентировался! — в прострации. То есть в пространстве. Всё было в точности, как когда он служил у меня — деликатное покашливание, словно у овцы, которая выиграла конкурс по деликатному покашливанию на изумрудных склонах альпийских гор. И каково же было моё удивление, дорогой читатель, когда я узнал, что Дживс теперь работает на Чаффи! Гадкий пройдоха вероломно переманил к себе моего дорогого слугу и даже рылом не повёл, если я правильно употребляю это выражение. Новость стала ударом для меня, но, следуя Кодексу Вустеров, я не подал вида. Чтобы отвлечься от собственных душевных терзаний, я направил ресурсы на решение любовной дилеммы Полин и Чаффи. Эти двое были влюблены друг в друга, но из-за случившегося инцидента по вине озорных мальчишек их семейства были в ссоре. Я всегда знал, что от детей одни неприятности, зачем только люди ими обзаводятся? Так или иначе мои усилия привели к тому, что возвратясь домой в один далеко не прекрасный вечер я обнаружил разбитое окно и дочку Стокера в своей кровати. Видит небо, такое не причудилось бы мне и в страшном сне! Естественно, как preux chevalier я оставил даму одну и пошёл ночевать в сарай. Но туда заявились всевидящие копы в сопровождении Чаффи — они, понимаешь ли, заметили грабителя, пробравшегося в дом, и решили во что бы то ни стало спасти меня от него! Воистину — благими намерениями вымощена дорога в ад. Я соврал, что в моей спальне притаился страшный паук, чем вызвал только смех служителей закона и своего приятеля. Ваш покорный упирался как мог, но втроём они отволокли вустеровскую тушку на второй этаж и заставили улечься на кровать. Полин, к счастью, успела спрятаться в шкаф. И тут мы с вами подходим к конфессии, точнее, к кульминации событий. Дом вспыхнул, словно сухая береста. Ваш покорный и его конвоиры опрометью выскочили на улицу. Там, словно чёрт из табакерки, материализовался Стокер. Компания собралась не самая приятная, но больше всего меня волновала Полин: бедняжку ожидала участь Жанны Д’Арк. Мы, Вустеры, всегда бросаемся на помощь в таких случаях, но лезть в бушующее пламя был не готов даже такой самоотверженный парень, как я. По крайней мере, не ради этой женщины (или любой другой). К счастью — или не очень? Это, знаете ли, как посмотреть — вышеупомянутая ж. вскоре показалась в оконном проёме — естественно, в моей пижаме, когда бы она успела переодеться? Увидев её, Чаффи метнул в вашего покорного гневный взгляд и от души вмазал ему по самое не балуйся. Мощный удар лорда Мармадюка откинул меня к другому, не менее грозному мужчине. Папаша Стокер отдавил мне ногу и со всех стариканских сил — а их осталось, надо сказать, немало — ударил меня по хребтине. Я понял, что удача отвернулась от Бертрама. Моя жизнь вошла в чёрную полосу, словно сбившийся с пути странник, словно слепец, который не видит дороги. Возможно, я бы выдумал ещё парочку подходящих ситуации поэтических сравнений, которые наверняка оценил бы Дживс, но темнота поглотила меня в своё бездонное чрево. Правду говорят — самый тёмный час перед рассветом. Я очнулся и подумал, что умер и попал в рай, потому что перед моим расфокусированным взором предстал светлый лик Ангела. Ангел смотрел обеспокоенно и чертовски напоминал Дживса. — Нужно немедленно отвезти вас в больницу, сэр, — сказал Ангел голосом Дживса. — Нет-нет, Бертраму не надо в больницу, — ответил я Ангелу. С детства боялся докторов. — Всё чудненько, только голова немного кружится. — Однако у вас может быть сотрясение мозга, сэр, — продолжал упорствовать Ангел с интонацией Дживса. Тогда со всей сообразительностью, доставшейся мне от воевавших при Гастингсе предков, я понял: это и есть Дживс! Нужно было срочно успокоить славного малого, чем я и занялся. — Чего, мозга? Не волнуйся, старина. Бертрам застрахован от этой штуковины на все сто процентов, — пошутил я и подмигнул Ангелу-Дживсу здоровым глазом. Тогда он нежно и аккуратно транспортировал бертрамовскую тушку на сеновал. Грешным делом я вспомнил, чем обычно занимаются на сеновале, но в тот момент фортуна ещё не настолько повернулась ко мне фасадом. Потом-то да, этого не отнять, но я обещал не забегать вперёд. Так вот, Дживс устроил мне шикарное ложе. Оно обняло измученное тело лучше мягкой перины на Беркли Меншнз, потому что было создано его волшебными руками. Я так хотел с ним поболтать, узнать, как ему жилось без меня, был ли Чаффи так же добр к нему, как я, и жалеет ли он хоть немного, что ушёл от Бертрама. Но Морфей, который обычно мягко принимает меня в объятия, на этот раз моментально заграбастал в.п., и я не успел произнести ни слова. Зато какое чудесное меня ждало пробуждение — лучшее с тех пор, как в нашей жизни появился проклятый тромбон. Зачем мне его только подарили, это наверняка была идея Бинго, он никогда не умел выбирать подарки. Дживс приготовил мне вкуснейший чай и сообщил, что мы оба едем в Лондон. Вы не ослышались, дорогие читатели — он и я. Клянусь своим резиновым утёнком, это была самая прекрасная новость за последнюю неделю! Мы сели в Астон и помчались навстречу ветру. Замечали ли вы, дорогие читатели, какие чертовски тесные эти английские машины премиального класса? Возможно, мой автомобиль попал к Бертраму по ошибке, потому что был рассчитан на лилипутов. В любом случае, если вам почудилось, что я жалуюсь, забудьте это слово. Я был на седьмом небе от счастья, вжимаясь правым боком в левый бок Дживса. От его тела исходил жар, согревающий меня похлеще скудного солнца метрополии. Но этого мне показалось мало. Не знаю, куда делся мой стыд, воспитание preux chevalier и Кодекс Вустеров — возможно, Чаффи выбил их из моего котелка своим мощным аппендицитом, то есть апперкотом — и я решил: или пан, или пропал. Улучив момент, когда Дживс тщательно следил за дорогой, я положил свою наглую ладонь на его бедро. Сердце перегоняло кровь так быстро, что несущийся по загородным трассам Астон казался улиткой в сравнении с ним. Я замер, не в силах дышать, и больше всего опасался холодного «сэр?» в свой адрес. Я предпочёл бы отсохшую конечность, нежели это. Шли секунды, сравнимые с вечностью, а мой камердинер хранил молчание. Не сразу — ой, не сразу! — я решился повернуть циферблат в его сторону и заглянуть в глаза. Неподготовленному человеку могло бы показаться, что Дживс ведёт себя как ни в чём не бывало, словно он и не заметил лишних предметов, таких как загребущая ручонка, в довольно интимном районе. Но либо предмет был нелишним, либо я совсем ничего не смыслю в Дживсах — а вы и сами понимаете, что это нонсенс: я был экспертом в этой области науки, как никто другой. Когда пелена, застлавшая мои глаза от счастья, чуть развеялась, я присмотрелся и увидел, что он едва заметно улыбается: уголки губ приподнялись на десятую долю дюйма, что свидетельствовало о крайне благостном расположении духа. Тогда я осмелел окончательно и погладил крепкое бедро алчной клешнёй, ощущая лёгкую дрожь сквозь полосатую ткань. Дживс прибавил газу, и я счёл это очередным хорошим знаком. Домой мы бежали чуть ли не наперегонки. Не буду утомлять вас дальнейшими подробностями, тем более Дживс намекнул, что он бы не хотел чрезмерно открываться. Скажу только, что в ту ночь его кровать не понадобилась. Да и не только в ту ночь. Её вообще можно было выбросить или отдать на благотворительность, но мы решили оставить в целях конспирологии (Дживс подсказывает, что надо писать «конспирации». И как он только запоминает все эти сложные слова?). Ещё добавлю, что собираюсь заказать новую ванну, но вовсе не потому, что Бертрам так раздобрел на деревенских харчах и больше не помещается в старую. Причина иная, попробуйте догадаться сами. Ну и последнее — скажу, пока Дживс отвернулся, а то он будет недоволен — следующие пару дней я избегал сидячего положения, потому что праздность — это порок. Истинному англичанину гораздо более пристало стоять (например, на носочках, чтобы дотянуться до губ лучшего из людей) или прогуливаться по Беркли-скверу в сопровождении верного спутника… или лежать головой на его коленях. А тромбон, как говорил Дживс, джентльмену не к лицу. Он, как всегда, был прав — но я чертовски благодарен этой штуке, что наконец открыла нам глаза на истинную музыку наших сердец.