My endless loneliness

* мое бесконечное одиночество

«Когда будет дождь,

мы весело станцуем,

пока ты не растворишься,

я останусь до конца.

Когда будет дождь,

пусть тебя он поцелует за меня,

ведь я в воде не вижу

твоего лица.»

      Минхо накрывает. Давно такого не было, но именно сегодня дыра в груди под названием «одиночество» внезапно разрастается до размеров черной, безжалостно засасывая в свои недра. Все валится из рук, в голове полный хаос, сигареты и те не спасают. Хотя казалось бы. Минздрав предупреждал.       На балконе промозгло и сыро. Весна вступает в свои права неохотно, неторопливо. Льет с самого утра. Серые окрестности, мокрый асфальт, никакого просвета. Дыра ширится.       Ему хочется жалеть себя, что происходит нечасто — Минхо не умеет ныть. Как-то с детства так повелось и втесалось в голову. Нельзя быть слабым. Да и плакать нежелательно. В пизду. Несколько слезинок скатываются по острому носу, вторя дождю. Он кажется себе сейчас таким маленьким, той самой пресловутой песчинкой в масштабе вселенной, о которой душнят в тиктоке просвещенные люди, летящей неизвестно куда и неизвестно зачем. Все настолько бессмысленно, ну вот честно.       Вдох-выдох. Минхо старается сосредоточиться, выходит не очень. Пальцы подрагивают, пепел оседает на плитку, деревья во дворе скрипят в нескончаемой симфонии разбушевавшейся стихии.       Он очутился в моменте, когда все дружеские связи внезапно оборвались. Вот только-только в руке было несколько ниточек, миг, и ладонь, как бы стесняясь, ловит пустоту. С родителями диалог не складывался еще с универа, когда нарушив устоявшиеся традиции, Минхо поступил на хореографическое. А любовь, за которой он гонялся с подростковых времен, насмотревшись по телику на хэппи-энды и прекрасных принцев, оказалась таким откровенным разочарованием, что даже стыдно как-то.       Минхо правда старался, но руки в один момент все же опустились, и он забил. Большой и толстый, периодически рефлексируя на вольную тему, но вот сегодня кольнуло особенно болезненно.       Звук уведомления заставляет вздрогнуть. Момент, и вокруг одна сплошная бесконечная чернь. Дыра поглотила весь существующий свет.       @hyunjiiiiiiin       привет       я завтра буду в Сеуле       можно заглянуть?       Хёнджин. Семь долгих лет назад. Тогда все вышло абсолютно по-дурацки и нелепо. Передружба-недоотношения, когда каждый боялся перейти грань, рискуя потерять то хрупкое, что у них было. Отъезд за границу. Переписка, в итоге сошедшая на нет. Пытались ли они? Возможно. Но жизнь расставила фигуры на доске по своему, разведя парней по разным углам.       Минхо глубоко выдыхает, быстро настрочив ответ, и возвращается в комнату. Буря за окном надрывается. Свет в квартире приглушен. Мысли, подобно рассыпавшимся пазлам, не собираются в единую картинку.

      @lee_minho

      привет

      адрес знаешь

      Спит он плохо. Долго крутится и лишь под утро забывается беспокойным сном. Пробуждение награждает головной болью, но холодный душ и американо, за которым Минхо чуть ли не силком выпихивает себя в ближайшую кофейню, немного сглаживают положение. Дыра в груди пока не ноет. «Одиночество» затаилось, выжидая подходящий момент. Сойдет.       На автомате убравшись в квартире, Минхо закидывает в духовку курицу: все же хороший тон перевешивает, да и не хочется предстать откровенной развалиной перед тем, кого давным-давно он хотел бы назвать своим парнем.       Хван звонит в дверь ближе к восьми, и Минхо на пару секунд забывает о существовании кислорода. Он уже отвык от сигнатурного слова, которое сопровождало младшего, стоило тому появиться на горизонте.       «Красивый»       Черные волосы убраны в небрежный хвостик, на лице следы десятичасового перелета, которые, на удивление, лишь подчеркивают его изящную привлекательность. Греческий бог во плоти. Полумесяцы глаз, тонкие кисти. С сигнатурой Ли «одиночество» Хёнджин никак не сочетается. Ну по крайней мере в картине мира Минхо.       — Привет, — выдыхает Хёнджин и как будто смущается, неловко скидывая кроссовки.       — Привет, — внутри Минхо что-то обрывается, и Ли понимает, что безнадежно влип.       Они сидят на кухне. За окнами снова льет. Хван хлюпает носом. Длинные пальцы выбивают беззвучный ритм. Нервничает. У Минхо горят уши, а сердце, кажется, сейчас разорвется. Его организм, привыкший к рутине «работа-дом», в ахуе.       — Я, — начинает Хёнджин и боится снова повернуть не туда. — Скучал… Жаль, что все так…       — Да, — произносит Минхо, лишь бы заполнить тишину квартиры.       — Прости, — Хёнджин смотрит своими темно-карими бусинками, и Минхо успевает умереть и заново воскреснуть.       — Все в порядке, — зачем-то заверяет он, понимая, что должен говорить вообще не это.       Плечи Хёнджина опускаются, и сам он весь вдруг становится таким крохотным и беззащитным.       — Минхо, я…       — Не надо…       Рука накрывает большую ладонь раньше, чем сигнал доходит до мозга. Они оба как в замедленной съемке пялятся на нее, а после поднимают глаза. И пропасть, казавшаяся Марианской впадиной, вдруг уменьшается. Во взгляде Хёнджина вспыхивает что-то, отдаленно напоминающее надежду, во взгляде Минхо — салют на день независимости.       — Я боялся, — говорит Хёнджин, впервые озвучивая правду.       — Я идиот, — тихо бормочет Минхо.       Они вероятно угодили во временной континуум, иначе почему им снова чуть за двадцать, а жизнь кажется бесконечной и цветной. Пальцы находят пальцы и сжимают отчаянно, словно боясь вновь раствориться в этой изломанной Вселенной.       — Я не хочу потерять тебя снова, — на свой страх и риск.       — Не потеряешь, — вспышка в самом сердце.       Верхний свет давно выключен. Свежий воздух развевает тонкий тюль. Его бы постирать, да все руки не доходят. Впервые за долгое время Минхо тепло. Тепло изнутри и спокойно. И удушающий страх неизвестности оставлен где-то за порогом. И карусель спутанных мыслей заброшена на Юпитер. Хёнджин целует ласково, губами забирая всю боль. И Минхо верит: завтра обязательно наступит, и сакура расцветет в садах.       Выходит не прав был Экзюпери. «Самого главного глазами не увидишь» написано в книжке, что спряталась где-то на полке. Минхо читает во взгляде напротив все, когда дыхание заканчивается, и они внезапно отрываются друг от друга. У Хенджина в глазах новая галактика, возникшая уже давно, но Минхо отыскал ее на небосводе лишь сейчас.       — Джинни, — шепчет он прямо в губы, и Хвану не требуется продолжения, когда разгоряченный выдох покидает грудь.       — Я здесь, — возвращает он подачу. — Я вернулся.       И на черную дыру ложится не просто временный пластырь. Ее штопают толстой ниткой, на совесть, на годы вперед. Минхо верит. Хёнджин делает очередной стежок.       Их ноги оказываются переплетены. Минхо шутит про сыр-косичку, Хёнджин заразительно смеется. Они — беззаботные дураки, с грустью прожитых лет во взгляде, которая постепенно тает, ведь полюса на магнитах соединились.       Руки исследуют тела, где-то ставшие мягче, где-то, напротив, острее. Тепло перерастает в жар. На лбу скапливаются капельки пота. Один громкий стон.       — Тише, малыш, — губы успокаивают, мажут по щеке. — Я не сделал больно? — снова осколки страха.       — Все хорошо, Джинни, — пальцы вплетаются в длинные волосы, осторожно гладят.       Матрас проседает под их весом, и кровать совсем не кинематографично и немного жалобно поскрипывает, но Минхо только рад испорченным декорациям.       Шепотом произносятся клятвы. Щеки пылают. Хёнджин обмякает, приятно вдавливая в сбившуюся простынь.       — Ты правда вернулся? — снова глупый вопрос, пока ладонь нежно проводит по мягкой щеке.       — Правда.       И совсем уж абсурдное:       — Надолго?       — Навсегда.       Минхо обычно воротит от слащавых клише. Ну вы реальную жизнь-то вообще видели? Но сейчас он крепче обнимает Хёнджина, укладываясь к нему на плечо, и прикрывает глаза. Весна в душе и в сердце. Весна на календаре. Выстраданная и настоящая. Он засыпает, убаюканный легкими поглаживаниями младшего, и тревожное сознание где-то в глубине молится, чтобы все это не оказалось чьей-то злой шуткой.       На утро все остается таким же, и на следующий день, и через неделю. Вещи Хёнджина смотрятся в квартире как-то очень правильно, также как и его руки, обнимающие сзади, пока Минхо на скорую руку сооружает завтрак. Как и дыхание в затылок, и робкие поцелуи, ласковые слова, осторожные касания. Они все еще прощупывают почву, однако эта земля отныне обетованная.