мой омега, обещай быть сильным

      По палате неспешно растекался запах стерильных лекарств, а назойливый писк аппаратов вплетался в тихий гул капельницы. Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно закрытое окно, мягко ложился на белоснежное покрывало, выхватывая из полумрака крошечную фигурку, затерянную на больничной койке.       Мальчик морщился от резкого света и медленно открыл сначала один глаз, затем второй. Веки тяжёлые, голова чуть кружилась. Всё вокруг казалось чужим, вымытым до скрипа: стены белые, простыни белые, всё — слишком светлое. Единственное родное — плюшевый мишка с поцарапанными голубыми глазами, прижавшийся к нему сбоку.       Он чуть повернул голову и заметил спину мужчины в белом халате. Тот стоял у окна, руки сцеплены за спиной, взгляд устремлён куда-то вдаль. У него тёмные волосы и спокойная, уверенная осанка.       Малыш кашляет — тихо, словно проверяя, услышат ли его. Мужчина тут же повернулся, и на его лице появилась мягкая, тёплая улыбка.       — Доброе утро, — сказал он так, будто уже давно знал его. Голос — бархатный, глубокий, обволакивающий.       Мальчик только хмурился. Где он?       — Ким Минсу, — мужчина сверился с планшетом и снова посмотрел на него, — верно?       Минсу молча кивнул, всё ещё не до конца понимая происходящее.       — Помнишь что-нибудь? — спросил врач, подойдя чуть ближе.       Мальчик сжал губы, оглядываясь. Его глаза стали влажными, ресницы дрожали. Он мотнул головой, маленькими пальцами сжимая простыню так, будто та способна удержать его от слёз.       — Ничего страшного, — врач чуть наклонился, его голос стал тише, спокойнее, будто успокаивал не только Минсу, но и всё тревожное пространство вокруг. — Ты в больнице. Тебе стало плохо в садике, и тебя привезли сюда на машине скорой помощи. Ехал с мигалками, как самый крутой малыш в Сеуле. Помнишь?       Минсу вновь покачал головой. Он повернул голову на свою левую руку, удивляясь, почему не мог ею шевелить. И тут заметил тонкую иглу на сгибе предплечья, аккуратно закреплённую пластырем. Он вздрогнул, нижняя губа предательски дрожала, и вот — по щеке скатилась первая слеза.       Он же обещал себе не плакать…       — Эй, эй, — врач мягко коснулся его волос, осторожно приглаживая светлые пряди, спутанные после сна. — Всё хорошо. Это просто… твоя энергия.       Минсу с непониманием поднял на него взгляд.       — Ты ведь знаешь, что у супергероев есть энергия? Но даже они устают, — врач кивнул на капельницу. — Им тоже нужна перезарядка. А вот это — твоя сила. Энергия, с помощью которой ты станешь сильнее.       Мальчик перевёл взгляд на жёлтый пакет с лекарством. Он ещё всхлипывал, но уже тише. В его глазах впервые появился интерес к происходящему, затмевая страх.       — Это… правда?       — Самая настоящая, — улыбнулся врач. — Мы просто помогаем тебе восстановить её. А потом ты снова будешь бегать, прыгать и побеждать всех злодеев Сеула.       Минсу на мгновение замер. А потом слабо, но искренне улыбнулся, будто впервые за всё это время поверил, что всё будет хорошо.       — Доктор… — прошептал он почти неслышно, и голос у него дрожал, — а… папа?       Доктор опустился на уровень его глаз и кивнул в сторону двери.       — Он здесь. Сидит в коридоре — места себе не находит. Хочешь, чтобы я его позвал?       Минсу резко глотнул воздух. Слово «папа» всё ещё звучало для него как-то слишком громко, как будто касалось сердца слишком сильно.       — Он… правда здесь? — голос тихий, еле слышен. — Пришёл ради меня?       Доктор ответил не сразу. Он просто взял ладошку Минсу в свою, несильно сжимая её.       — Санитары сказали, что он чуть дверь не снёс, чтобы попасть к тебе.       Глаза Минсу снова наполнились слезами. Только на этот раз они — от счастья. Он кивнул. Медленно, нерешительно, но искренне.       — Позовите его, пожалуйста…       Потому что у него действительно есть семья.       Потому что кто-то, наконец, выбрал его.       — Хорошо, пойду позову. Скоро вернусь, — с тёплой улыбкой сказал врач и вышел из палаты.       Минсу остался один. Он снова посмотрел на капельницу с «энергией», стараясь не обращать внимания на предательское жжение в глазах. Он сильный. Он обещал себе быть сильным.       Через минуту дверь приоткрылась, и доктор вернулся не один.       — Минсу… Господи, Минсу… — голос надорвался от облегчения, и мальчик резко повернул голову. На пороге — его папа. У него красные, заплаканные глаза, лицо бледное, как стены в больничной палате. Он бросился к кровати, а Минсу, видя его, чуть подался вперёд — то ли от желания обнять, то ли для того, чтобы убедиться, что тот настоящий.       Он тоже хотел расплакаться. Слёзы подступали к глазам, но он сжал губы, стараясь держаться. Папа не должен думать, что он слабый. А то вдруг его снова заберут. Назад — в серые стены и чужие руки. Только не туда.       — Я… я в порядке, — хрипло выдохнул он, будто заранее защищаясь.       Тэхён опустился на стул рядом с койкой и осторожно взял его маленькую ладонь в свои руки. Его пальцы дрожали, но прикосновения — тёплые, уверенные.       — Прости, малыш… — шептал он, всхлипывая, — прости, что не уследил. Я… я такой невнимательный, господи…       Он склонился ближе, прижался губами к щеке мальчика, убирая со лба прядь светлых волос.       — Я так испугался… Ты даже не представляешь, как сильно. — Голос его прерывался, и Тэхён, проглотив всхлип, продолжил: — Прости меня, кнопка. Прости меня.       Минсу смотрел на него широко распахнутыми глазами. Он чувствовал, как внутри что-то разрывалось от нежности, от горького тепла. Он так долго ждал, чтобы кто-то испугался за него. Чтобы кто-то звал его так — «кнопка», будто это целый мир, весь в одном слове.       — Пап… — звучало робко, чуть неуверенно. Он всё ещё привыкал к этому слову. Оно дрожало на языке, будто могло исчезнуть, если произнести слишком громко. — Со мной всё нормально. Правда… Я просто… не знаю, как это вышло.       Тэхён вытер лицо ладонью, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Потом снова наклонился, целуя ребёнка в висок, упрямо удерживая свою дрожащую улыбку.       — Такого больше не повторится, — шептал он, и слёзы снова предательски скатились по щекам.       Минсу смотрел на него, а в груди что-то неприятно защемило.       — А-а, — он чуть наклонился вперёд, — сколько мне ещё тут быть?       Тэхён поднял голову и перевёл взгляд на врача… и вдруг замер, словно впервые поняв, что они были не одни в палате.       Врач, всё это время молча наблюдая за происходящим, тоже словно окаменел. В его глазах — молчаливый шок, отголоски воспоминаний.       Как будто кто-то выключил всё вокруг — звук, воздух, даже движение.       — Тэхён…? — голос сорвался на тихий звук. Но в нём дрожало узнавание. Тот самый мальчик. Из детдома. С большими грустными глазами. С добротой, которую в нём никто не ожидал найти. Мальчик, ради которого Чонгук когда-то был готов на всё.       Он стоял, не в силах пошевелиться. Потому что перед ним — не просто родитель пациента. Перед ним — его прошлое. Его боль. Его… первая любовь.

***

12 лет назад

      Чонгук шёл по коридору, где стены давно облезли от времени, а краска, некогда голубоватая, теперь обрела оттенки серого и серо-зелёного, как скорлупки старого яйца, треснувшего от времени. Под его ногами хрустела плитка, местами отколотая, местами просто скользкая от вечной сырости, будто здание медленно, но верно сгнивало изнутри. Из щелей в окнах тянуло ледяным сквозняком, впитывавшимся в одежду, как и безысходность — в кожу.       Лампочка в дальнем конце коридора мигала с упрямством умирающего сердца. Вот-вот погаснет навсегда. Чонгук смотрел на неё, будто на часы, отсчитывающие последние дни его заключения — тридцать шесть месяцев. Ровно столько осталось до его совершеннолетия, и тогда он сможет уйти отсюда. Навсегда.       Он знал, что такое свобода, только по книжкам — тем самым, что зачитаны до дыр. Здесь всё по расписанию: еда, прогулки, даже тишина — всё по часам. Каждый день — копия предыдущего. И хотя он никогда не был в тюрьме, в голове у него давно сложилось убеждение: различий между детским домом и тюрьмой почти нет. Разве что в тюрьме ты хотя бы знал, сколько тебе осталось. Здесь же — ждал, надеялся, а потом учился не делать ни того, ни другого.       Вспомнилась та семья, что приезжала несколько лет назад. Ему было двенадцать. Тогда он ещё верил, что может понравиться. Он даже подошёл ближе, сделал вид, что что-то читает, чтобы заинтересовать молодых родителей. Надеялся, что скоро окажется в любящих объятиях. Слушал своё сердце — оно билось, как сумасшедшее, веря, что, быть может, быть может… Но они выбрали омегу помладше.       Конечно, выбрали.       Кто захочет брать в дом двенадцатилетнего альфу с грустными глазами и привычкой никому не верить? Это всё равно что вместо щенка из приюта взять старую собаку. Кто так делает? Да и зачем?       Чтобы подарить последние дни жизни в любви и тепле?       Нет. Так не бывает.       Чем старше он становился, тем яснее понимал: ни сегодня, ни завтра, ни через год — никто не приедет за ним. Он остался. Один. И всё, что ему оставалось — ждать. Ждать конца. Ждать свободы. Тридцать шесть месяцев. И он уйдёт. Поступит в медицинский, как мечтал. Институт давал льготы сиротам — грех не воспользоваться. Он будет учиться, работать. Помогать. Он будет свободен. Он будет счастлив. Когда-нибудь.       Через тридцать шесть месяцев.       — Эй, Чон, — голос выдернул его из мыслей. Он остановился и медленно обернулся. — Слышал, новенького привезли?       Он хмыкнул, опустив взгляд. Казалось бы, обычный день. Как и вчера, как и завтра. Но не для кого-то. Сегодня кто-то потерял всё: дом, родных, надежду. Сегодня кто-то пополнил ряды этой холодной, пахнущей плесенью бездны.       В груди что-то болезненно сжалось. Он сразу вспомнил, как попал сюда сам. Маленький. Растерянный. Плакавший каждую ночь, зовущий родителей. В первый месяц он почти не ел, не спал, не разговаривал. Только ждал. Ждал, что папа придёт, приедет, спасёт. Заберёт.       Он ошибался.       — Пойдём посмотрим? — Дживон не унимался. В его глазах блестел огонёк — не сочувствия, нет. Озорства. Почти жажды. Он всегда реагировал на новеньких так, будто питался чужой болью. Как хищник, учуявший рану.       Чонгук сжал кулаки. Он знал этот взгляд, знал слова, что Дживон мог сказать. Ядовитые, как капли кислоты — на и без того израненную душу. Он не мог позволить этому случиться. Хоть в чём-то, хоть кому-то — он мог помочь.       Он кивнул и пошёл следом. Не из любопытства. А чтобы спасти. Если не мир — то хотя бы одного мальчика.       Когда они вышли во двор, воздух сразу обдал их влажной прохладой. Он был пропитан тяжёлым запахом сырости и промокшего бетона — здесь всегда пахло так, будто здание выдыхало отчаяние из своих трещин и облупленных стен.       Первое, что Чонгук заметил — толпу детей. Те столпились полукругом, шептались, перешучивались, кто-то толкался локтями, будто угощали бесплатным зрелищем. Вздохнув, Чонгук пробрался сквозь толпу, не оглядываясь на Дживона. Он знал, что должен быть там. Почему — пока не понимал сам.       И вот он увидел его.       Мальчик сидел на самой кромке ступеней, будто боялся переступить границу между прошлой жизнью и этим… местом. В его руках был плюшевый мишка, до боли зажатый в тонких пальцах, как последний обрывок прежнего мира. Волосы у него были светлые, почти белые, с мягкими завитками на концах, как снежная вуаль, осевшая на плечи. Белоснежная рубашка и такие же штанишки казались слишком чистыми для этой серой реальности. Он был похож на привидение — или на ангела, случайно забредшего в ад.       Но всё это — не главное. Главными были его глаза.       Голубые. Глубокие, как зимнее небо, обожжённые слезами. Они горели, будто от них можно было замёрзнуть. Чонгук не мог оторваться. Он забыл, как дышать. Как стоять. Как вообще быть. Он просто смотрел. Словно пытался выучить его наизусть, чтобы не забыть никогда.       В груди будто сжался ком.       Наставник Вон, с его вечной грубой манерой, вышел вперёд сквозь раздвигающуюся толпу заинтересованных детей, положив тяжёлую ладонь на плечо мальчика, заставив того встать. Новенький вздрогнул от этого жеста, но не выронил мишку. Держал его так, будто от этого зависела его жизнь.       — Дорогие дети, — начал Вон нарочито бодрым голосом, от которого у Чонгука по спине прошёл холодок, — у нас пополнение.       Чонгук поморщился. Пополнение. Как будто речь шла о сухпайке, а не о ребёнке, у которого, вероятно, только что умерла вся семья. Словно это был не детский дом, а пионерский лагерь с экскурсиями, зарядками, правильным питанием и бассейном по выходным.       Как можно быть таким бездушным?       — Ким Тэхён, — представил он мальчика. Тот поднял на всех покрасневшие глаза, распухшие от слёз, и ещё крепче вжал в себя мишку, будто хотел провалиться в него с головой. И расплакался. Беззвучно. Руки дрожали, губы тряслись.       Чонгук не выдержал. Сделал шаг вперёд, второй. Подошёл вплотную и встал перед мальчиком, заслоняя его от всех взглядов, как щит. Его рука аккуратно легла на узкое плечо Тэхёна. Он не знал, почему делает это. Просто знал, что должен.       — Я ему всё покажу, — произнёс он резко, почти шёпотом, глядя наставнику прямо в глаза.       Вон недовольно прищурился, но сдержался. Его голос стал тише, но не менее мерзким:       — Будь добр, — процедил он сквозь зубы. И, сделав паузу, добавил чуть громче, чтобы все слышали: — И забери у него медведя.       Чонгук застыл. Его взгляд потемнел.       — Или вы забыли правила? — рявкнул Вон, обратившись уже ко всем. — Никаких личных вещей!       Чонгук крепче обнял плечи Тэхёна, прижимая его к себе, как будто теперь это он был тем самым якорем, за который мальчик мог уцепиться. В горле стоял ком. Никаких личных вещей. Никаких воспоминаний. Никакой надежды.       Он чувствовал, как под пальцами дрожало чужое детское тело. Он вспомнил, как сам когда-то стоял на этом же месте. С одиноким рюкзаком, который вскоре отобрали. С книгой, которую никогда не вернули. С сердцем, которое тогда никто не защитил.       Ещё тридцать шесть месяцев, — повторил он про себя. И в этот раз, впервые за долгое время, это число показалось ему не таким уж страшным.       — Только не плачь…       Чонгук провёл Тэхёна по всем уголкам их серой, тоскливой реальности. Показал железную койку у окна с тонким матрасом, покрытым серым, протёртым временем одеялом. Показал маленькую библиотеку, где книги были порваны, а большинство страниц либо выдраны, либо перепутаны — как будто кто-то специально стирал истории, чтобы никто не мог сбежать в них с головой. Показал столовую с облупленными стенами и запахом перекипячённой капусты, где еду раздавали строго по расписанию, как на военной базе. Потом — внутренний двор: бетонный, пустой, со ржавой лавкой и металлической сеткой по периметру. Там их водили «на прогулки» — но никто не гулял. Просто сидели и молчали.       Он объяснял всё: во сколько подъём, когда умываться, сколько времени на еду, на уроки, на тихий час, и как не попадаться на глаза Вону, когда у того «плохой день». То есть — всегда.       Теперь они сидели в холодной, пахнущей плесенью спальне. Воздух был густой, будто натянутый, и тяжело давил на грудь. Тэхён сидел на своей новой кровати — слишком большой для него, с металлической спинкой, ржавчина на которой оставляла пятна на старых простынях. Он всё ещё крепко сжимал своего плюшевого медведя, пряча в него лицо, будто надеялся, что если уткнётся крепче — исчезнет.       Чонгук сидел рядом, не решаясь тронуть его взглядом. И хорошо, что Тэхён не смотрел на него. Он знал, что один взгляд в эти заплаканные, предательски красивые голубые глаза — и он сам разрыдается.       — Ты должен быть сильным, Тэхён, — голос его был тихим, будто боялся спугнуть хрупкий момент. Он смотрел на свои сложенные на коленях руки, стараясь избегать пронзительного взгляда голубых глаз. — Здесь слабость пахнет как кровь. И если кто-то её учует — не остановится, понимаешь?       Он осторожно взял тонкие, ледяные пальчики Тэхёна в свои ладони. На удивление — мальчик не отпрянул. Это крохотное доверие ударило в сердце так, что стало больно дышать. Чонгук сжал его ладони чуть сильнее, пытаясь передать хоть каплю тепла. Его большие пальцы осторожно поглаживали тыльную сторону руки омеги, будто в этом прикосновении можно было спрятать обещание.       — Я буду рядом. Защищу тебя, — выдохнул он. — Я сделаю всё, чтобы тебя взяли в новую семью…       Он осёкся.       Слова повисли в сыром воздухе, как проклятие. Он услышал, как изменилось дыхание рядом.       Тэхён медленно поднял на него глаза. Красные. Отчаянные. И в тот же миг, будто ножом по сердцу — новый поток слёз. Он заплакал ещё сильнее, отпустив руки альфы, судорожно прижимая мишку к груди, как броню, как щит от этого мира.       «Чон, мать твою… Ты правда сказал ему про новую семью? Прямо сейчас? Придурок…»       — Прости… — прошептал он, чувствуя, как дрожат руки. Он потянулся и осторожно обнял Тэхёна, пряча его хрупкое тело у себя на груди. — Прости, Тэхён… Не надо… Я здесь, я рядом. Мы справимся, слышишь? Я не дам тебя в обиду…       Он гладил его по этой крохотной, дрожащей спине, чувствуя, как подступают собственные слёзы.       — Мы преодолеем это вместе. Только не плачь, пожалуйста…       Но Тэхён будто не слышал. Он зажмурился, уткнувшись в Чонгука, и всхлипывал, дыша неровно, будто забыл, как это делается правильно. Аромат альфы — лёгкий, тонкий, напоминавший запах хвои после дождя — впитался в Тэхёна, в его кожу, будто отпечатывался внутри.       — Только будь сильным… — выдохнул Чонгук, проводя пальцами по мягким светлым волосам. Они казались почти прозрачными — как первый снег, упавший не туда.       Он не знал, когда снова наступит весна в его замершем холодном сердце. Но если и была хоть какая-то надежда — она сидела сейчас рядом, в его объятиях, и тихо плакала.

***

Настоящее время

      Тэхён стоял на кухне, наблюдая, как медленно поднимался пар из кастрюли с кашей. Молочная пелена разливалась по воздуху, окутывая пространство чем-то почти домашним — почти, потому что внутри всё равно было пусто и чуть холодно.       На плече сидела привычная, незаметная усталость, а мысли, как назло, витали совсем не здесь. Не в этой тёплой, пусть и скромной, квартире, полученной от государства для ребёнка, слишком рано потерявшего родителей. Не в этой кухне с облупленным уголком плитки, с чашкой, сколотой по краю, и аккуратно сложенной одеждой на спинке стула, приготовленной для Минсу в детский сад.       Его взгляд был прикован к визитке. Маленький прямоугольный листочек, почти невесомый, лежал на столе рядом с рекомендациями из больницы. Белый фон, строгий шрифт. Имя и номер телефона.

📞 +821012345678

— Чон Чонгук. Врач-педиатр.

      Он читал эти цифры и слова снова и снова, будто не верил, что они настоящие. Будто это всё шутка, ведь он не мог поверить, что это может быть номер телефона того самого Чон Чонгука.       Альфы, которого он не видел девять лет… Девять долгих лет с тех пор, как Чонгук вырвался из их общего прошлого — стал взрослым, сильным, ушёл в мир, где были ключи от всех дверей, где явно ощущался вкус свободы.       А Тэхёну пришлось остаться. Шесть лет без него. Шесть лет, которые он прожил как будто под водой, не зная, дышит ли на самом деле. Пять лет в детском доме и последний год в приёмной семье, где родители потеряли своего семнадцатилетнего сына и захотели начать жизнь с чистого листа, приютив Тэхёна.       Ким ничего плохого про приёмную семью сказать не мог, те люди действительно были замечательными и делали всё возможное, чтобы подарить ему последний год в семье и любви, но Тэхён то и дело скучал по рукам и теплу Чонгука. Никто не мог заменить альфу, который подарил ему ощущения дома и любви.       Ведь первые три года в интернате, когда он был под строгой защитой, под крылом его собственного ангела-хранителя он не забудет никогда.       Когда мир рухнул — в тот день, когда ему сообщили, что родители погибли в аварии, и он остался один — он попал в серый детский дом, где стены будто пропитаны тоской.       Воздух там был густой, как горе, и каждая ночь тянулась вечностью. Но Чонгук…       Чонгук был светом, с запахом леса после дождя.       Его добрые глаза, тёплые руки, голос, в котором не было ни грамма злости — только забота. Он был как ангел, упавший рядом, чтобы оберегать омегу. Чтобы закрыть от этого мира своими большими белыми крыльями, невидимыми для других, но такими дорогими Тэхёну.       Он помогал Тэхёну умываться и чистить зубы в первые недели, когда тот не мог держать щётку от дрожи в руках. Он делал вид, что верит в самые нелепые оправдания, когда у Тэхёна в руках случайно рвался старый листик из книги — и тут же говорил воспитателю, что это он, Чонгук, виноват. Альфа постоянно брал всю вину на себя, чтобы Тэхёну не пришлось терпеть крики и рукоприкладства наставника.       Он садился рядом в столовой, даже когда было проще остаться с ребятами постарше. Он никогда не оставлял омегу одного. Он всегда был готов прийти на помощь — даже в мелочах, например, держать палочки для еды. Он помогал Тэхёну одеваться и готовиться ко сну, потому что понимал, что тот ещё слишком мал и слаб, чтобы справляться с трудностями этого серого и чужого мира.       Тэхён чувствовал себя в безопасности. Как в маленьком раю, затерянном среди заплесневелых стен. И тогда он верил, что, может быть, всё и правда будет хорошо.       Но ничто не вечно.       Когда Чонгуку исполнилось восемнадцать, он ушёл. И Тэхён снова остался один против целого мира.       В тот день он плакал так же сильно, как и в свой первый день в приюте. Он не пытался держаться. Он рыдал, вцепившись в простыню, как в спасательный круг, и шептал его имя, зная, что того больше нет рядом.       А потом пришла расплата.       Те, кто боялся тронуть его при Чонгуке, проявили жестокость. Удары, подножки, оскорбления — всё то, чего он не знал три года. Теперь это стало нормой. Они мстили. За то, что он был счастлив. За то, что был под защитой.       И всё же воспоминания за первые три года — они не были горькими.       Они были сладкими.       Нежными.       Наполненными запахом дождя за окном, звуком дыхания Чонгука ночью с соседней кровати, тёплой рукой на плече, когда ему снился кошмар.       И теперь — спустя годы — они снова встретились.       Чонгук — теперь взрослый, красивый, уверенный мужчина. Альфа с добрыми глазами. Врач Минсу, просящий звонить ему каждый раз, как только ребёнок будет плохо себя чувствовать.       Но Тэхён не хотел звонить, только если что-то будет не так с его ребёнком. Он хотел верить, что мог бы набрать этот номер просто так. Просто потому что хотел услышать человека, благодаря которому три года в детском доме ощущались как под крылом ангела.       Он хотел, чтобы его звонок был не тревожным криком, а тихим шагом навстречу.       Он хотел верить, что Чонгук ждал. Хоть немного. Хоть капельку, но так же ждал, как всё это время ждал Тэхён.       — Папа?.. — послышался сонный голосок из-за двери.       Минсу вышел в коридор, неуверенно потирая глазки кулачками. Его пижамная футболка съехала с плеча, а волосы торчали в разные стороны, словно пух у птенца. Тэхён, погружённый в тревожные мысли, вздрогнул, но тут же собрался, как по команде, — всё внимание мгновенно сосредоточилось на сыне.       — Кнопка, ты уже проснулся? — голос омеги стал мягким, тёплым, как плед, укутавший в холодное утро. Он подошёл, бережно поднял мальчика на руки и прижал к себе. Минсу уютно устроился у него на плече, обвив его шею маленькими ладошками.       — Как спалось? Ничего не болит? Голова? Животик?       Прошло всего несколько дней с тех пор, как их отпустили домой из больницы, но тревога не покидала Тэхёна. Он стал почти навязчиво следить за режимом сына: правильная еда, много воды, витамины, девять часов сна — всё как по учебнику. Госпитализация из-за обезвоживания будто оставила в груди глубокую вмятину страха: а вдруг соцслужбы решат, что он недостаточно хорош для того, чтобы быть родителем? Что, если он не справится в одиночку без альфы?..       Ведь сам факт того, что социальная служба из всех возможных кандидатов выбрала именно Тэхёна в качестве родителя для Минсу, неслыханная удача. Потому что всё, что есть у Тэхёна — стабильно оплачиваемая работа и скромная квартира от государства. На этом всё. У него не было опыта, как вести себя с детьми и тем более воспитывать их, но зато было большое желание помочь ребёнку обрести новую семью в любви, заботе и поддержке.       Он не допустит, чтобы Минсу вновь оказался в детском доме. Ни за что и никогда.       — Нет, ничего не болит, — сонно улыбнулся Минсу и тёплым носиком уткнулся в шею Тэхёна, вдыхая сладкий аромат цитрусовых. — А чем это пахнет? — нахмурился и покосился на плиту.       Тэхён резко обернулся.       — Чёр… — он прикусил язык. Ругаться при ребёнке — плохая идея.       Он осторожно поставил Минсу на пол и поцеловал в макушку.       — Осторожно, малыш, — тихо сказал он, поспешив к месту гари.       Источник запаха обнаружился моментально: на дне кастрюли безнадёжно чернела корка каши.       — Прекрасно, — прошептал Тэхён, выключая газ. Он схватил прихватки, поставил кастрюлю в раковину и включил холодную воду. Та зашипела от потока холодной воды на обожжённый металл. — Чёрт, — снова вырвалось, но уже тише, почти извинительно.       Он обернулся и натянул свою самую ободряющую улыбку.       — А что, если нам устроить утро горячих бутербродов? — лукаво приподнял бровь.       — Я за! — тут же кивнул Минсу, глаза заискрились.       — Тогда марш в ванную — умываться и чистить зубки, а я пока займусь великим кулинарным искусством, — с напускным пафосом произнёс Тэхён, будто собирался подавать блюда в мишленовском ресторане.       Минсу хихикнул и послушно убежал выполнять просьбу.       Оставшись на кухне один, Тэхён позволил себе на миг опереться о столешницу и закрыть глаза.       Родительство оказалось совсем не таким радужным, как омега себе представлял, — это не только сказки перед сном и солнечные прогулки по парку. Это бесконечные списки дел, паника при каждом температурном скачке, вина за каждую, даже самую мелкую, оплошность. Это усталость. И страх. Страх потерять.       Он до сих пор учился быть родителем. Учился готовить, старался помнить про смену постельного белья каждые две недели, делать допоздна домашнее задание, вставать в восемь утра, хотя работал на дому и раньше мог валяться до полудня. Иногда ужасно хотелось остаться в постели, спрятаться под одеялом вместе с Минсу, забыть обо всём — и он знал, малыш бы только обрадовался такой перспективе, но… нельзя.       Теперь всё иначе.       Несмотря на усталость, на тревоги и сомнения, Тэхён не жалел ни о чём. Он вспоминал день, когда впервые увидел Минсу: испуганные, но удивительно живые голубые глаза, по-ангельски светлые волосы, тихий голос, сжатый в руках плюшевый мишка. Тогда он понял: этот ребёнок — его. Пусть и не по крови. По сердцу.       Он до сих пор не знал, сколько точно варится каша, как лучше разделывать курицу, как правильно одеть ребёнка в садик, чтобы тот не замёрз и не вспотел на таком холоде, но он точно знал, как укрыть сына ночью и успокоить, когда тому страшно, и как разговаривать с ним, чтобы тот больше никогда ничего не боялся. Он знал, как быть рядом.       А значит, рано или поздно будет справляться.       Ради Минсу. Ради мальчика, который научил его любить так, как он не умел раньше. Ради их будущего — пусть даже в нём будет пригоревшая каша.       Тэхён выпрямился, глубоко вдохнул и улыбнулся.       Всё будет хорошо. Он обязательно сделает это утро добрым — бутербродами, смехом и самой главной целью: быть папой, которого заслуживает его сын.

***

      Через месяц после выписки Тэхён с ребёнком вновь оказались в больнице — теперь уже на плановом осмотре, необходимом перед посещением детского сада. Но несмотря на то, что поводов для волнения не было, омега тревожился сильнее, чем сам ребёнок. Минсу беззаботно болтал ножками, сидя на стуле, а Тэхён, напротив, едва сдерживал внутреннюю дрожь.       Ему казалось невозможным, что вот так просто, спустя девять лет, он вновь встретится с тем, кто однажды вытащил его из мрака. Кто не позволил сломаться окончательно. Чонгук. Тот самый человек, который однажды стал светом в конце туннеля.       Тэхён нервно кусал губу, потирал влажные ладони о джинсы, его взгляд беспокойно скользил по кабинету. Это не ускользнуло от внимания Минсу.       — Папочка, с тобой всё хорошо? — спросил мальчик тихо, подняв глаза снизу вверх, с той удивительной проницательностью, что часто бывала у детей, переживших больше, чем им следовало бы.       Омега вздрогнул от его голоса, но тут же улыбнулся — мягко, тепло, с бесконечной нежностью. Он склонился к сыну и коснулся губами его макушки, словно ища в этом касании опору.       — Всё хорошо, малыш, — нежно подбадривал. — Главное, чтобы у тебя и твоих анализов всё было хорошо. Ты же знаешь, — шептал он, и в его глазах сияла любовь, такая яркая, что казалось — она могла согреть весь мир.       Минсу кивнул и, не отпуская руку родителя, нежно сжал её своими маленькими пальчиками. Такой простой, но сильный жест заставил сердце Тэхёна сбиться с ритма.       — Всё будет хорошо, — подтвердил малыш.       Тэхён затаил дыхание. Ему до сих пор не верилось, что этот ребёнок — его. Приёмный, но такой родной, будто часть сердца, потерянная когда-то, наконец вернулась домой.       Он снова погладил мягкие волосы сына и думал, какой тот сильный, мудрый не по годам. Иногда казалось, что именно Минсу поддерживал его в напряжённых ситуациях, а не наоборот. Это неправильно — Тэхён понимал — но ведь детский дом заставлял взрослеть слишком рано. Там год за два, а иногда и за пять.       — Я знаю, кнопка, — тихо произнёс он, прижимая губы ко лбу мальчика. — Всё действительно будет хорошо. Я люблю тебя.       В этот момент дверь кабинета открылась, и знакомый голос пронзил воздух:       — Доброе утро.       Тэхён вскинул голову. И время будто замерло.       Он поднялся, слегка кивнул в знак приветствия. Голос Чонгука — всё тот же. Тёплый, обволакивающий, родной до дрожи.       — Доброе, — отозвался Тэхён. Голос его звучал чуть тише, чем обычно.       Чонгук сел за стол, открыл медицинскую карту и, прежде чем заговорить, внимательно изучил лицо мальчика.       — Минсу, как ты себя чувствуешь?       — Всё хорошо, доктор, — ответил мальчик бодро, а Тэхён, опустив глаза, боролся с внезапной волной смущения. Он краем глаза следил за движениями сына, поправляя непослушную прядь, упавшую на лоб.       — И правда, — Чонгук кивнул, пролистывая карту. — Всё просто замечательно. Ты полностью восстановился. Теперь главное — не забывать есть достаточно витаминов и пить много воды, чтобы продолжать быть таким же сильным, как супергерой. Ведь у них всегда много энергии, помнишь?       — Я в садике самый быстрый из омег, — с гордостью признался Минсу, выпрямляясь на стуле.       Тэхён тихонько посмеялся, не в силах сдержать нежности, распирающей изнутри.       — Молодец, — улыбнулся Чонгук, переводя взгляд на Тэхёна. — Прямо как твой папа.       Тэхён вздрогнул. Его рука, только что гладившая волосы Минсу, застыла в воздухе. Он медленно повернул голову — и потерял дыхание, когда его взгляд встретился с карими, будто раскалёнными углями, глазами Чонгука.       Тело будто окатило волной электричества — мурашки пробежали по коже, сердце сбилось с ритма. Он и забыл, каково это — находиться рядом с Чонгуком. Смотреть в глаза, вдыхать этот запах: хвоя и свежесть дождя — узнаваемый, родной, вызывающий щемящее чувство тоски.       — Мой папа был самым быстрым в детском садике? — спросил Минсу, переводя взгляд с одного взрослого на другого, совсем не осознавая, что только что нарушил хрупкое мгновение из прошлого.       — Да, мы… — Тэхён спешно прокашлялся, отводя взгляд, будто боялся утонуть в глазах напротив. — Мы с доктором Чон жили в одном детском доме. Часто соревновались, кто быстрее.       К щекам прилил румянец — нежный, почти мальчишеский. Он улыбнулся, сам не осознавая, как много тепла и смущения в этом движении.       — Он всё время убегал от меня, Минсу, — смеялся Чонгук, голос его — мягкий, обволакивающий, как плед, тепло которого ещё долго сохраняется на теле.       — Он просто поддавался, — ухмыльнулся Тэхён, искоса глядя на него. В глазах — весёлые искорки, такие же как тогда, девять лет назад.       — Неправда, — покачал головой Чон с тем самым взглядом, в котором скрывается ласка и воспоминания. — Ты действительно был очень быстрым.       Минсу недоверчиво смотрел на обоих:       — Так вы… правда знали друг друга?       Тэхён прикусил губу. Он бы солгал, если бы сказал, что просто знал Чонгука. Солгал бы, если бы заявил, что Чонгук — просто часть прошлого.       Этот альфа знал его всего. Знал, как он прятал слёзы под подушкой. Знал, как любил тёплое молоко перед сном. Как боялся грозы. Как смеялся до икоты, когда щекотали за ухом.       Три года бок о бок. Каждая минута — в памяти. В сердце. В теле.       — Да… — прошептал Тэхён. Его голос дрожал. Он снова смотрел на Чонгука — и в этот раз не отвёл глаз.       И Чонгук не отвёл тоже.       В этом взгляде — нежность. Неуверенность. Страх прикоснуться к призраку прошлого и вдруг понять, что он стал реальным. Что всё это время был рядом — живой, дышащий, с большими голубыми глазами и ребёнком, таким похожим на него.       Наступила короткая, наполненная чем-то хрупким пауза. И Минсу, неосознанно чувствуя её, мягко дёрнул Тэхёна за рукав:       — Папочка, можно я схожу к автоматам со сладостями?       — Конечно, сладкий, — Тэхён вытащил из кармана мелочь. — Вот — хватит?       Минсу кивнул, сжимая в ладошке монеты и, чмокнув родителя в щёку, выбежал из кабинета.       И в кабинете сразу стало гораздо тише.       Воздух наполнился напряжением, будто всё вокруг ждёт: что произойдёт теперь?       — Он твоя точная копия, — сказал Чонгук, и голос его низкий, бархатистый, почти интимный. От него у Тэхёна по спине пробежала дрожь.       Он отвык. Отвык от этого голоса. От прикосновений, которые тот голос когда-то сопровождал. От той безусловной, тихой заботы, с которой Чонгук всегда смотрел на него.       — Он мне не родной… — выдохнул Тэхён. — Но каждый день я благодарю судьбу, что он стал моим. Что он выбрал меня.       Чонгук улыбнулся. Мягко. Тепло. И в этой улыбке — всё. Девять лет, на протяжении которых они росли порознь. Девять лет, в течение которых он, возможно, искал того самого мальчика, что спасал котят и прятался за его спиной в грозу.       — Моё сердце не забыло тебя, Тэхён, — тихо произнёс он.       И от этих слов у омеги замерло в груди.       Он поднял на него взгляд — в глазах мокро. Не от слёз, от чувства, которое слишком велико, чтобы вместиться в груди.       — Моё — тоже, — ответил он одними губами.       И в этой тишине между ними, такой хрупкой и чистой, впервые за много лет снова зародилось что-то настоящее. Что-то, что когда-то уже было любовью.       И, может быть, станет ею вновь.

***

      Как бы Тэхён ни старался отмахнуться, не думать, не бояться — самые страшные его опасения всё же сбылись.       Социальная служба узнала о том, что Минсу два месяца назад оказался в больнице с диагнозом «обезвоживание». И теперь, в срочном порядке, омегу вызвали в Центр социального обеспечения, чтобы дать объяснения.       Той ночью он не сомкнул глаз. Он плакал, как не плакал уже много лет — беззвучно, уткнувшись в подушку, задыхаясь от страха. Страха потерять сына. Потерять Минсу.       Потому что он знал — знал слишком хорошо — что значит быть ребёнком, которого можно отобрать. Которого возвращают туда, где всё серо, громко и холодно. В детский дом.       Тэхён вырос там. И клялся: не позволит такому случиться с Минсу. Он слишком много сделал, чтобы его сын забыл, каково это — бояться каждый день. Слишком много вложил любви, чтобы её вычеркнули из жизни мальчика одним росчерком пера.       Но мысли неумолимы.       И самая страшная из них, терзавшая его всю ночь, — если Минсу вернётся в детский дом, это будет только по вине Тэхёна. Он не доглядел. Не уследил. Не распознал вовремя тревожные признаки придвигающейся опасности.       Сейчас он давал Минсу достаточно количество воды, следил за витаминами и анализами, готовил только полезную еду. Сейчас — да. Но тогда… тогда он допустил ошибку. И цена за неё могла оказаться слишком высокой.       Он вспоминал, как сам за восемь лет жизни в детском доме лежал в больнице не меньше десяти раз.       И ни один раз — ни один! — социальная служба не приходила, чтобы забрать его у воспитателей. Потому что там, в приютах, никто не боялся потерять ребёнка. Никто не боялся перестать быть нужным. В отличие от приёмных семей.       Одной ошибки достаточно, чтобы перечеркнуть месяцы заботы, любви и бессонных ночей. Чтобы усомниться в его способности быть родителем.       Тэхён боялся.       До ломоты в груди, до дрожи в руках, до тошноты.       Он приехал в Центр с покрасневшими глазами, с тусклым, потухшим взглядом. С синяками от бессонницы.       С дрожащими пальцами, с замирающим сердцем и одной единственной мыслью в голове: «Только бы не забрали. Только бы его оставили со мной». Минсу — его мир. Его маленькое счастье, которое он вырастил сам, поливая каждый день любовью и теплом, будто цветок на ветру.       Он не может потерять его. Не выдержит.       Его позвали, когда он сидел в коридоре, в очередной раз вытирая влажные от волнения ладони о белые штаны. Он изо всех сил старался дышать ровно, считая вдохи, чтобы хоть немного успокоить сердце, которое гулко и болезненно билось в груди.       Сделав глубокий вдох, Тэхён поправил лямку рюкзака на плече и выпрямился, будто собирая в кулак всё, что у него осталось — хрупкое достоинство и любовь к сыну. Он пошёл за сотрудником, ступая осторожно, как будто каждая плитка на полу — это его шанс на право быть папой.       Остановившись на пороге кабинета, он замер. Внутри сидел Чонгук — с тёплой, спокойной улыбкой, слишком неуместной в этом месте и в этот день. Настроение альфы резко контрастировало с его собственным, и Тэхён не смог скрыть растерянное выражение лица. Он хмурился, не понимая, что Чонгук делает здесь. Ведь он — единственный приёмный родитель Минсу, и только он несёт ответственность за сына.       И что ещё больше сбивало с толку — это была та самая улыбка. Утешительная, ободряющая, как девять лет назад, когда всё рушилось, а рядом оставался только Чонгук. От неё становилось немного теплее, будто в груди разжигался маленький огонёк. Но он тут же затухал, стоило Тэхёну перевести взгляд на строгие лица сотрудников Центра. Вспомнить, зачем он здесь.       «Всё плохо», — пульсировало в голове.       Сегодня у него заберут Минсу. Его единственную причину жить. Сегодня и навсегда. Без права вернуть сына обратно в свои, пусть и приёмные, но любящие руки.       — Добрый день, — раздался голос. Это был молодой омега с рыжими кудрявыми волосами и мягкой интонацией. — Присаживайтесь, пожалуйста, — он указал Тэхёну на свободный стул рядом с Чонгуком.       Тэхён молча кивнул, сел, аккуратно положив рюкзак на колени, выпрямил спину. Он изо всех сил старался выглядеть спокойным, уверенным, чтобы ни один мускул на лице не выдал бушующего внутри него шторма.       — Ким Тэхён, приёмный родитель Ким Минсу, дата рождения — тридцатое декабря 2004 года. Верно?       — Да, — тихо подтвердил Тэхён, стараясь не сбиться с дыхания.       — Дата усыновления?       — Первое марта 2025 года.       — Хорошо, — сотрудник сделал пометку. — Нам стало известно, что три недели назад ребёнок проходил плановый осмотр в больнице.       Тэхён удивлённо нахмурился. Плановый осмотр? Разве не по другому поводу его вызвали?       — Эм… да, — прокашлялся он. — В детском саду, куда ходит Минсу, попросили пройти повторное обследование. Анализы, что пришли из детского дома, оказались недействительными.       Он говорил ровным голосом, но пальцы, судорожно сжимавшие рюкзак, побелели от напряжения.       — Понятно. Вы продолжаете проживать по адресу, указанному в документах об усыновлении? — уточнил сотрудник и озвучил адрес.       Тэхён кивнул.       — Что по анализам? — обратился работник к врачу.       Чонгук слегка выпрямился и протянул папку с документами. Его голос прозвучал уверенно:       — Всё в порядке, Сонмин. — Он тепло улыбнулся сотруднику. На бейджике значилось: Чхве Сонмин. — Минсу рекомендован плановый осмотр раз в три месяца.       — Раз в три месяца? — Чхве нахмурился. — Зачем так часто, если всё в норме?       — Приёмные дети, особенно те, кто долго жил в интернатах, нуждаются в особом внимании, — спокойно объяснил Чонгук. — Мы следим за уровнем витаминов, гемоглобином, сахаром — всё это страдает при недостаточном питании. А в детских домах оно, к сожалению, чаще всего не соответствует потребностям растущего организма.       Слова альфы прозвучали чётко, уверенно, но с оттенком печали. И Тэхён ощутил, как мурашки пробежали по коже. Чонгук на собственной шкуре ощутил, что значит — расти в детском доме. Он знал, что оттуда дети выходят слабыми и недоразвитыми.       Тэхёну тоже сулила такая участь, если бы не Чонгук, который постоянно отдавал свою еду обессиленному омеге.       Ким снова посмотрел на Чонгука. В его взгляде сияло немое «спасибо», лучик доверия, лёгкая тень нужды — как же он нуждался в этом сильном плече рядом. В этой поддержке.       — Хорошо, — кивнул Чхве, вновь что-то записывая в документы. — Мы проследим, чтобы Минсу получал всё необходимое. Где-то в следующем месяце мы планируем нанести визит, чтобы ознакомиться с бытовыми условиями содержания ребёнка.       Тэхён не сразу понял, что теперь обращаются к нему. Он слегка вздрогнул, выпрямился и кивнул:       — Конечно. Мы будем рады видеть вас в любое время.       Сотрудник удовлетворённо кивнул и продолжил задавать вопросы, обращаясь к Чонгуку и Тэхёну по очереди. Спустя около тридцати минут беседы, тот, получив все нужные ответы от приёмного родителя Минсу и его лечащего врача, закрыл папку, поднялся из-за стола и тепло попрощался.       Когда они вышли из кабинета, Тэхён вдруг ощутил, как весь груз, что долгие дни и ночи тяжёлым камнем лежал на его плечах, наконец сорвался и с глухим стуком упал на холодный кафель. Он выдохнул — глубоко, с придыханием, будто заново учился дышать. Сердце стучало медленнее, но внутри всё ещё жила тревога, такая тонкая, как шёлковая нить, натянутая до предела.       Он повернулся к Чонгуку. Тому самому Чонгуку, чья улыбка согревала его в детстве — в том тёмном месте, где у детей не было родителей и будущего, но у него был он. Альфа. Защитник. Старший мальчик с добрыми глазами и сильными руками, которые прятали его от всего злого мира.       И сейчас, спустя девять лет, он снова здесь. Стоял напротив: высокий, взрослый, уверенный мужчина.       И всё такой же тёплый. Такой же настоящий.       Тэхён не знал, что чувствовал: облегчение от того, что всё обошлось и Минсу у него не заберут, или страх, что Чонгук, как и тогда, девять лет назад, снова исчезнет из его жизни. Что, если у него уже есть любящий омега? Семья? Что, если его забота — просто дань прошлому, детским воспоминаниям и привязанности, что угасла с годами? Может, он просто помогал омеге, с которым когда-то делил завтрак и холодную кровать в приюте?       — Спасибо, Гук, — вырвались сами собой слова благодарности, мягко, как выдох. Он встретился с его глазами — родными, глубокими — и ноги, не спрашивая разрешения хозяина, сами шагнули вперёд. В объятия.       Чонгук тут же раскрыл руки — так, как когда-то в детстве, когда Тэхён плакал от боли и страха. Сейчас, прижавшись к его груди, он снова уткнулся носом в запаховую железу и вдохнул — и всё внутри задрожало от знакомого свежего запаха леса после дождя. Тот самый аромат, который много лет назад давал ощущение дома.       Он даже не осознавал, как сильно скучал. Как хотелось снова почувствовать тепло, силу, безопасность.       Внизу живота что-то сжалось — сладкое, щемящее чувство пробежало по телу, и Тэхён чуть вздрогнул. Смутившись, он отстранился, чувствуя, как щёки начали гореть.       — Не за что, — тихо отозвался Чонгук, а потом, почти автоматически, погладил его по волосам. Легко, будто ничего не изменилось. Как девять лет назад. Будто их вообще не было. — Не хочешь пообедать?       Слова повисли в воздухе. Простые, обыденные. Но сердце Тэхёна забилось чаще.       Он не знал, что ответить. В голове уже разыгрывались сценарии: их совместные ужины, разговоры, вечера, ранние подъёмы в тёплых объятиях, семейная жизнь, свадьба… Ребёнок, смех, проблемы, а потом — пустота. Что, если всё это — лишь краткий эпизод, мгновение, за которым вновь придёт тишина и прощание?       Он боялся. Не за себя — за Минсу. Если Чонгук вдруг станет частью его жизни, покажет, что у ребёнка будет не только папа, но ещё и отец, а потом исчезнет, вновь заберёт частичку крошечного сердца, так легко и быстро поверившего в семью? Как Тэхён сможет объяснить своему ребёнку очередную потерю родителя?       Или… может, он просто слишком много думает? Может, Чонгук действительно просто хотел разделить с ним обеденное время — поговорить, вспомнить прошлое. Без планов, без обещаний? А Тэхён уже напридумывал себе, мысленно выбирая свадебный костюм…       Омега тихо выдохнул и, отгоняя лишние мысли, улыбнулся. Той самой — мягкой, немного застенчивой улыбкой — которая, казалось, всегда заставляла Чонгука смотреть на него дольше, чем следовало.       — Хочу, — прошептал он, словно боясь спугнуть что-то хрупкое, едва начавшее расцветать между ними. — Только если у тебя есть свободное время и ты никуда не торопишься.       Чонгук улыбнулся в ответ. Его взгляд стал ещё мягче.       — Для тебя у меня всегда найдётся время.       Уже в кафе омега решил уточнить ситуацию, которая произошла в Центре. Пусть он был рад, что по поводу госпитализации Минсу никто не спросил, всё же он не понимал, как так получилось, что социальная служба не знала про то недоразумение.       — Так ты и правда тогда… просто «забыл» внести данные осмотра срочной госпитализации Минсу? — Тэхён медленно отпил яблочный сок, пряча взгляд в бокале от смущения.       Чонгук легко пожал плечами и, слегка усмехнувшись, взглянул на него с тем самым, тёплым, выражением, которое омега помнил с детства.       — Не мог же я позволить, чтобы у тебя отобрали ребёнка, Тэ. Тем более если он, наконец, обрёл дом.       Тэхён замер, слишком громко поставив стакан на стол. Он уловил в словах Чонгука нечто большее, чем просто заботу о его приёмном сыне.       — Мы все этого хотели, — продолжил альфа, его голос стал тише, — семьи. И вот… у кого-то из нас получилось.       Он отложил прибор, подняв глаза на Тэхёна.       — Я рад видеть тебя, Тэ, правда. Рад, что ты в порядке. Рад, что ты счастлив… что ты обрёл семью.       Он на миг запнулся, кусая губу.       — Твой альфа…       Тэхён нахмурился. И тогда Чонгук, как будто торопясь выговорить то, что держал внутри долгие годы, тихо добавил:       — Ему очень повезло. С вами. С тобой и Минсу.       Омега нервно облизал губы, отложив вилку в сторону.       — Гук, я…       — Прости, — перебил его Чонгук, и теперь в голосе его звучала болезненная откровенность, — просто… когда мне исполнилось восемнадцать и я покинул детдом, я… я хотел забрать тебя с собой.       Он коротко засмеялся, смущённо убирая тёмные волосы со лба.       — Я был наивным мальчишкой без образования, без работы. Мне не позволили усыновить тебя. Не дали шанса. Сказали, я не смогу воспитать ребёнка в таких условиях. Не смогу забрать тебя.       Он посмотрел на Тэхёна, а в его глазах плескалась всё та же забота, что и девять лет назад, когда он тянул к нему одеяло, чтобы маленькому Тэ не было холодно ночью.       — Тогда я решил получить образование, о котором мечтал всё то время, когда пребывал в приюте. Учился, параллельно с тем работал санитаром в больнице, шёл вперёд только ради одного — чтобы однажды вернуться. Чтобы, если судьба позволит, вновь увидеть тебя. — Он сделал вдох. — Но ты уже ушёл. Тебя забрали в другую семью.       Тэхён опустил глаза, пальцы сжались в тонкой ткани салфетки. Он не знал, как реагировать на такую откровенность. Не знал, чем ответить на всё это.       — Я думал о тебе каждый день, — продолжил Чонгук, его голос стал хриплым, будто натянутой струной. — Представлял, как ты живёшь. Где. С кем. Счастлив ли ты. И… надеялся, что у тебя всё хорошо.       — Чонгук, — Тэхён решился прервать его, потому что боялся, что, если даст ему сказать больше, не выдержит. Он тихо выдохнул, глядя на альфу. — Я воспитываю Минсу один. У меня нет альфы. Только я и он. И родительство… это новое, пугающее, но очень ценное для меня чувство. — Он опустил взгляд, руки дрожали. — Я каждый день переживаю: тепло ли он одет, не забыл ли что-то съесть, не заболеет ли… Хватает ли ему любви, которую я даю? — Он сжал губы. — Иногда мне кажется, что я не справляюсь. Что я недостаточно хорош, что не заслуживаю его доверия. И… я просто боюсь.       Чонгук не сказал ни слова — он лишь протянул через стол руку и накрыл ладонь омеги своей. Большой, тёплой, защищающей. Его пальцы мягко гладили тыльную сторону Тэхёновой руки — так же, как когда-то в детдоме, когда Тэхён плакал, прижавшись к его плечу.       — Тэ, ты потрясающий папа, — тихо сказал Чонгук. — Это видно. Минсу счастлив. Ему очень повезло с тобой. Он любит тебя.       Омега всхлипнул.       — Я тоже его очень сильно люблю, — второй рукой он вытер предательские слезы, — Но если есть хотя бы один процент вероятности того, что у нас с тобой ничего не выйдет… — Он сделал глубокий вдох. — Лучше тогда не начинать. Потому что я уже знаю, каково это — терять тебя. И тогда было больно. Очень. — Его голос дрогнул. — А теперь, если это случится снова… Быть может, я оправлюсь от этого, но Минсу… Он не переживёт. Он уже однажды потерял родителей. Второй раз… я не позволю.       Наступила тишина, тёплая и одновременно колющая. В ней они смотрели друг на друга, как в зеркала прошлого, полные боли и надежды.       А потом Чонгук сжал его ладонь крепче.       — Я не прошу тебя ответить сразу, — сказал он мягко, почти шёпотом, — но… есть ли у нас шанс? На семью. На то, чего мы оба так долго ждали?       И Тэхён, взглянув в его глаза, такие родные, такие близкие, понял — разум молчит. Потому что сердце уже давно знало ответ:       — Я надеюсь на это, — сказал он.       И в этих словах было больше, чем просто надежда. В них было обещание.

***

      Раз в три месяца, по настоянию лечащего врача Минсу, они с Тэхёном ложились в больницу — не только чтобы сдать основные анализы, но и пройти суточный мониторинг ЭЭГ и ЭКГ. Двадцать четыре часа непрерывных измерений, датчиков, проводов, сменных пижам и тихих шагов по коридорам. Для любого ребёнка это могло бы быть утомительно, страшно — но Минсу смиренно и молча выполнял все просьбы врачей и медбратьев, держа руку Тэхёна. Ему больше не нужно было быть сильным одному. Теперь у него был кто-то рядом. Теперь у него был папа.       Он всё ещё учился называть его так вслух — робко, будто боялся спугнуть хрупкое чудо, но в голове эти слова уже звучали уверенно и гордо: мой папа.       С тех пор как в их жизни появился Чонгук, всё постепенно становилось мягче, спокойнее, светлее. Альфа теперь виделся с ними не только в больнице — он приходил к ним рано утром, приносил Тэхёну кофе с корицей, а Минсу — что-то сладкое, если папа позволял. Иногда маршмеллоу, иногда булочку с кремом в форме медвежонка. Он никогда об этом не забывал. Когда Тэхён зашивался на работе, Чонгук с радостью отвозил Минсу в детский сад и забирал его, а вечером оставался на кухне, где вместе с омегой они долго разговаривали — о прошлом, которое когда-то разъединило их, о настоящем, которое вновь свело, и о будущем, в которое так хотелось верить.       Но даже сквозь это тепло и внимание омега не мог до конца избавиться от тревожной мысли, что однажды Чонгук исчезнет. Уйдёт. Перестанет приходить. Не потому, что что-то случится — а просто… потому что так бывает. Потому что всё хорошее рано или поздно заканчивается. Он слишком хорошо знал это чувство — быть оставленным. Он научился жить с этим.       И всё же…       Ему так хотелось верить, что теперь всё иначе.       Чонгук почти всегда был рядом. Кроме тех дней, когда задерживался на работе — но даже тогда находил время позвонить. Его голос, мягкий, родной, обволакивал, словно тёплый плед в холодную ночь. Когда звонка не было, Тэхён ловил себя на том, что скучал по нему до боли, до дрожи в пальцах. Руки сами тянулись к телефону, чтобы набрать уже давно выученный наизусть номер — и всё равно сердце бешено билось, как в первый раз.       Каждый месяц они с Минсу приходили в Центр опеки — подтверждали, что у ребёнка всё хорошо, улыбались сотрудникам, пили чай с печеньем. Им верили. Их принимали. Но в августе, накануне очередной плановой проверки жилищных условий, их квартира оказалась затоплена — соседи сверху забыли перекрыть воду. Стены плакали, вещи купались в ручейке образовавшемся на полу, а Тэхён стоял посреди этой сырой разрухи, не зная, что делать. Он хотел было позвонить своим приёмным родителям, но те уже два года как переехали в Китай. И тогда, через страх, стыд и горькое сопротивление самому себе, он набрал номер Чонгука.       Скрежет тревоги внутри не утихал. Ему не нравилось чувствовать себя слабым, беспомощным — как тот девятилетний мальчик, который так остро нуждался в чьей-то защите. Он вырос. Стал сильным, самостоятельным. Он не должен был просить. Он не хотел просить. Даже Чонгука.       Но когда альфа взял трубку и ответил своим спокойным, убаюкивающим голосом, мир на мгновение замер. И впервые за долгое время — стал снова безопасным.       — Я… я… — всхлипывал Тэхён, уткнувшись в локоть, будто в преграду между собой и уязвимостью. — Прости, Гук… Я не хотел тебя беспокоить… Просто… Я не знал, к кому ещё…       — Тэ, пожалуйста… — тихо выдохнул Чонгук, и Тэхёну показалось, будто этот голос гладит его по волосам. — Это всё пустяки. Я только рад помочь. Я всегда рад помочь вам. — Он сделал паузу, но в ней было больше любви, чем в сотне слов. — Вы ведь уже стали моей семьёй. Для меня честь приютить вас у себя дома.       Потому что…       Вы оба давно живёте в моём сердце.

***

      — Тэхён, а что случилось с вашей квартирой? — поинтересовался Чхве Сонмин, внимательно осматривая уютную, обжитую квартиру Чонгука.       Тэхён смущённо почесал затылок, стараясь не встречаться взглядом с сотрудником Центра опеки. Вопрос задел его, пусть и прозвучал буднично.       — С ней всё в порядке, Сонмин, — спокойно ответил вместо него Чонгук голосом, в котором звучала уверенность и забота. — Мы планируем сдавать её в аренду.       Тэхён удивлённо поднял голову, уставившись на альфу. «Мы…» — эхом прозвучало в его голове.       — Значит, теперь вы живёте здесь? — уточнил сотрудник, пристально глядя на Тэхёна.       Тот перевёл взгляд с Чонгука на Сонмина, затем снова на Чонгука — и на мгновение задержал дыхание.       — Да, — с лёгкой улыбкой кивнул Чонгук, — а иначе зачем бы мы показывали вам мой дом? — и, взглянув на Тэхёна, подмигнул ему так, что омеге пришлось опустить глаза, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.       — А сам Минсу?.. — начал было Сонмин, но Тэхён, будто читая его мысли, поспешил ответить:       — Он на дне рождения у друга. В семь часов я его заберу.       — Мы, — мягко поправил его Чонгук и, не теряя нежности, обнял омегу за плечи. — Мы его заберём.       От прикосновения у Тэхёна по телу побежали мурашки, и он тихо повторил, почти неслышно:       — Верно…       Сонмин удовлетворённо кивнул, убирая документы в свою сумку:       — Мы рады, что Минсу живёт в таких прекрасных условиях. Если честно, нас немного настораживало, что вы, Тэхён, воспитываете ребёнка в одиночку. Но теперь, с появлением рядом альфы…       Тот ещё не договорил, но произнесённые слова встали у Тэхёна поперёк горла. Он всё ещё улыбался, но сердце внутри болезненно сжалось. Что же получается, они рады, что у него появился альфа? Как будто без Чонгука он был недостаточным? Как будто любовь к сыну и забота были неполноценными без мужского плеча рядом?       Когда за сотрудником закрылась дверь, Тэхён фыркнул и скрестил руки на груди. Его глаза потемнели, губы поджались в обиженной линии. И Чонгук сразу понял — всё прочитал без слов.       — Чхве Сонмин — полный идиот, — мягко сказал он, подходя на безопасное расстояние. — Он не имеет ни малейшего представления, через что ты прошёл, чтобы стать папой Минсу. Один. И подарить ему всё то тепло и любовь, которыми он теперь дышит каждый день.       Плечи Тэхёна немного опустились, напряжение спало, но в глазах ещё тлел горький огонёк.       — Без альфы я никто, — буркнул он, закатывая глаза, пытаясь спрятать боль за сарказмом.       — Это неправда, — покачал головой Чонгук, делая один шаг ближе. — Ты — самый сильный человек, которого я когда-либо знал. — Ещё шаг. — Ты бы справился без меня. Потому что ты уже справился. Минсу счастлив, и это только твоя заслуга. Ты — потрясающий папа, Тэ.       Руки Тэхёна бессильно опустились вдоль тела. Его глаза дрогнули.       — Правда?.. — прошептал он неуверенно, будто боясь, что ему снова не поверят.       — Правда, — кивнул Чонгук, его голос стал ещё тише, почти сошёл на шёпот. — Я не говорю слов просто так. Особенно тебе.       И тогда Тэхён улыбнулся. Нежно, по-домашнему. Той самой улыбкой, от которой у Чонгука каждый раз сжималось сердце.       — Можно я пойду за Минсу с тобой? — спросил он почти шёпотом, будто бы это был самый важный вопрос на свете.       Тэхён замер. Облизал губы, чувствуя, как сердце глухо стучало в груди.       Он хотел этого. Хотел всей душой. Хотел верить, что у них с Чонгуком есть будущее — настоящее, полное тёплых ранних пробуждений, семейных вечеров и детского смеха. Где они — не просто альфа и омега, не просто два человека из общего прошлого, а семья. Настоящая.       — Я бы очень этого хотел, — прошептал он, позволяя себе шагнуть ближе. Позволяя себя обнять.       И в этих объятиях — сильных, тёплых, пахнущих хвоей после дождя и чем-то родным до боли — Тэхён понял: вот оно. То самое место, где хочется остаться навсегда.

***

      Утро накрыло Тэхёна мягким, рассеянным светом, пробивающимся сквозь тонкие голубые шторы. Он медленно открыл глаза, не сразу понимая, где находился. Комната была незнакомой — стены, окрашенные в нежные, успокаивающие оттенки, приятный аромат свежести, мягкая, широкая постель, уютно обнимающая его усталое тело. Это определённо было не его жильё. Приподнявшись на локтях, Тэхён нахмурился, стараясь вспомнить, где он и как сюда попал.       Память медленно возвращалась. Он перевёл взгляд на прикроватную тумбочку и заметил фотографию — Чонгук с искренней, тёплой улыбкой держал в руках грамоту. Видимо, за успехи в медицинской практике. Тэхён невольно улыбнулся уголками губ: альфа выглядел таким гордым, таким светлым.       Рядом стояли часы. «10:30».       Улыбка быстро сползла с лица, и он резко выпрямился. Сердце сжалось от страха. Как он мог проспать так долго? Обычно они с Минсу просыпались в семь: умывались, завтракали, собирались в детский сад… Но сейчас — он вспомнил, что даже не поставил будильник на телефоне, ведь дома его будила колонка с голосовым помощником, а здесь, в квартире Чонгука, её не было.       Они с Минсу проспали детский садик. Он сжал губы, охваченный волной тревоги. А вдруг органы опеки узнают об этом? Подумают, что он безответственный родитель, раз не смог отправить ребёнка в садик?       Повернув голову, он замер, поняв, что вторая сторона кровати была заправлена, хотя омега точно помнил, что засыпал в объятиях сына. Возможно, подумал Тэхён, ребёнок уже проснулся и Чонгук включил ему мультики.       Избавившись от тяжёлого одеяла, он встал, натянул мягкие домашние тапочки, заботливо оставленные Чонгуком у кровати, и вышел из комнаты.       В гостиной, соединяющейся с кухней, Тэхёна окутал аромат чего-то по-настоящему вкусного. Это было не обжигающее молоко с подгоревшей на дне кашей, с которой они с Минсу начинали почти каждое утро. Не наскоро разогретые в микроволновке бутерброды, которыми приходилось довольствоваться в спешке. Это пахло… по-домашнему.       Он остановился у проёма кухни и замер.       Чонгук сидел за столом с ноутбуком, погружённый в работу. На столе рядом — чашка горячего кофе, аромат которого, как уютное объятие, расползался по всей квартире. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, рука лениво касалась клавиатуры. Уют. Безмятежность.       Тэхён с мягкой улыбкой прислонился к косяку двери, глядя на него.       — Доброе утро, — его голос прозвучал тихо и хрипло.       Чонгук поднял глаза и сразу улыбнулся.       — Доброе утро, Тэ, — с нежностью произнёс он, поднимаясь. Подошёл к плите и немного смущённо потёр затылок. — Я приготовил тебе завтрак… На скорую руку, ничего особенного, — пожал плечами.       Тэхён не сводил с него глаз, сердце стучало чуть быстрее.       — А Минсу? — спросил он, осматривая кухню. Малыша нигде не было видно.       — Мы с ним позавтракали, почистили зубы, оделись в то, что ты приготовил вчера, и я отвёз его в детский сад, — спокойно ответил альфа, снова встречаясь с его взглядом.       Тэхён застыл.       — Ты… отвёз его? — он едва дышал, потрясённый и тронутый до глубины души. — Почему меня не разбудили?       — Он сам попросил, — мягко улыбнулся Чонгук. — Сказал, что папочка очень устал и надо дать ему выспаться. Я не стал с ним спорить.       Словно что-то внутри Тэхёна дрогнуло, отогрев старые страхи и тревоги. Он опустился на стул и прикрыл глаза.       — Прости… Я весь на взводе. С этим переездом, с затопленной квартирой, будущим ремонтом… Совсем забылся.       Чонгук присел напротив, взял его ладонь в свои тёплые пальцы и крепко сжал.       — Ты не один, Тэхён, — произнёс он мягко, искренне. — Я рядом. Ты можешь опереться на меня. Всегда.       Тэхён посмотрел на него, и в его глазах засияло что-то нежное, будто растопившееся ото льда.       Чонгук поставил перед Тэхёном несколько блюд, по его словам, «приготовленных на скорую руку». Омега приподнял брови, едва заметно усмехнувшись и сдержав искушение закатить глаза. Но этот жест альфы… Он был таким тёплым, таким по-настоящему заботливым, что Ким не смел шутить. Вместо этого он просто улыбнулся — мягко, благодарно, с лёгкой тенью смущения.       Чонгук постарался: аккуратно сложенные золотистые блинчики, рядом — пиалочки с мёдом и клубничным вареньем. Греческий йогурт — с горсткой свежих ягод и дроблёными орешками сверху. Омлет — пышный, идеально поджаренный, с ароматом сыра и свежей зелени.       И даже кофе — не из машины, а сваренный вручную, с лёгкой пенкой, пахнущий чем-то обволакивающе родным. Всё было продумано до мелочей. Всё кричало: «Я хотел, чтобы тебе было уютно».       Когда завтрак был съеден, Тэхён, не терпящий возражений, настоял на том, чтобы помыть посуду самому. Его голос звучал уверенно и твёрдо, не оставляя Чонгуку шанса оспорить. Альфа лишь сдался, подняв руки в примирительном жесте, и, вернувшись за стол, снова сосредоточился на ноутбуке.       Пока он печатал, доносился лёгкий плеск воды, щёлканье посуды, а потом — тишина.       Тэхён вернулся к столу, опускаясь на своё место. Его пальцы скользнули к чашке, но так и не коснулись её. Он кусал губу, будто собираясь с духом. В его взгляде застыло что-то неуловимо важное, тревожное, что-то, что рвалось наружу, не находя слов.       Чонгук сразу это почувствовал — сгусток напряжения в воздухе, дрожь в тишине и волнение, исходящее от омеги. Он поднял глаза и встретился с пронзительно красивыми, внимательными голубыми глазами Тэхёна.       Как под гипнозом, Чонгук медленно закрыл крышку ноутбука. Сложил руки на столе. И просто… ждал. Всё остальное не имело значения.       — Ну же, — мягко подбодрил альфа, — я же вижу, что ты хочешь о чём-то поговорить.       Тэхён кивнул, поворачиваясь к нему всем корпусом.       — На самом деле, да.       Он глубоко вдохнул, будто пытаясь поймать нужные слова. Говорить о важном всегда сложно, но в Чонгуке было что-то такое… что заставляло верить — он поймёт. Даже если не всё будет сказано вслух.       — Я надеюсь, что больше никогда не просплю и буду внимательнее к своему распорядку дня, — начал Тэхён, — но всё же, если это когда-нибудь снова случится… — Он не стал пояснять — Чонгук и так понял. — Я хотел бы, чтобы ты всё равно разбудил меня. Чтобы позволил мне самому отвезти Минсу в садик.       — Тэ, мне несложно… — мягко возразил Чонгук.       — Я знаю, — кивнул Тэхён с лёгкой улыбкой, — и я правда благодарен тебе за то, что ты подстраховал меня.       Хотя, если подумать, можно было обойтись и без этого, если бы им с Минсу не пришлось бы срочно переезжать из квартиры, которая была затоплена благодаря соседям сверху.       Но всё это сейчас было неважно.       — Как ты знаешь, я рано потерял родителей, — Тэхён чуть сжал губы, будто не давая себе сорваться на слёзы, — и я не знаю, сколько сам смогу быть родителем для Минсу. Никто не знает. Может, завтра на меня упадёт кирпич, и всё…       — Тэ… — Чонгуку не нравились такие слова. Он нахмурился.       — Я не пытаюсь драматизировать, — продолжил Тэхён, — просто… мои родители тоже не знали, что их жизнь закончится в один день, что случится авария и я останусь сиротой… Мы никогда не знаем, сколько нам осталось. И пока я здесь, пока он у меня есть, а я есть у него — я хочу по возможности проводить со своим сыном каждую минуту.       Он выдохнул, будто сбросив с плеч что-то тяжёлое.       — Я хочу просыпаться с ним, готовить ему завтрак, помогать чистить зубы, одеваться, пока он ещё нуждается в моей помощи. Потому что дети… они ведь растут слишком быстро, правда? — Чонгук молча кивнул. — И пока я могу, я хочу быть тем, кто отвозит его в садик. Кто забирает. Кто рядом.       Альфа аккуратно взял руку Тэхёна в свою, сжал её — мягко, но уверенно.       — Я понимаю, — произнёс он. — Прости, если отобрал у тебя эту возможность. Мы с Минсу просто хотели сделать как лучше.       — Я знаю. И я благодарен тебе. Правда. Но в следующий раз… даже если он будет просить дать мне поспать подольше… — Тэхён улыбнулся чуть грустно. — Пожалуйста, разбуди меня.       Чонгук кивнул. В его груди будто стало теплее.       Он не мог не обратить внимания на эти слова — «в следующий раз». В них было что-то важное. Что-то… обнадёживающее. Он надеялся, что «следующий раз» наступит очень скоро, и они также будут просыпаться вместе, только в этот раз Чонгук будет спать вместе с Минсу и Тэхёном, а не на диване в гостиной. Не поймите альфу неправильно, но диван у него, как оказалось, не очень удобный, и… Альфа соврёт, если скажет, что не хотел бы засыпать и просыпаться с людьми, которые стали по-настоящему родными. Не по причине затопленной квартиры. А просто потому, что Тэхён сам захотел этого. Захотел быть с ним. Жить с ним.       — Я понял, — уверенно ответил Чонгук.       — Спасибо, — тихо сказал Тэхён и тоже сжал его руку в ответ.       Какое-то время они сидели в тишине, вдыхая смешанный аромат хвои и цитрусов.       — А почему ты не на работе? — спросил Тэхён, не поднимая взгляда.       — Я взял выходной, — просто ответил Чонгук, пожав плечами. — За последние несколько лет я работал больше, чем кто-либо из врачей. Главврач давно пытался отправить меня в отпуск, но я всё откладывал, потому что… — «Дома было холодно и пусто» — эту фразу он не произнёс вслух. — Потому что не хотелось, — закончил он. — А когда вы с Минсу оказались у меня, я решил воспользоваться предложением.       Тэхён улыбнулся.       Они продолжили говорить — о чём-то конкретном, но в то же время ни о чём.       Тэхёну нравилось такое утро: сидеть на чужой кухне с растрёпанными после сна волосами, в мятой одежде, в образе, далёком от идеального. Нравилось, что Чонгук всё равно смотрел на него так, будто не видел никого и ничего красивее. В этом взгляде не было лжи. Только тёплая, трепетная искренность.       По спине пробегали мурашки от этого пронзительного внимания, но Тэхён не отстранялся. Наоборот — ему хотелось подойти ближе, обнять Чонгука, вдохнуть знакомый запах хвои после дождя и позволить себе забытое чувство…       Чувство, что он дома.       Когда молчание затянулось, Тэхён решился задать один вопрос. Менее приятный, но неотвратимый.       — Твои родители… — начал он, голос выдавал неуверенность. Он замолчал на мгновение, давая Чонгуку шанс остановить его. — Что с ними случилось? — Альфа молчал. Не перебивал, желая дослушать вопрос. — Почему ты оказался в детском доме?       Тэхён нахмурился, вспоминая то, что уже знал. Чонгук говорил, что попал туда раньше, чем он сам. Если Тэхён лишился родителей в девять, то Чонгук оказался в приюте в четыре.       Слишком рано.       Ни один ребёнок не должен терять родителей в таком возрасте.       Каждый раз, когда он думал об этом, сердце болезненно сжималось. Каждый раз он жалел, что задавал этот вопрос, и в то же время — надеялся, что Чонгук ответит. Не отстранится, не уйдёт в себя. Просто расскажет.       Потому что Тэхён тоже был родителем. И ему нужно было знать, что может стать причиной того, что ребёнка отнимут. Насколько ему было известно… родители Чонгука до сих пор живы.       — Я был маленьким, когда это случилось, — начал Чонгук. Тэхён кивнул. Он знал, сколько лет было альфе. — Смотрители рассказывали разные версии… Что родители погибли в авиакатастрофе, что меня оставили у дверей детского дома, словно принёс аист. Что забыли в вагоне метро и бросили там. Или что привели в полицию и не вернулись.       Он замолчал, сжав кулаки до побелевших костяшек.       — Когда стал старше, нашёл своё дело у наставника Вона. — Он усмехнулся коротко, почти с издёвкой. — На самом деле их лишили родительских прав из-за наркотиков. Вот и всё. Моим родителям наркотики были важнее ребёнка, понимаешь?       Тэхён сжал губы.       — Это не так.       — Нет? — в голосе Чонгука не было ни горечи, ни злости. Ни боли. Он говорил так, словно обсуждал погоду. Просто факты. Просто воспоминание, которое больше не трогает сердце.       Смирение.       Но Тэхён не жалел, что задал этот вопрос. Спросив то, о чём давно думал, он словно сделал небольшой, но такой важный шаг вперёд. В их общее, пусть пока хрупкое, но всё ещё будущее. И Чонгук тоже сделал шаг — не отвернулся, не отшутился. Ответил. И для Тэхёна это значило очень многое.       Он встал, обошёл стол, опустился перед Чонгуком на корточки и, взяв лицо альфы в ладони, мягко повернул его к себе.       — Они просто идиоты, — произнёс он тихо, но уверенно, — и не поняли, какого замечательного ребёнка потеряли. — Он нежно провёл пальцами по щекам Чонгука. — Ты вырос сильным, мужественным человеком, несмотря на жестокие условия детского дома. Ты сохранил человечность. Никогда не обижал новеньких, защищая нас, держался до конца, не искал слабого, чтобы почувствовать себя сильнее… — Тэхён улыбнулся. — Ты стал лучше. Несмотря ни на что.       Чонгук едва заметно улыбнулся в ответ.       — Мы стали.       Тэхён кивнул и, поднявшись, подарил альфе лёгкий нежный поцелуй в щёку.       Чонгук опустил руки ему на талию, мягко притянул к себе и осторожно усадил омегу на колени, заключив в крепкие объятия.       Тэхён сначала чуть смутился, но, почувствовав родной аромат хвои после дождя, расслабился. Прижался ближе, глубже вдохнул, словно наполняя лёгкие спокойствием и теплом.       Он мог бы сидеть так всю жизнь. Просто быть рядом с Чонгуком — и больше ничего не было нужно, не было ни страха, ни тревоги. Только они вдвоём. Только этот момент. И запах хвои, впитавшийся в самую суть его души.

***

      В субботу, первого сентября, когда весь дом ещё был погружён в сон, Минсу в очередной раз повернулся на другой бок, громко вздыхая, желая привлечь внимание Тэхёна. Он в очередной раз нахмурился, прикусывал нижнюю губу и вспоминал, во сколько нужно было разбудить папу, который продолжал мирно сопеть рядом?       Вчера вечером, когда Чонгук, как обычно, уснул на диване в гостиной, они с Тэхёном договорились приготовить для альфы что-то праздничное в честь дня рождения. Тэхён даже отменил все свои проекты, решив посвятить этот день ребёнку и мужчине, который постоянно был рядом, помогал, заботился и поддерживал.       Омеге просто хотелось ответить тем же. Не быть тем, кто только потреблял, но также давал в ответ тепло, ласку, заботу. Чтобы Чонгук чувствовал: он важен.       Очень важен.       — Папочка… — шептал Минсу, легко теребя Тэхёна за плечо. — Папочка, вставай… Нам нужно начать готовку…       Омега не реагировал. Только хмурился, ворочался и что-то бормотал во сне.       Минсу улыбался такой забавной картине, ведь обычно в рабочие дни, когда нужно было рано просыпаться в садик, он сам постоянно хныкал, прося «ещё пять минут», а теперь вот — шесть утра, выходной день, суббота, он бодр, как солнышко.       — Папочка, — вновь позвал он и, не дождавшись ответа, начал легко щекотать его, зная, как сильно тот боялся щекотки.       Тэхён заёрзал, тихо смеясь, пытаясь спрятаться под одеялом от маленьких проворных ручек, но в итоге сдался:       — Ладно-ладно, встаю, — пробормотал он сквозь смех. — Только перестань, пожалуйста.       — Отлично! — слишком громко воскликнул Минсу, а потом тут же зажал рот ладонями, испугавшись, что мог тем самым разбудить альфу, спящего в соседней комнате. — Ой…       — Ой? — хихикнул Тэхён. — Кнопка, нам нужно быть тихими. А то, получается, ты зря поиздевался надо мной с утра пораньше.       Минсу тихо хихикнул в ответ.       — Переживёшь, папочка.       Тэхён только закатил глаза и потрепал малыша по светлым волосам. Ему нравилось, что с каждым днём ребёнок всё больше и больше расслаблялся с ним, чувствовал себя защищённым, и главное — уверенным.       Одевшись, они вышли из комнаты, стараясь не скрипеть дверью. Медленно, едва дыша, прошли мимо дивана, где всё ещё мирно спал Чонгук, и, добравшись до кухни, аккуратно закрыли за собой дверь.       — Так, — начал Тэхён, окинув пространство изучающим взглядом, словно перед ним была не обычная кухня, а поле битвы, — что мы в итоге решили приготовить Чонгуку к его дню рождения?       Минсу, усевшись на табурет у кухонного стола, прижал кулачок к подбородку и задумчиво постучал пальчиками по губам. Его большие голубые глаза загорелись.       — Торт! — воскликнул он.       Тэхён скривил губы, вспомнив свои неудачные попытки сварить кашу, которые заканчивались печальным видом её подгоревшей корочки на дне кастрюли с запахом гари на всю квартиру. А торт… Его ведь намного сложнее готовить, чем простую кашу.       — Ну давай попробуем, — вздохнул он, доставая телефон и вбивая в поисковике: «Как приготовить торт». Браузер сразу выдал подходящую ссылку с заголовком «Рецепт для чайников». Тэхён фыркнул и закатил глаза, но всё же нажал. — Мы справимся, да? — обернулся он к Минсу.       — Да! Мы суперкоманда! — радостно подпрыгнул тот, уже таща стул к раковине, чтобы дотянуться до воды и помыть ручки.       Тэхён, следуя примеру сына, тоже помыл свои руки, натянул фартук, а потом аккуратно завязал второй — детский — на Минсу. Они переглянулись, оба серьёзные, как будто собирались совершить нечто великое.       И началось.       Сначала Минсу перепутал сахар с солью. Блестящие кристаллики были слишком похожи, а баночки стояли рядом. Тэхён заметил подмену только тогда, когда уже смешал все ингредиенты и решил попробовать, что получилось. Скривившись от слишком солёного вкуса, он вздохнул, обнял Минсу за плечи и мягко сказал:       — Мы просто сделаем второй замес. У нас ведь много времени, правда?       Минсу кивнул, глаза — чуть влажные от досады, но Тэхён потрепал его по голове.       — У нас всё получится, сладкий.       На этот раз всё шло почти по плану. Почти.       Они случайно разбили два яйца мимо миски, мука разлеталась по всей кухне, а масло никак не хотело размягчаться. Минсу принёс фен, решив, что так будет быстрее. Тэхён едва успел его остановить.       — Спасибо за инициативу, кнопка, но может, просто подождём пару минут, а? — усмехнулся он, вытирая ладонью испачканный в муке нос Минсу.       Когда тесто наконец было готово, они вылили его в форму и поставили в духовку. Минсу устроился на полу перед стеклом, наблюдая, как торт поднимался. Тэхён присел рядом, приобняв его.       — Думаешь, он понравится Чонгуку?       — Он будет в восторге! — заверил Минсу, уткнувшись в бок Тэхёна.       Только вот погружённые в обсуждение, как они вручат сюрприз, как украсят свечами и как Чонгук обрадуется, они не услышали, как таймер зазвенел и умолк. И не почувствовали запаха — сначала едва уловимого, потом сильнее…       — Айщ! — вскочил Тэхён и бросился к духовке. Торт был… чёрный. Верх — словно вулканическая корка. Дно, когда он попытался вынуть его, прилипло к форме намертво.       Тэхён быстро поставил всё в раковину и открыл окно, чтобы запах гари выветрился из помещения.       — Мы… мы испортили торт? — прошептал Минсу, словно боялся даже подумать об этом вслух. Его плечики поникли, взгляд стал печальным, и он жалобно надул губы.       Тэхён опустился на колени перед ним и заглянул в его глаза. А потом — вдруг — рассмеялся. Тихо, тепло, по-домашнему.       — Нет, кнопка. Мы просто испекли первый блин комом. А это значит, что следующий торт будет в сто раз вкуснее, — сказал он с надеждой, мягко коснувшись щеки сына тыльной стороной ладони.       Минсу чуть улыбнулся, но всё ещё неуверенно.       — Но мы ведь не успеем к пробуждению Чонгука…       Тэхён мягко вздохнул и нежно провёл рукой по пушистым волосам мальчика.       — Мы можем… — начал он, но в этот момент где-то за спиной послышался скрип двери.       Они оба обернулись. В дверном проёме стоял Чонгук — сонный, растрёпанный, с припухшими от сна глазами. Он потирал веко тыльной стороной ладони, волосы торчали в разные стороны, а на лице была написана некая растерянность от непонимания происходящего.       — Тэ… чем это… пахнет? — спросил он хриплым утренним голосом, слегка нахмурившись, но с ленивой улыбкой на губах.       Тэхён переглянулся с Минсу, и на счёт три они одновременно вскинули руки вверх, будто запускали фейерверк, и хором воскликнули:       — С днём рождения!       Они даже пританцовывали, стараясь придать моменту торжественности. На лице Чонгука вспыхнула улыбка — сначала удивлённая, а потом тёплая, до дрожи в груди.       — Извини… — Тэхён опустил руки и обвёл взглядом кухню: мука на полу, сбившиеся в комочки грязные салфетки, опрокинутая ложка в тесте и подгоревший торт в раковине. — Мы хотели сделать тебе сюрприз, но…       — Мы сделали! — перебил его Минсу, задрав подбородок гордо и уверенно. — Ты ведь не ожидал, что мы устроим такой беспорядок? — хихикнул он, весело глядя на Чонгука.       Альфа рассмеялся и опустился на стул, потянув Минсу к себе и усадив его на колени. Его пальцы нежно поглаживали спинку ребёнка, словно передавали через прикосновение всю нежность, которую он чувствовал к ним обоим.       — Верно, — кивнул он. — Я точно не ожидал. И знаете, это лучший сюрприз, который только можно было придумать.       Тэхён стоял чуть в стороне, скромно потирая затылок. На его щеках играли смущённые розовые пятна, а глаза смотрели на Чонгука с благодарностью.       — Я сейчас всё уберу… — пробормотал он. — А потом можем заказать что-нибудь из доставки. Чтобы ты всё равно почувствовал праздник.       — Минсу? — мягко позвал ребёнка Чонгук.       — М-м? — отозвался малыш, уткнувшись носом в его плечо.       — Как ты смотришь на то, чтобы сегодня вместо тортика отправиться в парк аттракционов? Провести день на свежем воздухе, покататься на каруселях, поесть сладкую вату?       Глаза Минсу вспыхнули, как фонарики на новогодней ёлке. Он резко отпрянул от Чонгука, глядя на него в изумлении, будто не верил своим ушам.       — А можно?! — спросил он, цепляясь взглядом за Чонгука с такой надеждой, что сердце Тэхёна дрогнуло.       — Конечно! Я бы не предлагал, если бы сам не хотел этого, — ответил альфа с улыбкой, полной мягкости и уверенности. — Сегодня — только мы втроём. Целый день. Вместе.       Минсу быстро спрыгнул с его колен и мгновенно выбежал с кухни:       — Я собирать рюкзак!       Тэхён тихо засмеялся и подошёл ближе. Чонгук, встав со стула, вытянул к нему руку и легко притянул за талию. Он коснулся его щеки губами — осторожно, не торопясь, будто пробовал на вкус нежность.       — Спасибо, Тэ, — прошептал он. — За всё. Даже за подгоревший торт.       — За него особенно, — хмыкнул омега, кладя руку на его плечо. — Ты уверен, что хочешь провести с нами целый день? У тебя ведь есть друзья, собственные планы…       — Уверен, — беспрекословно ответил альфа, словно других вариантов, как именно он хотел отметить свой день рождения, у него не было. — Собирайся. — И вновь чмокнув Тэхёна в щеку, первый пошёл в ванную, чтобы привести себя в порядок.       То место, где губы альфы коснулись лица Тэхёна, ещё очень долго пылало.       Проведя в парке аттракционов целый день и почти весь вечер, Тэхён чувствовал, как к щекам приливало тепло — и это было вовсе не от смущения. Оно обжигало изнутри, словно лихорадка, а перед глазами то и дело начинали плыть краски заката, превращаясь в расплывчатые пятна. Голова кружилась, ноги подкашивались, а в нос упорно бил запах хвои после дождя — аромат, который раньше дарил ощущение покоя и уюта, напоминал о руках, крепко прижимавших к себе в трудные моменты. Но сейчас… Сейчас он казался острым, пронзительным, словно электрический разряд вдоль позвоночника. И где-то внизу живота медленно сжималась тревожная боль, от которой хотелось убежать, исчезнуть, лишь бы не чувствовать этого странного надвигающегося коллапса.       Он пытался держаться. Ради Минсу, который с сияющими глазами бегал от одной карусели к другой, смеялся как никогда, ведь Чонгук — единственный, кто показал ему такое развлечение. В детском доме, где ранее жил Минсу, никогда не водили в такие парки. У Тэхёна тоже не было возможности, а Чонгук… Он просто привёз их сюда, всё оплатил, не желая даже слушать о том, что Тэхён готов разделить счёт пополам.       Чонгук замечательный.       Омега хотел бы продержаться в хорошем самочувствии в этот день подольше не только ради сына, но и ради альфы. Ради того, чей взгляд он ловил в толпе снова и снова — тёплый, заботливый, влюблённый.       Но его тело предавало. Оно сдавало позиции.       И страшно было не за себя.       Страшно было за сына. За маленького Минсу, который мог вдруг остаться один — посреди шумного парка, посреди этого огромного, яркого мира. Страшно было, что Тэхён мог упасть, потерять сознание и тогда случилось бы что-то действительно страшное.       — Гук… — выдохнул он едва слышно, голос дрожал, как осенний лист под порывом ветра. Он шагнул ближе, — мне… мне плохо…       Чонгук мгновенно оказался рядом, будто всегда стоял в полушаге от него. Его руки крепко обвили талию Тэхёна, и омега облокотился на него всем своим ослабевшим в один миг телом. Альфа прижал его к себе так сильно, будто защищал от всего мира. Он чувствовал, как сердце Тэхёна билось неровно, слишком быстро, как тело дрожало в его объятиях.       — Тэ, — прошептал он встревоженно, — что с тобой?       И тут в воздухе вспыхнул резкий, насыщенный запах цитрусов — тревожный, словно сигнал бедствия. Он разрезал вечернюю прохладу и ударил Чонгуку в самое нутро, заставив его сердце замереть.       Он знал, что это значит.       Предтечка.       Он обернулся, отыскивая взглядом ребёнка, и позвал:       — Минсу! Малыш, иди сюда! Мы едем домой.       Ребёнок со вздохом вышел из очереди за сладкой ватой. Его глаза немного потухли от разочарования, но он ничего не сказал — только кивнул и направился к ним. Но приблизившись, он увидел бледное, почти прозрачное лицо своего папы, закрытые глаза, влажные ресницы, плотно сжатые губы, и что-то сжалось у него внутри.       — Папа?.. — тихо позвал он, голосок дрожал. — Папа, что с тобой?       Но Тэхён не ответил. Он всё так же висел в объятиях Чонгука, как раненая птица, доверившаяся тому, кто смог бы уберечь её.       — Всё хорошо, Мин-и, — мягко, с нежностью сказал Чонгук, погладив Тэхёна по спине. — Папа просто устал. Мы отвезём его домой, чтобы он отдохнул. Ты ведь поможешь нам, да?       Минсу быстро кивнул и взял у альфы свой маленький рюкзачок, чтобы Чонгук мог свободно взять Тэхёна на руки. И тот бережно поднял его, как самое дорогое сокровище, прижимая к груди. Лицо Тэхёна было горячим и влажным, он едва держался на грани сознания, но на секунду открыл глаза и встретился взглядом с альфой.       В этом взгляде было всё: страх, боль, слабость… И бесконечная благодарность.       Чонгук прошептал, чуть наклоняясь к его уху:       — Я с тобой, слышишь? Я рядом. Всё будет хорошо, Тэ.       Неужели каждая его течка начинается так?       Мысли путались, тревожно роились в голове Чонгука, пока он крепко держал Тэхёна в объятиях, не давая тому упасть. Сейчас не время для вопросов — сейчас главное отвезти их домой, туда, где безопасно. Где он сможет помочь.       Он аккуратно усадил Тэхёна на заднее сиденье машины, поправив ремень безопасности, затем помог Минсу забраться в детское кресло, пристегнул его, мягко погладив по светлой макушке, и сел за руль, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида на побледневшее лицо Тэхёна.       В квартире царила полутьма, мягкий свет ночника разливался по комнате тёплым янтарём. Чонгук осторожно уложил Тэхёна на кровать в своей спальне, стараясь не тревожить его больше, чем нужно. Его кожа была горячей, почти пульсирующей от жара, а в пальцах чувствовалась слабость. Он помог ему переодеться в свободную домашнюю одежду, попросил выпить несколько таблеток с жаропонижающем и противовоспалительным эффектами, а после сел рядом, на край постели, запуская пальцы в мягкие, чуть влажные от пота светлые пряди, ожидая, когда лекарства наконец подействуют. К счастью, у Чонгука было медицинское образование и мини-аптека рядом со всеми необходимыми на первое время лекарствами.       Тэхён не спал — просто лежал с закрытыми глазами, будто отдыхал в этом касании, как в тихом прибое.       — Тэ… — голос Чонгука был полон тревоги и заботы, — скажи, что случилось? Тебе нужны лекарства? Я схожу с Минсу в аптеку, мы купим всё, что потребуется. Только скажи…       Он почти умолял, отчаянно желая помочь. Но больше всего он не хотел оставлять ребёнка одного с Тэхёном, который сейчас сам с трудом держался.       Тэхён открыл глаза, влажные и немного затуманенные.       — Нет… не нужно лекарств. Просто… — он сглотнул, глядя в сторону.       Чонгук выжидающе смотрел на него.       — Ну же, Тэ, — ласковым голосом просил тот, продолжая гладить светлые, слегка мокрые от пота волосы, — мы ведь выяснили, что ты можешь сказать мне всё что угодно.       — Я… — Тэхён всё ещё смущался, — могу я взять твою одежду? — Он сильно покраснел, как будто этот вопрос был слишком личным, слишком откровенным. Чонгук почувствовал, как у него в груди что-то сжалось от нежности. — Твой запах поможет… — еле слышно добавил омега.       Чонгук не раздумывая пошёл к шкафу. Он знал: омеги остро чувствуют феромоны, и, когда их тело начинает готовиться к течке, знакомый аромат альфы может стать спасением. Но всё в шкафу было свежее, постиранное… и тогда он взглянул в зеркало и понял: белая рубашка, которая была на нём целый день и впитывала его запах, сможет помочь Тэхёну.       Он снял её, потом и майку, не задумываясь о своей полуобнажённости, и вернулся к Тэхёну, протягивая одежду.       — Всё остальное было чистое, — спокойно объяснил он, замечая, как взгляд омеги замер на его теле. В этих глазах читалась не только благодарность, но и что-то иное. Смущение. Желание. Что-то глубокое и слишком живое.       Он разглядывал Чонгука так, что альфа чувствовал, как тело горело в тех местах, где голубые глаза Тэхёна касались его обнажённой кожи.       — Я… — Тэхён запнулся, быстро моргая, переводя свой взгляд с альфы на рубашку. — Я просто не ожидал, что ты разденешься передо мной, — тихо продолжил он.       Он натянул на себя рубашку Чонгука — и аромат хвои, свежий, терпкий, с оттенком дождя, словно накрыл его мягким одеялом. В груди стало легче. Тревожная боль внизу живота отступила, пульс успокоился. Он вдыхал этот запах как глоток воздуха в безвоздушном пространстве.       Чонгук, переодевшись в чистую футболку и домашние штаны, хотел уже выйти, дать Тэхёну время на восстановление, но стоило ему дойти до двери, как голос, тихий и почти неуверенный, остановил его:       — Чонгук?       Он обернулся.       — М?       Тэхён медлил, как будто боролся с собой, прежде чем тихо, почти шёпотом, сказать:       — Обними меня.       Эти слова прошли по телу Чонгука разрядом, мягким, но неотвратимым. Сердце ударилось в груди с такой силой, что он почти услышал его стук. Он вернулся к кровати и лёг рядом, осторожно, словно боялся ранить. Обнял. Точно, нежно, надёжно. Под пальцами — хрупкое тело Тэхёна, тёплое и дрожащее.       Тот прижался к нему всем телом, доверчиво, как будто всегда знал, что Чонгук его не отпустит.       — Спасибо, — прошептал он, уткнувшись носом в ключицу альфы.       Чонгук не ответил. Он только крепче сжал омегу в объятиях, пряча лицо в его волосах, вдыхая сладкий аромат цитрусовых.       С каждым днём Тэхён всё ближе. С каждым днём — всё глубже в сердце. И, быть может, именно в такие моменты начинается настоящая любовь.

***

      За несколько дней, пока Тэхён чувствовал себя плохо, время будто застыло. Ему одновременно было и жарко, и холодно, как будто тело не могло определиться, чего оно хочет — огня или льда. Низ живота сжимался болезненными, тянущими спазмами, и всё, на что у него хватало сил, — это свернуться клубочком, подтянув колени к груди, и лежать так целыми днями, стараясь спрятаться от боли хотя бы в такой позе. Единственное, что приносило хоть крохотное облегчение.       Чонгук, заметив первые признаки недомогания, даже не колебался — он взял несколько дней отгула, не раздумывая, будто это было самым естественным решением в мире. Он вставал первым, собирал Минсу в садик, готовил завтрак, обед и ужин. Его забота была тёплой, как шерстяной плед, и мягкой, как утренний свет.       Минсу ел всё до последней ложки, а вот Тэхён не мог даже притронуться к еде. Ни уговоры, ни заботливые взгляды Чонгука не помогали — омегу мучила постоянная тошнота, и он мог пить только воду и глотать лекарства, сжавшись в комок и зажмурив глаза от неприятного чувства.       Но на третий день предтечки всё начало меняться. Как будто кто-то взмахнул волшебной палочкой.       Тэхён с аппетитом опустошал холодильник, выходил на улицу и сидел на лавочке около подъезда под вечерним небом, вздыхая свежий воздух так глубоко, будто это был самый вкусный глоток за всю его жизнь. А по ночам они с Чонгуком, уютно устроившись в гостиной, делили большую коробку мороженого и смотрели дорамы — те самые, где влюблённые говорят глупости и целуются под дождём. Тэхён смеялся, а потом — почти всегда — плакал. Его эмоции были обнажёнными, как оголённый нерв, и слёзы текли по его красивому лицу так легко, будто сердце больше не вмещало чувства.       Чонгук ни разу не высмеял его. Он обнимал омегу крепко, желая защитить от всего мира, шептал тихо, почти неразборчиво, ласковые слова, что согревали сильнее любого пледа. И Тэхёну, как бы ни было трудно, становилось легче. Потому что рядом был Чонгук.       В воскресенье вечером, когда неделя подошла к концу и всё начало входить в привычное русло, они лежали вместе в кровати. Тэхён прижался к альфе, уткнувшись носом в его шею, вдыхая аромат хвои после дождя — любимый запах, который всегда приносил покой. Он знал, что мог бы соврать и сказать, что просто хочет почувствовать тепло, но правда была в том, что он жаждал этого запаха, этой близости, этого сердца, что стучало рядом с его собственным.       — Завтра, думаю, всё будет хорошо, — прошептал Тэхён, чувствуя, как тёплая ладонь Чонгука нежно скользила по его спине.       — Я рад, — так же тихо ответил Чонгук, не выпуская его из объятий. Он и правда был рад, что Тэхёну стало легче, но где-то внутри него жила маленькая грусть — ведь с выздоровлением омеги уйдут и эти ночи, наполненные нежностью, смехом, тихими разговорами в темноте и обнимашками до рассвета.       — Спасибо тебе… за Минсу, за заботу… за всё, — начал Тэхён, но Чонгук мягко перебил:       — Тэ, не нужно. Я счастлив, что могу быть рядом. Мне нравится проводить время с Минсу. Твой сын просто замечательный, — продолжил тот. — И, честно, я говорю это не потому, что мы знакомы с детства, — он усмехнулся, прижимая омегу ближе. — Я говорю это как врач-педиатр, который каждый день работает с детьми. Минсу — удивительный ребёнок.       Тэхён едва заметно улыбнулся уголками губ. Эти слова глубоко проникли в его сердце, словно тёплый луч солнечного света в холодный день. Особенно то, как Чонгук назвал Минсу «твоим сыном». Без намёков, без подколов — с уважением и нежностью. Именно так, как Тэхён мечтал, чтобы кто-то однажды сказал.       — Он действительно замечательный, — выдохнул омега. — Я так благодарен судьбе за него.       Они лежали так в тишине, наполненной взаимностью, пока Минсу не пришёл, предварительно выключив мультики в гостиной, и не забрался между ними с плюшевым медвежонком в руках. Он устроился на кровати так уверенно, будто знал: это место всегда будет ждать его.       И так они уснули. Втроём.       Как настоящая семья.       Как будто никогда не были порознь.

***

      На работе Чонгук всегда отключал чувства. Он давно усвоил: стоит начать переживать за пациентов так, как это делают родители, — и лечить их станет некому. Врач, растворившийся в сострадании, становится бесполезным. А Чонгук не мог позволить себе быть бесполезным. Он носил белый халат не для красоты — он спасал жизни. Маленькие, хрупкие, часто цепляющиеся за надежду лишь кончиками пальцев.       Домашние заботы, запахи приготовленной еды, детский смех Минсу и тихое «спокойной ночи» от Тэхёна — всё оставалось за дверьми больницы. Здесь он был не альфой, который держал за руку Тэхёна и его усыновлённого мальчика. Здесь он был врачом — Чон Чонгуком, человеком, который делал невозможное каждый день.       Он сосредоточенно заполнял электронную карту нового пациента, пальцы уверенно стучали по клавишам. Он не заметил, как в кабинет зашёл ординатор. Молодой врач замер позади, словно нерешительный ученик, боясь потревожить учителя.       Соджун кашлянул — раз, другой, третий. Только тогда руки Чонгука замерли над клавиатурой. Он повернул голову и с приподнятой бровью вопросительно взглянул на ординатора снизу вверх.       — Да, Соджун? — спокойно спросил он. — Что-то случилось?       Омега заметно нервничал, теребя пальцы, будто боялся, что его сейчас одёрнут.       — Д-да, доктор Чон… Там… мальчика привезли, — проговорил он, сглотнув. — Я думаю, вам стоит на него посмотреть.       Взгляд альфы стал внимательным, сосредоточенным. Он ничего не сказал — просто кивнул, сохранил данные, закрыл все вкладки и накинул халат.       В приёмном покое на кушетке сидел мальчик. Маленький. Худенький. Лет шести, не больше — наверное, ровесник Минсу. Он безвольно болтал ногами, лицо было бледным, будто выцветшим, а глаза… глаза — полны страха.       — Привет, — мягко сказал Чонгук, снимая с шеи стетоскоп, — как тебя зовут?       Ребёнок вскинул глаза, полные слёз, и чуть отшатнулся. Он дрожал, будто от холода, но Чонгук понимал: это не физический озноб, это ужас. Глубокий, первобытный.       — Тихо, — ещё тише проговорил врач, вытаскивая из кармана своего неизменного плюшевого зайца. — Смотри, у меня есть друг, он очень любит помогать.       Обычно дети хотя бы смотрели на игрушку. Некоторые даже тянулись к ней рукой. Но этот малыш лишь сжался сильнее, ещё больше отстранился. Слёзы текли по его щекам, оставляя влажные дорожки.       Чонгук сжал челюсти. Он медленно выпрямился и обернулся к Соджуну, всё ещё стоящему за его спиной.       — Его привезла скорая, — начал ординатор, сверяясь с планшетом. — Высокая температура, многократная рвота, диарея. Без имени. Родителей нет. Адрес — детский дом. Там его и подобрали.       Тонкий холод скользнул вдоль позвоночника Чонгука. Он похолодел от понимания. От воспоминаний.       Он знал. О, как хорошо он знал, с какими взглядами и в каких состояниях поступали дети из тех мест.       Как они боялись прикосновений. Как не доверяли ни словам, ни доброте. Он сам когда-то был таким — сломанным, потерянным, выжившим.       Он знал этот взгляд, потому что когда-то Тэхён сам смотрел на него такими глазами. Голубыми, полными слёз.       Именно поэтому у Чонгука не было прав на ошибку.       — Понял, — почти шёпотом произнёс Чонгук, обернувшись к мальчику. Его голос стал мягким, будто тёплое одеяло, в которое так хочется завернуться. — Эй, малыш… Хочешь, покажу тебе животных, которых ты, наверное, никогда раньше не видел?       — К-каких?.. — голос мальчика был едва различимым, хрупким, словно стекло на грани трещины.       — А каких ты уже видел? — Чонгук присел на корточки так, чтобы быть на одном уровне с ним. Их глаза встретились. Альфа не позволил себе ни капли жалости — только спокойствие и принятие.       — К-кошек… — мальчик почесал нос, всё ещё не до конца доверяя. — И одну собаку. Она жила под моей подушкой… пока наставник не забрал её.       И Чонгук понял. Понял слишком хорошо.       Их всегда забирали. Никаких личных вещей. Никаких надежд. Никаких ожиданий.       Он с трудом сглотнул подступивший ком в горле.       — А у нас в живом уголке есть настоящая собака, — мягко сказал он, откашлявшись. Он не имел права выдавать ту злость, что разгоралась внутри него при одном упоминании детского дома. — Хочешь посмотреть?       Мальчик кивнул. Маленький кивок, почти незаметный, но в нём — крошечная, робкая искорка интереса.       — А она поместится у меня под подушкой? — серьёзно спросил ребёнок, глядя на него снизу вверх, так искренне, что сердце альфы сжалось.       Чонгук едва улыбнулся — не весело, не для вида, а печально и по-настоящему.       — Вряд ли… Он может очень громко лаять и разбудить всех детей в приюте, — проговорил он, аккуратно беря мальчика за руку.       Тот позволил. Чонгук помог ему соскользнуть с кушетки и повёл в сторону комнаты, где был живой уголок — небольшое, но уютное место, в котором их клиника хранила пушистые доказательства доброты.       — Хорошо бы, — шепнул малыш. — Я бы хотел, чтобы он лаял по ночам. Чтобы пугал злодеев.       Чонгук замедлил шаг.       — Злодеев? — тихо переспросил он, ощущая, как холод пробегает по спине.       Мальчик кивнул. Совсем немного. Словно признание давалось ему с трудом.       — О-щик… Он приходил ночью. Всегда, когда наставники не видели. И бил нас. Сильно…       Тишина, что повисла между ними, была невыносимой. Чонгук сжал его крошечную ладонь. Слишком сильно.       — Ай… — тихий вскрик вернул его в реальность. Альфа сразу отпустил, отстранился, чувствуя, как волна вины захлёстывает с головой.       — Прости… — выдохнул он. И на мгновение ему показалось, что просил прощения не только за этот сжатый кулак, а за весь мир, что позволил ребёнку пройти через ад. — Так как тебя зовут? — тихо спросил он, ведя мальчика по коридору, стараясь говорить ровно и спокойно.       Мальчик закусил губу, будто сомневался, можно ли отвечать. И только спустя несколько секунд прошептал:       — Хёнхо.       Чонгук кивнул, улыбнувшись мягко, почти незаметно.       — Как «свет» и «надежда»? — его голос был тёплым.       Мальчик едва заметно кивнул, глаза его на мгновение вспыхнули — то ли удивлением, то ли надеждой. Но тут же потухли.       — Только вокруг меня сплошная тьма, — добавил он так тихо, будто не хотел, чтобы даже стены услышали эти слова.       Чонгук ничего не ответил. Просто продолжал идти рядом, удерживая шаг вровень. В груди всё сжалось. Последняя фраза Хёнхо ударила сильнее любого крика — тяжело, гулко, будто внутри него кто-то ударил по пустой железной пластине.       Оставшийся путь прошёл в тишине. Не было слов, которые могли бы стереть прожитое. Но хотя бы рядом теперь был кто-то, кто слышал.       Когда они добрались до живого уголка, мальчик на мгновение замер, словно не верил, что это — правда. В вольере, на подстилке, дремала большая рыжая собака. Где-то сновали морские свинки, лениво грызущие сено, и кролик, тихо шевелящийся в углу.       — У тебя ведь нет аллергий на животных? — спросил альфа и перевёл свой взгляд на ординатора, чтобы тот сверился с медицинской картой.       Хёнхо вместе с Соджуном одновременно помотали головой. Чонгук кивнул и открыл маленький забор, который отделял животных от пациентов, и мальчик вошёл внутрь.       Хёнхо подошёл ближе, затаив дыхание. Чонгук стоял чуть позади, не торопя, не подталкивая. Он просто наблюдал, как мальчик впервые улыбается — не широко, не открыто, но по-настоящему. Еле заметная складка в уголках губ, взгляд чуть светлее.       Позже, с трудом уговорив его пойти на полноценный осмотр, Чонгук провёл мальчика в кабинет неотложки. К счастью, температуры уже не было — скорая вовремя дала жаропонижающее и противорвотное. Но альфа не мог позволить себе упустить хоть что-то. Слишком хрупким казался этот мальчик — как стеклянная фигурка, которой мог навредить один неосторожный шаг.       Он настоял, чтобы Хёнхо на несколько дней оставили в инфекционном отделении под наблюдением. Не только из-за симптомов — из-за того, как он дрожал, когда в комнату входил кто-то незнакомый. Из-за того, как он вздрагивал от резких звуков. Из-за пустоты в глазах, которую не могла бы вылечить одна таблетка.       — Хороший ребёнок, — сказал ординатор Соджун, когда они вернулись в кабинет Чонгука.       Альфа не сразу ответил. Смотрел в монитор, но видел не цифры и данные, а детские глаза, в которых отражалось слишком много боли.       — Я знаю, — наконец проговорил он. Его голос был сдержан, но внутри горело. — Они почти всегда хорошие. В отличие от их окружения.

***

      Чонгук вернулся домой и выдохнул с облегчением, словно наконец-то скинул с плеч невидимый, но невыносимо тяжёлый груз. Каждый рабочий день был похож на предыдущий: сплошное напряжение, тревога, усталость, перемешанная с надеждой — что он действительно кому-то помог. Что, пока он не рядом, никто не окажется в беде.       Он поужинал вместе с Тэхёном и Минсу, стараясь улыбаться чаще, чем позволял себе на работе. Затем, наклонившись к Тэхёну, с почти детским энтузиазмом попросил разрешения самому подготовить Минсу к завтрашнему занятию — в саду задали нарисовать осенние листья. Тэхён только мягко улыбнулся и кивнул, не в силах запретить что-то альфе.       Сидя за столом, Чонгук терпеливо рисовал контуры кленового листа, помогал Минсу смешивать краски, смеялся, когда тот нечаянно поставил пятно красной краски себе на нос. Эти моменты — простые, тёплые — были как кислород. Без них он задыхался.       После душа он услышал, как Тэхён звал его из спальни. Альфа не сдержал мягкой, почти мальчишеской улыбки — той, которая появлялась только рядом с этим омегой. Мысли о сложном дне, тяжёлых историях и боли растворились, когда он чувствовал на себе тепло Тэхёна. Потому что именно так он мечтал завершать каждый свой вечер: в тихих объятиях, среди нежности и спокойствия.       Лёжа рядом в полумраке, Тэхён повернулся к нему, чуть задевая носом плечо:       — Как прошёл день? — спросил он тихо, укутанный в плед и тишину дома.       Чонгук не стал утаивать. Он рассказал всё: про пациентов, про мальчика из приюта, про грусть в его глазах и тонкий голос, рассказавший про собаку, которую забрали. Про желание когда-нибудь навсегда закрыть этот чёртов детский дом.       С каждым словом сердце Тэхёна сжималось всё сильнее.       Он молчал, слушал, но внутри всё гудело. Потому что он знал. Знал, каково это — просыпаться ночью от страха. Знал, как это — чувствовать себя ненужным, беззащитным, одиноким. Ведь он сам когда-то жил в том самом приюте.       На мгновение комок подкатил к горлу, и он тяжело сглотнул.       — Была бы у меня возможность, — тихо сказал Тэхён, почти шёпотом, — я бы их всех усыновил.       Чонгук нахмурился. Не от несогласия. От тяжести мысли. От невозможности объять необъятное. Он повернулся к омеге, медленно провёл рукой по его щеке и наклонился ближе.       — И я, — ответил он.       Долгое время они лежали в тишине, наслаждаясь общим дыханием и мирным сердцебиением.       — Гук?.. — сонно пробормотал Тэхён, сжавшись в объятиях Чонгука так крепко, что их тела переплелись, будто два растения, пускающие корни в одно целое. Где-то внизу кровати уже невозможно было понять, где чьи ноги — да и нужно ли?       — М? — откликнулся Чонгук, едва уловимо поглаживая ладонью спину омеги.       — Где Минсу?.. — прошептал Тэхён, пряча лицо в ключице альфы. В его голосе звучала тревога, но такая тихая, приглушённая уютом и теплом, что казалось — её принёс ночной ветер и тут же унёс.       — В гостиной. Я включил ему его любимый мультик, — ответил Чонгук с мягкой улыбкой, не переставая касаться Тэхёна.       — Пороро?       — Угу… — Тэхён улыбнулся, почти незаметно.       Он прижался к Чонгуку ещё ближе, будто пытался раствориться в нём. В этой близости было нечто большее, чем просто желание — в ней было чувство. Спокойствие. Уверенность. Что всё будет хорошо. Что он не один. Что теперь… он не один.       И от этой мысли что-то пронеслось по его телу — словно электрический разряд. Быстро, пронзительно. В груди стукнуло. Где-то глубоко, где не достать рукой.       Он нахмурился, вслушиваясь в свои ощущения. Рядом с Чонгуком не было страха. Не было привычного напряжения. Было только… спокойствие. Надёжность. Нежность.       Он заботился. Он понимал детей. Он понимал меня…       Он сел, потирая глаза. Сердце стучало чаще обычного — но не от тревоги. От чего-то другого. Нового.       Чонгук тут же приподнялся на локтях, озабоченно глядя на него:       — Тэ? Всё в порядке? — голос его был полон мягкости, но с оттенком тревоги.       Тэхён облизал губы, сглатывая. Низ живота предательски скрутило от лёгкого спазма, и он зажмурился, прежде чем продолжить. Только когда боль отпустила, он заговорил:       — Помнишь… — медленно начал он, беря пальцы Чонгука в свои ладони, несильно сжимая их. — Помнишь, как мы сидели на кухне и я сказал тебе, что никто не знает, сколько конкретно времени им отведено на этой планете?       Чонгук кивнул нахмурившись. Он пытался уловить, куда ведёт Тэхён.       — Я не понимаю, почему раньше не думал об этом…       — О чём ты, Тэ? — спросил Чонгук мягко, шёпотом. Его голос будто приглушал весь остальной мир, оставляя только их двоих в тихом пространстве этой комнаты.       Тэхён опустил взгляд на их переплетённые пальцы.       — Знаешь, чувство страха никогда не покидало меня… Я всегда боялся. Боялся, что не успею провести достаточно времени с Минсу. Боялся, что однажды всё очень быстро и внезапно закончится. Мы не вечные. Но вот что странно… — он поднял на него взгляд голубых глаз и слегка вздрогнул, увидев в глазах напротив море неозвученных чувств. — Живя с тобой в одной квартире, я перестал бояться потерять тебя. Не потому, что ты перестал быть важным для меня, а потому, что… я даже не допускал мысли, что ты можешь исчезнуть из моей жизни. Что мы с Минсу переедем обратно в нашу квартиру, после того как в ней закончится ремонт. Спустя чуть больше месяца я больше не считаю ту квартиру своей… Здесь, рядом с тобой, я по-настоящему чувствую себя дома.       Чонгук замер, внимательно слушая, чуть сильнее сжимая руки Тэхёна в своих.       — Тогда, в кафе… — Тэхён заговорил едва слышно, словно боялся спугнуть тишину, в которой билось их общее сердце. — Я сказал, что мне страшно начинать с тобой отношения, если в итоге из этого ничего не выйдет…       Он замолчал на секунду, выдохнул через нос, глядя в одну точку, но пальцы в его ладони сжались чуть крепче.       — Мне казалось, что, если мы расстанемся, будет слишком больно. Что Минсу снова потеряет кого-то, кого успел полюбить. А я не мог… Не могу допустить этого. Я решил, что будет проще не начинать вовсе. Проще не чувствовать. Или… хотя бы попытаться делать вид, что не чувствую.       Он чуть улыбнулся, печально, с самоиронией.       — Но знаешь, что я понял?       Чонгук молчал, внимательно смотрел на него, ожидая.       — То, что я чувствую рядом с тобой, невозможно игнорировать, — голос Тэхёна дрогнул, а в уголках глаз собрались предательские слёзы. Он попытался отвести взгляд, но тёплая ладонь Чонгука коснулась его щеки с такой нежностью, от которой по телу разлилось тепло, и смахнула первую слезинку. — Я скучаю по тебе, как только ты выходишь за порог. Волнуюсь, если ты не звонишь с дежурства. Я буквально не нахожу себе места… И теперь… теперь я боюсь другого.       Он поднял на него взгляд — и в этих глазах было всё. Уязвимость. Нежность. Любовь.       — Я боюсь, что, если мы не попробуем… мне будет ещё больнее. Потому что я уже знаю, что чувствую рядом с тобой. Я хочу просыпаться и первым делом видеть твою сонную улыбку. Хочу, чтобы наш день начинался с твоего кофе и твоих рук, обнимающих меня сзади, пока я грею молоко для Минсу. Хочу ложиться спать, зная, что ты поцелуешь его в макушку, как всегда, поправишь одеяло, а потом притянешь меня к себе и скажешь, что-то успокаивающее.       Он выдохнул, медленно, почти беззвучно, как будто сбросил с себя груз.       — Мне страшно… Но ещё страшнее — упустить тебя. Даже не попытавшись быть с тобой по-настоящему.       И в этом признании не было громких слов. Но было всё: сердце, дрожь, надежда.       — Я… — впервые за всё время тишину нарушил Чонгук, голос его был немного хриплым от эмоций. — Я могу тебя поцеловать?       Тэхён тихо рассмеялся и, шмыгнув носом, придвинулся ближе.       — Да, — выдохнул он тихо, но уверенно, и сам накрыл губы альфы своими.       Их первый поцелуй был осторожным, словно они учились чувствовать друг друга, но уж без слов — лишь прикосновениями. Медленно, нежно, будто боялись спугнуть хрупкость этого момента. А затем, когда Тэхён крепче обнял Чонгука за плечи, тот ответил, прижимая омегу за талию — и они вместе рухнули на кровать, не прерывая поцелуя.       Чонгук оказался на спине, а Тэхён уютно устроился сверху. Вкус его губ — сладкий, с лёгкой ноткой цитруса, обволакивал, как лето. А у Чонгука был вкус хвои после дождя — свежий, бодрящий, но до боли родной. Их ароматы смешивались в воздухе, вызывая головокружительное ощущение чего-то настоящего.       Никто не хотел останавливаться.       Но вдруг дверь скрипнула, и в темноту комнаты хлынул мягкий свет из гостиной.       — Папочка?.. — раздался сонный голосок. — У вас всё хорошо?       Минсу стоял в проёме, прижимая к груди своего медвежонка.       Тэхён, немного смущённый, поспешно перевернулся на спину, убирая волосы с лица.       — Хорошо, кнопка, — с улыбкой ответил он и похлопал по постели. — Иди ко мне. Ты выключил мультфильмы?       — Угу, — кивнул Минсу, забираясь на кровать. — И зубы почистил.       — Сам? — восхищённо переспросил Тэхён, отодвигаясь, чтобы освободить место между собой и Чонгуком.       — Да, — хихикнул мальчик, уютно устраиваясь рядом, — а Чонгук останется?       Тэхён посмотрел на Чонгука — взгляд их пересёкся, тёплый и немного смущённый, но очень нежный.       — А ты хочешь, чтобы он остался? — мягко спросил он у сына.       Минсу зевнул, переводя взгляд с одного взрослого на другого, потом пожал плечами и снова прижался к Тэхёну.       — Только если он не храпит.       Чонгук тихо рассмеялся, накрывая обоих одеялом. Он поцеловал Минсу в макушку, а затем, перекинувшись через малыша, осторожно коснулся губ Тэхёна в лёгком поцелуе.       — Я только свет выключу, — прошептал он, заметив, что мальчик уже задремал, — и вернусь к вам.       — Мы будем ждать, — так же тихо ответил Тэхён и вновь коснулся его губ в коротком, наполненном теплом поцелуе.       Когда за Чонгуком мягко закрылась дверь, Тэхён устроился поудобнее, прижимая к себе малыша. Он машинально начал гладить его по спинке, едва слышно напевая какую-то простую, тёплую мелодию.       — Папочка?.. — раздался вдруг тихий голосок.       — Да, сладкий? — отозвался Тэхён, не переставая ласково поглаживать его.       — А ты любишь Чонгука?       Словно из ниоткуда — вопрос, такой прямой и простой, и в то же время такой оглушительный. Тэхён замер, смотря в темноту, в волосы малыша, в дыхание, оставляющее тепло на его груди.       — Что?.. — выдохнул он растерянно, будто слова мальчика разбудили в нём что-то очень хрупкое.       Минсу поёрзал, устроился удобнее и, прижав медвежонка к себе, произнёс:       — Просто он тебя очень любит. Это видно… — он замолчал на мгновение. А потом добавил с той детской мудростью, от которой щемило сердце: — И если ты любишь его в ответ, то у нас бы получилась настоящая семья.       Тэхён ощутил, как внутри что-то сжалось. Сердце пропустило удар, дыхание стало тише. Он прижал мальчика крепче, будто стараясь уберечь этот чистый, добрый мир, в котором сын видел любовь как нечто простое и естественное.       — Кнопка… — прошептал он, чуть склоняясь к волосам сына. — Ты хочешь, чтобы Чонгук стал твоим отцом?       Минсу не ответил сразу. Лишь пожал плечами, и в этом движении было так много доверия и спокойствия.       — Папочка… Мне всё равно, лишь бы ты был счастлив, — он прижался щекой к груди Тэхёна и зевнул, как будто уже всё сказал.       А Тэхён молчал. Потому что не знал, какие слова могут передать всю ту любовь, всю благодарность за эти крошечные, но такие важные слова.       Он лишь склонился и поцеловал малыша в макушку, прижимая губы к его мягким волосам.       — Давай утром об этом поговорим, ладно? — прошептал он, едва сдерживая дрожь в голосе. — А сейчас… Засыпай, кнопка.       — Папочка… — сонно донеслось в темноте, — я люблю тебя.       — А я люблю тебя больше всех на свете, Минсу, — ответил Тэхён, крепче прижимая ребёнка к себе, ощущая, как вместе с этим маленьким миром успокаивается его собственное сердце.

***

      В конце сентября, когда жёлтые листья только начали появляться на фоне ещё тёплого неба, а солнце по-прежнему дарило ласковое тепло, Тэхёна пригласили на родительское собрание в детский сад.       Омега, не раздумывая, перенёс важный созвон с клиентом, ведь он никогда не ставил работу выше сына. Минсу был его миром. Даже когда Чонгук предложил сходить на собрание один — альфа как раз вернулся домой раньше обычного и был готов подменить омегу — Тэхён отказался.       Но в итоге они пошли вдвоём. И это оказалось правильным решением. Тэхёну было намного спокойнее, когда рядом был Чонгук — его уверенность, тихая поддержка в нужный момент. Даже если Тэхён услышит что-то тревожное, связанное с сыном, пережить это рядом с Чонгуком было не так страшно.       — Уважаемые родители, — начал воспитатель, как только все расселись по местам. Альфа, молодой и строгий, глянул на собравшихся сдержанным, но доброжелательным взглядом. — Благодарю, что нашли время прийти. Нам очень важно чувствовать, что вы вовлечены в воспитание ваших детей.       Тэхён нахмурился.       А разве может быть иначе? Ведь это самое главное — участвовать в жизни своего ребёнка, знать обо всех новостях, что происходят в саду, где ребёнок проводит большое количество времени.       — С радостью сообщаю, что наш садик организовывает для детей незабываемое путешествие. Мы отправимся в лес, где журчит прозрачная речка. Будем наслаждаться свежим воздухом и, что особенно нравится всем ребятам, проведём целых две ночи в палатках, под прекрасным звёздным небом. Это будет настоящий детский кемпинг! В пятницу вечером мы выезжаем из детского сада на специально арендованном автобусе, а утром в воскресенье отправимся обратно, чтобы вернуть детей по домам. Два дня мы будем заряжаться энергией леса, играть в разные развивающие игры, жарить шашлык на мангале и маршмэллоу на костре. Это будет великолепное времяпрепровождение для ваших детей.       Пока воспитатель вдохновлённо описывал детали, Тэхён чувствовал, как все внутренности болезненно сжались. Два дня. Два дня без Минсу. Без его голоса, без его смеха, без взгляда, в котором было столько любви.       Он опустил глаза, пальцы нервно сцепились в замок. И в этот момент тёплая рука Чонгука легла на его колено. Спокойно, уверенно, мягко. Тэхён не смотрел, но чувствовал — альфа рядом. И он будто говорил это без слов: «Я здесь. Всё будет хорошо».       — Большинство родителей уже сдали деньги, остались немногие, — воспитатель перечислил имена тех детей, родители которых пока ещё не оплатили поездку. Имя Минсу также было в списке. — Если вы хотите подарить ребёнку бурю эмоций на свежем воздухе, где он будет под стопроцентным контролем шестерых воспитателей, пожалуйста, сдайте деньги. Сегодня последний день.       Тэхён сглотнул, стараясь перевести дыхание. Чонгук чуть сильнее сжал его колено.       Кто-то из родителей поднял руку.       — А когда отъезд? — раздался вопрос.       — Послезавтра, — спокойно ответил воспитатель. — Мы уже всё подготовили: палатки, спальники, тёплую одежду, даже запасы еды и медикаментов. Учли всё — даже на случай, если не все дети смогут поехать.       Рядом, почти шёпотом, позвал Чонгук:       — Тэхён?       Омега вздрогнул, не сразу услышав. Его ладони до сих пор сжимали руку Чонгука, будто она была единственным якорем в бушующем шторме тревоги.       — Я… — он провёл руками по лицу, голос его дрогнул. — Я просто… не знаю. Мне страшно отпускать Минсу.       Чонгук кивнул и поднял руку, желая задать свой вопрос.       — А если вдруг кому-то из детей станет плохо? Ведь в лесу много насекомых, у кого-то из детей может быть аллергия на их укусы, или дети могут нахлебаться речной водой, в которой также бывают разные виды инфекций.       Тэхён от этих слов заметно побледнел, прикусил губу. Сердце стучало в горле.       Но воспитатель был спокоен и собран:       — Да, вы правы, — кивнул тот, — но с нами будет находиться врач, который, если что, сможет оказать неотложную помощь ребёнку. Безусловно, мы будем внимательно следить за каждым ребёнком, тем более что в вашей группе их всего двенадцать, то есть по два ребёнка на одного взрослого. Поэтому никаких проблем быть не должно.       Тэхён кивнул. Он был согласен.       — Тем более, — продолжил воспитатель, — пусть мы и будем находиться в лесу, всё же там ловит мобильная связь, и, если что, мы сможем вызвать скорую помощь, которая незамедлительно приедет на место. Вы также сможете связаться с любым из воспитателей по телефону, чтобы удостовериться, что с вашим ребёнком всё хорошо. Поверьте, это не первый наш кемпинг, и, слава богу, все возвращались в целости и сохранности.       Тэхён слушал, опустив взгляд, словно борясь сам с собой. Его сердце рвалось к сыну, но голос рассудка — и тёплая, крепкая рука Чонгука — всё же брали верх. Он знал, что должен отпустить — дать сыну прожить это приключение, научиться быть самостоятельным, радоваться вместе со сверстниками. Но сердце… сердце всё равно болело.       Он глубоко вдохнул и поднял руку.       — Кому сдавать деньги?       Воспитатель мягко улыбнулся, кивнул и начал вносить имя Минсу в список на планшете.       — Сиди, — прошептал Чонгук, уже доставая кошелёк. — Я заплачу.       — Н-но Чонгук…       — Пожалуйста, Тэ. — Он наклонился, губами мягко коснулся его губ — не вызывающе, не торопливо, а просто… по-настоящему. — Позволь мне позаботиться об этом.

***

      — Так, витамины взял, плед тёплый я тебе положил, еду на первое время — тоже, — Тэхён суетился вокруг уже почти полностью собранного Минсу, в который раз заглядывая в его рюкзак. Мальчик должен был отправиться в лес на двухдневную экскурсию с детским садиком уже в этот вечер, и несмотря на уверения воспитателей, что всё самое необходимое для каждого ребёнка у них есть, Тэхён всё никак не мог успокоиться. — Спрей от комаров — в боковом кармане… Так, что ещё?.. — Он постучал указательным пальцем по подбородку, оглядывая квартиру Чонгука, словно мог отыскать забытую вещь лишь взглядом. — Ах да! — Он резко развернулся и полез в задний карман, доставая аккуратно вырезанную визитку. — Вот — держи. Тут мой номер и Чонгука. Если что-то случится — пусть воспитатели сразу же звонят, слышишь? Мы приедем!       Он вложил карточку в руку Минсу, бережно сжав его пальцы.       Мальчик закатил глаза, но улыбнулся, доставая из кармана куртки две точно такие же визитки.       — Пап, ты уже дал мне их. Две — на случай, если одну потеряю. И ещё в рюкзаке штук пять лежит; ты, наверное, пока я спал, туда целую стопку подложил. Всё нормально. — Он обнял омегу за талию, прижимаясь своей маленькой тёплой щекой. — Мы уезжаем всего на два дня, а не на год. Не переживай.       Он поднял на Тэхёна свои ясные, синие, как небо, глаза и несколько раз быстро моргнул, стараясь быть убедительным.       — Точно? Может, всё-таки ещё раз проверим? Ну, на всякий случай?       — Нет уж, — Минсу решительно замотал головой и сделал шаг назад. — Если я туда положу хоть одну вещь ещё — он меня перевесит! — Он фыркнул, потянул Тэхёна за рукав, заставляя его наклониться, и поцеловал в щеку. — Всё. Чонгук сказал, что отвезёт меня сам. Пока ты не передумал и не спрятал меня в шкафу.       Тэхён слабо улыбнулся, но в глазах уже блестели слёзы.       — С тобой точно всё будет в порядке?       Минсу серьёзно посмотрел на него и протянул мизинец.       — Давай, пап, — его голос стал мягким, но уверенным.       Тэхён осторожно переплёл с ним мизинцы.       — Клянусь, — прошептал мальчик, глядя на родителя. Его взгляд был таким взрослым, таким спокойным, что Тэхёну пришлось сдаться.       — Ладно… — выдохнул он, провёл рукой по мягким светлым волосам мальчика. — Я люблю тебя, Минсу. Очень. Если что — звони. В любое время. Даже ночью. Я всегда отвечу.       — А я тебя, — сказал Минсу и снова чмокнул омегу в щёку, прежде чем выбежать из квартиры. На пороге он махнул рукой, озорно улыбаясь.       Тэхён смотрел ему вслед через глазок, пока не увидел, как Чонгук бережно берёт мальчика за руку. Он продолжал стоять у двери, наблюдая, как двое самых дорогих сердцу людей заходят в лифт. Омега часто моргал, смахивая с ресниц несколько слезинок. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди, но разум шептал, что он поступал правильно.       Вечером того же дня Тэхён сидел за кухонным столом с чашкой остывшего кофе, заботливо приготовленного Чонгуком. Он почти не притрагивался к нему, лишь сжимал ладонями керамику. На его губе блуждал след зубов — он кусал её снова и снова, неотрывно глядя на тёмный экран телефона. Время ползло медленно. Каждая минута, проведённая в ожидании, казалась вечностью.       Взгляд вновь скользнул к настенным часам, потом — обратно к экрану. Пальцы дрожали. Он ждал. Ждал единственного сообщения от воспитателей, которое подтвердило бы, что они добрались с детьми до места, что Минсу — его Минсу — в безопасности.       Но тишина звенела в ушах.       Тэхён чувствовал, как беспокойство медленно, но уверенно разъедало изнутри. Он отменил все встречи с клиентами, едва мог выдавить из себя объяснение — говорил, что приболел. И, к счастью, все отнеслись с пониманием. Он даже не думал о деньгах, которые могли потребовать клиенты за доставленные неудобства в качестве компенсации или сроках выполнения заказов, обговорённых заранее. Всё было второстепенно. Сейчас его мир сузился до одной единственной точки — маленькой жизни, находящейся за сотни километров от него.       И чем дольше он ждал, тем ярче в его голове всплывали пугающие картины. Что, если… Что, если они не пишут, потому что не в состоянии сделать это? Что-то случилось. Что-то страшное. Может, авария? Такая же как тогда, двенадцать лет назад, когда он потерял родителей.       — Они всё ещё не писали? — голос Чонгука прозвучал неожиданно, заставив омегу слегка вздрогнуть.       Альфа подошёл со спины, и его руки бережно легли на напряжённые плечи Тэхёна, осторожно массируя застывшие мышцы.       — М-м, — только и смог вымолвить Тэхён, отрицательно качнув головой. Глаза всё ещё были прикованы к телефону. — Они должны были приехать полчаса назад… — голос его дрогнул, — но ни одного сообщения.       — Может, пробки? — осторожно предположил Чонгук, продолжая мягкими движениями разминать его плечи. — Или они так устали, что только успели поставить палатки и рухнули спать.       Тэхён покачал головой.       — Нет… Они обязаны были сообщить. Родители должны знать, что всё хорошо, — голос его почти сорвался, стал еле слышным. — Гук… мне кажется, что-то не так. Я чувствую это.       — Тэ, послушай, — Чонгук наклонился и легко коснулся губами его макушки, оставив там лёгкий, почти невесомый поцелуй. — Если они обещали написать, значит, так и будет, нужно только ещё чуть-чуть подождать. Я уверен, что с ними всё в порядке.       Тэхён сжал губы, продолжая глядеть в тёмный экран, а затем медленно кивнул, словно стараясь поверить.       — Да… наверное, ты прав. Может быть… действительно пробки…       Но внутри всё равно было беспокойно.       Прошло ещё минут десять. Успокаивающее тепло рук Чонгука не исчезало — он всё так же мягко массировал плечи Тэхёна, не переставая касаться его кожи губами — лёгкие поцелуи в висок, в шею, как будто заклинал его сердце: «Успокойся, всё будет хорошо». В этом молчании, полном заботы, было больше любви, чем в сотне громких признаний.       Но тревога внутри Тэхёна не отступала. Она, словно тень, пряталась в углах, цеплялась за мысли, сжимала грудь. Он не выдержал. Резко потянулся за телефоном, пальцы дрожали, когда он разблокировал экран и набрал номер воспитателя.       Чонгук тихо хмыкнул, убрал руки и, не говоря ни слова, опустился рядом на корточки. Он смотрел на Тэхёна снизу вверх, изучая его лицо — хмурое, уставшее, с напряжённой линией бровей и взглядом, мечущимся по кухне, словно от этого зависела их с Минсу судьба.       Тэхён чувствовал его взгляд, и ему было неловко от этого и от самого себя. Он знал, что, возможно, перегибает. Что его реакция чрезмерна, но он ничего не мог с собой поделать. Ему было стыдно — за то, как дрожал голос, за то, как он снова грыз ногти, за то, что сердце колотилось. Но он был благодарен альфе за то, что тот не осуждал. Ни слова. Ни тени упрёка. Только тепло его рук и мягких губ всё ещё отголоском жило на коже.       После продолжительных бездушных гудков наконец послышался голос Хвана, и Тэхён выпрямился на стуле, словно это помогло бы лучше слышать воспитателя.       — Алло? — он прижал телефон крепче, сжимая его до побелевших костяшек. — Алло, вы меня слышите?       — Да, Тэхён-ши. Тут что-то со связью, — наконец отозвался воспитатель. — С нами всё в порядке. Навигатор показывает, что осталось минут сорок — и мы на месте.       Что-то внутри Тэхёна отпустило. Не до конца. Но отпустило.       — С вами точно всё в порядке? Может… может, нам стоит приехать?       — Нет-нет, что вы, — голос воспитателя стал бодрее. — Правда, всё хорошо. Минсу! — он окликнул мальчика, и в следующую секунду в трубке послышался детский голос.       — Кнопка? — выдохнул Тэхён. И сердце его сжалось.       — Да, папочка? — отозвался ребёнок. Голос его был сонным.       — С вами всё хорошо?       — Угу… Жду, когда приедем, чтобы лечь. Всё хорошо, правда… Только спать хочется…       Тэхён зажмурился, вжавшись в спинку стула, и губы сжались в тонкую линию, пряча улыбку и слёзы одновременно. Как бы он хотел сейчас подарить Минсу тепло мягкой двуспальной кровати. Прочитать ему на ночь сказку или, возможно, спеть ту самую незамысловатую колыбельную, после которой Минсу быстро засыпал.       Как бы ему хотелось всего этого, но ребёнок сам настоял, чтобы оказаться в этом мини-путешествии и впервые в жизни ночевать не где-то, где тепло и уютно, а на холодной земле, в палатках, с различными насекомыми.       Тэхёна пробила дрожь, и он махнул головой, избавляясь от мыслей.       — Хорошо. Тогда я позвоню утром. Ладно?       — Ладно… — зевнул ребёнок. — Передаю трубку воспитателю Хвану…       Разговор завершился. Воспитатель коротко попрощался, подтвердил, что всё действительно в порядке, и пожелал спокойной ночи. Тэхён отключился, не сразу осмелившись отложить телефон. Потом медленно выдохнул и опустил руку. Телефон со щелчком упал на стол.       — Чёрт… — выдохнул Тэхён, откидываясь на спинку стула и убирая светлые пряди с лица. — Мне срочно нужно выпить.       Он не пытался пошутить. Это было искренне, тихо и почти безнадёжно. Как попытка сбросить с плеч груз, что давил целый вечер.       Чонгук не ответил сразу. Просто наблюдал. Его взгляд был спокойным, глубоким, будто он читал Тэхёна как книгу, не пропуская ни единой строчки. Затем он медленно поднялся с корточек, сел на стул напротив и чуть улыбнулся.       — У меня есть сорокалетний виски. Подарок от пациента.       Тэхён приподнял одну бровь, приоткрыв глаза, и впервые за долгое время уголки его губ чуть дрогнули.       — Не знал, что твои пациенты пьют такие напитки.       — Не они, а их родители, — пожал плечами Чонгук, всё так же спокойно, не отводя взгляда. — В благодарность за то, что вылечил их ребёнка. — Он слегка наклонился вперёд, взгляд стал внимательнее. — Ну так что? Достаю?       Тэхён колебался лишь секунду. Потом губы его дрогнули, и он тихо кивнул.       — Доставай. Мне правда нужно немного… отпустить всё это.       Чонгук встал и подошёл к шкафчику. Оттуда он достал бутылку — тяжёлую, в подарочной упаковке. Он не открывал её целый год. Ждал особенного случая. И кажется, он наступил именно сегодня.       — Ты когда-нибудь пил виски? — спросил он, наливая янтарную жидкость в два прозрачных бокала. Свет проходил сквозь напиток, окрашивая его золотом.       Тэхён взял стакан осторожно, будто боялся расплескать. Поднёс к носу и вдохнул аромат. Он ожидал чего-то резкого, но взамен получил тонкий запах шоколада с горечью дубовой бочки.       — Никогда. — Он посмотрел на альфу. — Есть советы для новичка?       Чонгук тихо усмехнулся и постучал пальцем по стеклу.       — Главное — не пить на голодный желудок. Даже педиатр это знает, — он кивнул на себя с мягкой улыбкой. — И так как мы недавно поужинали — можно расслабиться. От одного бокала точно ничего не будет.       Но на одном бокале они не остановились.       Виски оказался другим, в отличие от того, что представлял себе Тэхён. Ким думал, тот будет резким на вкус и его невозможно будет пить, но напиток поразил его своей неоднозначностью. Он был нежным, тихим. Он не обжигал, не бил в грудь. Он грел — сладким, мягким вкусом, словно тающим шоколадом на языке. Тэхён пил медленно, смакуя. С каждым глотком тревога отступала, а взгляд всё чаще задерживался на лице Чонгука.       Он не думал о времени, не думал о том, что будет завтра. Только о том, как хорошо быть здесь… с ним. Как приятно — просто молчать и знать, что тебя понимают.       Как повезло ему — быть с таким альфой.       — Может быть, я бы открыл свою частную клинику, — задумчиво проговорил Чонгук, отвечая на вопрос, кем он видел себя через десять лет. — Или остался бы в этой же больнице. Мне ведь правда нравится моя работа. Но в одном я уверен точно.       Он поставил стакан на стол, взял Тэхёна за руки — тепло ладоней, сильные пальцы, обнимающие запястья, будто якоря, удерживающие в моменте. А потом взглянул прямо в глаза, не моргая.       — У меня будет любящий муж. Маленькие дети, которые будут встречать меня после рабочей смены. Частный дом. Большая кухня. И огромный стол, за которым мы будем собираться всей семьёй. Я буду готовить свою очередную стряпню — чтобы все смогли по достоинству оценить её, — он усмехнулся уголками губ. — Ну или ты сожжёшь очередную кашу или праздничный торт — и мы снова закажем доставку.       Тэхён не сдержался — громко фыркнул, но почти сразу замер, когда смысл услышанного догнал его мозг через мягкую вуаль алкоголя.       Дом. Кухня. Дети. Он. Чонгук.       Он представил это слишком ясно — как Чонгук стоял рядом и следил за его готовкой, как Минсу смеялся, сидя на табуретке, как сам Тэхён в старой футболке альфы резал овощи, потерявшись в своих мыслях, не замечая, что в который раз подгорел лук. Он представлял запах жареного чеснока, тёплые руки на талии, поцелуй в шею…       — Чонгук… я…       — Не надо, Тэ, — тихо перебил его альфа. Его голос был мягким, но в нём пряталась неизвестная Тэхёну тяжесть. — Ничего не говори. Я понимаю. Ты ещё не до конца уверен в нас. И я не буду торопить тебя. Пусть всё идёт своим чередом. Я ведь ждал тебя девять лет, — он замолчал, опуская взгляд, и провёл языком по губам. Быстро. Почти машинально. — Подожду ещё. Сколько нужно.       Тэхён не ответил.       Он просто смотрел. На влажную полоску, оставленную языком Чонгука на верхней губе. Потом на нижнюю. Он сжал бокал крепче, потому что желание стало почти ощутимым, обволакивающим, тревожным: он хотел провести своим языком по этим губам. Хотел поцеловать, ощутить этот вкус — шоколадного виски, дыхание и Чонгука.       Целиком.       Тэхён поставил бокал на стол с глухим стуком. Мгновение — и он уже обошёл стол, опускаясь Чонгуку на колени. Обнял руками за шею крепко, будто боялся, что тот исчезнет, а ногами обвил талию, ловко и естественно, как будто был здесь всегда.       Чонгук замер. Только глаза широко распахнулись — удивление, лёгкая тревога и, возможно… надежда?       — Тэ… я…       — Возможно, сейчас во мне говорит алкоголь, — перебил Тэхён, голос был хрипловатым, но удивительно уверенным, — возможно, течка начнётся раньше, чем я думал, — он медленно провёл пальцами по волосам на затылке альфы и чуть потянул его голову вниз. — Но я готов… к следующему шагу.       Губы Чонгука дрогнули. Он нахмурился, будто собирался возразить:       — Что это…       Но не успел.       Тэхён накрыл его губы жарким, голодным поцелуем. Он целовал его, будто ждал этого всю жизнь. Медленно, смакуя вкус шоколадного виски, чуть урча от удовольствия. Сжал волосы альфы крепче и потянул сильнее — жаждал большего. Ему было всё равно, что это первый раз, что он не умеет. Тело само знало, как правильно. Инстинкты подсказывали, и ему было нестрашно следовать им. Потому что это был Чонгук.       Его Чонгук.       — Тэ… подожди, — альфа, задыхаясь, обнял его за талию и чуть отстранил. В глазах плыл туман, он пытался сфокусироваться, выровнять дыхание. Он моргнул. Ещё раз.       Лицо Тэхёна было серьёзным. Слишком серьёзным для полупьяного омеги — и это пугало больше, чем всё остальное.       Омега поёрзал у него на крепких бёдрах, будто проверяя — хочешь меня? — и Чонгук зашипел, когда его возбуждение отозвалось болезненной пульсацией.       — Чёрт, — выдохнул он, сглотнув. Сжал талию омеги сильнее. — Тэ… если ты сейчас скажешь «да», если мы продолжим… я не смогу остановиться.       Он врал. Конечно, смог бы. Даже если был бы внутри. Если бы Тэхён попросил — он бы сразу же вышел из него. Как-нибудь справился бы сам со своим возбуждённым членом, стёр бы себя в пыль, лишь бы не навредить.       Но в другом он был честен: он не хотел останавливаться.       Потому что, если дело касается Тэхёна, он готов испить его до самого дна.       — Я уверен, — прошептал омега ему в губы и вновь накрыл их поцелуем — сначала мягким, затем настойчивым, с нарастающей страстью, с желанием, которое уже невозможно было прятать.       Чонгук прорычал в поцелуй и резко поднялся, легко подхватывая Тэхёна под ягодицы, будто тот ничего не весил. Омега вскрикнул от неожиданности, продолжая ртом исследовать его губы, лицо и шею. Поцелуи были алчными, неосторожными, со стуком зубов и жаром дыхания, обжигающим кожу.       Он не сразу понял, как они со стула переместились в коридор. Чонгук шагал вслепую, наслаждаясь сладостью цитруса на губах, слушая тихие стоны у уха, замечая, как бёдра Тэхёна сжимались крепче вокруг талии при каждом его шаге. Одна рука надёжно удерживала омегу, вторая скользила под рубашку, ловя горячую кожу груди и чувствуя, как под пальцами учащённо стучало сердце.       Они врезались в косяк, рассмеялись сквозь поцелуй, и Чонгук зарычал, ещё крепче вцепившись в омегу.       — Почти пришли, — выдохнул он, прижимая губы к уху, едва не сорвав с мочки серёжку. — Потерпи, Тэ.       И, наконец, в темноте спальни он опустил Тэхёна на кровать, аккуратно, с благоговением, словно драгоценность. Но в его взгляде пылал зверь — терпеливый, но голодный.       Он выпрямился и, не отводя взгляда от распластанного перед ним Тэхёна, медленно снял с себя футболку. Ткань легко соскользнула с его тела, открывая сильные плечи, грудь, покрытую капельками пота, и рельефный живот, который дёргался от напряжения.       Тэхён, тяжело дыша, не мог отвести взгляда. Он чуть приподнялся на локтях, провёл кончиком языка по нижней губе, выгнув бровь, будто говоря: «Дальше».       Чонгук шагнул ближе, встал на колени на край кровати и склонился над ним, целуя его в висок, в щёку, в линию подбородка, затем стал медленно, очень медленно, расстёгивать пуговицы рубашки омеги. Одна. Вторая. Третья. Между ними — поцелуй в грудь, в ключицу, в живот.       — Такой красивый… — прошептал альфа, обводя языком оголённый сосок. Тэхён дрогнул, выгнулся навстречу.       Когда рубашка была полностью расстёгнута, Чонгук расправил её, словно лепестки, оголяя Тэхёна полностью. Его руки скользили по груди, по бокам, до пояса. Он целовал каждый сантиметр кожи, запоминая её вкус.       Потом потянулся к своим штанам, расстегнул ремень и, не отрывая взгляда от омеги, медленно сбросил их вместе с бельём. Его тело было напряжённым, мощным — жаждущим. Но он не торопился.       Он снова склонился к Тэхёну и нежно потянул за резинку его белья, пальцами обводя костяшки таза, чуть прикусывая кожу живота. Он тянул ткань медленно, наслаждаясь каждым миллиметром открывающейся плоти, каждым выдохом, что срывался с губ Тэхёна.       — Я хочу, чтобы ты запомнил каждое моё прикосновение, — прошептал он, целуя линию паха, — чтобы потом, закрыв глаза, ты знал: это я. Только я.       И, когда бельё Тэхёна упало на пол, Чонгук снова прижал его к кровати, ложась между его бёдрами, обнимая, прижимаясь кожей к коже. Их тела идеально совпали — горячее к горячему, жаждущее к жаждущему.       — Теперь мы пойдём до конца, — прошептал он ему на губах, избавляясь от рубашки Тэхёна, и медленно опустился ниже…       Чонгук медленно опустился между его бёдер, проводя ладонями по внутренней поверхности, раздвигая их шире, будто раскрывая книгу, которую хотел перечитывать снова и снова. Его пальцы ласково обхватили подколенные впадины, приподнимая ноги Тэхёна чуть выше, открывая всё больше.       Тот дрожал, даже дыхание сбивалось, а взгляд — растерянный, влажный — метался между лицом альфы и потолком.       — Ты первый… — прошептал он едва слышно, и Чонгук замер.       Он поднял взгляд, встретился с глазами омеги и осторожно кивнул, склоняясь к его паху, теперь с ещё большей бережностью.       — Тэ… ты действительно хочешь этого? — тихо спросил он, ожидая ответа. Омега кивнул, прижимая руки к груди, и альфа, получив желаемое согласие, поцеловал Тэхёна в колено. — Тогда я сделаю это так, что ты захочешь вспоминать каждую секунду, — выдохнул он, и горячее дыхание коснулось головки омежьего члена, истекающего естественной смазкой.       Чонгук не отводил от него взгляда. Он ловил каждый звук, каждую судорогу в теле. Его рот скользнул к внутренней стороне бедра, оставляя тёмные засосы — горячие, влажные отметины, обещания, которые останутся на коже наутро.       — Пахнешь так сексуально… — пробормотал он, зарываясь лицом в пах омеги, делая глубокие жадные вдохи.       Тэхён вскинулся, сдавленно всхлипнув, когда губы Чонгука впервые коснулись его члена. Сначала — просто нежный поцелуй у основания, потом чуть влажный, с нажимом, что оставил влажную дорожку на коже. Альфа вдыхал его сладкий запах, утыкаясь носом в пах, наслаждаясь цитрусовым ароматом.       — Блядь, Тэ, ты мой, — прошептал он с такой жадностью, что Тэхён задрожал под ним.       Кончик его языка легко коснулся чувствительной стороны головки, и омега всхлипнул, запрокидывая голову назад.       — Ч-Чонгук… — его голос дрогнул, будто он не знал, куда себя деть от ощущений.       Чонгук знал, как быть. Он не торопился. Сначала мягкое касание губами, потом лёгкое, едва ощутимое посасывание. Его губы сжались вокруг самого кончика, язык игрался с чувствительной уретрой, и Тэхён сжал простыни так, что костяшки побелели.       — Спокойно, — прошептал Чонгук, проводя пальцами по бедру, — я с тобой, я чувствую, как тебе хорошо…       Он облизывал его снизу вверх, слизывая прозрачные капельки, что выступали из пунцовой головки, снова и снова касаясь языком уретры, чуть кружась вокруг. Потом взял полностью вставший ствол в рот чуть глубже — медленно, влажно, позволив Тэхёну почувствовать тепло его горла, сжатие, движение, трепетное прикосновение языка к каждой выступающей венке, постепенно наращивая темп.       Омега выгнулся, из груди вырвался сдавленный, сбивчивый стон:       — Я… не… я не выдержу…       Но Чонгук продолжал — теперь сильнее, глубже, погружаясь почти до самого основания, чувствуя, как член скользил по его языку, как пульсировал внутри. Его рот был горячим, влажным, плотно обхватывающим омежий член, с каждым разом всё увереннее и настойчивее.       Он ускорял ритм, одной рукой обхватывая основание и мягко двигаясь в такт, другой — перебирая яички, ласково, трепетно, заставляя Тэхёна стонать всё громче.       — Т-там… там… — омега всхлипнул, сжав пальцы в тёмных волосах Чона, контролируя ритм проникновения в горячий рот.       И в следующий миг его тело напряглось, живот дёрнулся, и он кончил в рот Чонгука с протяжным, хриплым стоном.       Альфа проглотил всё — медленно, наслаждаясь сладковато-солёным вкусом, не отрываясь, пока последние капли не стекли ему на язык. Затем, чуть приподнявшись, он облизал губы, взглянул на омегу со снисходительной, тёплой ухмылкой и мягко прижался к его рту, делясь собственным вкусом.       Тэхён застонал сквозь поцелуй, улавливая вкус солоноватой спермы на языке.       — Ты сладкий, как грех, — прошептал Чонгук, прижимая его к себе, — и я собираюсь показать тебе, каково это — быть любимым каждым сантиметром.       Омега удивлённо ахнул, поняв недвусмысленный намёк альфы.       Это ещё не конец.       Что-то внутри с трепетом оживилось, когда Чонгук склонился, прижался губами к его ключице и оставил влажный, медленный поцелуй. Затем ниже — к груди, где его губы сомкнулись вокруг второго соска, оставленного без внимания. Альфа втягивал его в рот, покусывал, обводя языком, пока тело Тэхёна не выгнулось с приглушённым стоном.       — Ч-Чонгук…       Но альфа только усмехнулся и продолжил.       Его язык лениво скользил по рёбрам, оставляя блестящую дорожку из слюны и жара, затем опустился к животу, где он прикусил кожу, вонзаясь зубами — нежно, но достаточно, чтобы Тэхён вздрогнул и закусил губу.       — Я ещё не успел отойти от первого оргазма… — сквозь смех проговаривал тот, дёргаясь от щекочущего ощущения. — Что ты делаешь?       Смущение, которое до этого испытывал Тэхён, мигом испарилось вместе с вечерним ветром, сквозь открытое окно.       И прежде чем Тэхён успел что-то сказать, Чонгук медленно перевернул его на живот, приподнимая омежьи бёдра и раздвигая ягодицы в разные стороны, чтобы затем провести языком снизу вверх по расщелине, влажно, с нажимом, задерживаясь на чувствительном анусе, откуда выступало большое количество вязкой смазки.       — А-ах! — Тэхён вжал голову в подушку, пальцы вцепились в белые простыни.       Чонгук тихо зарычал от удовольствия и повторил движение, теперь медленно, глубже, впуская в себя его аромат и вкус, проникая языком в сжимающееся колечко омеги — влажно, уверенно, почти нежно, но с огоньком.       Он вылизывал его скользящими и вращающими движениями, будто знал тело омеги наизусть. Входил в анус глубже, с каждым разом дольше удерживая язык внутри, смакуя цитрусовый вкус, чувствуя, как Тэхён невольно сжимался и пульсировал вокруг его языка, подстраиваясь под его ритм.       — Очень хорошо, Гук… очень, — прошептал Тэхён, задыхаясь, губы дрожали, глаза остекленели от сладкого перегруза.       Чонгук крепче сжал бёдра омеги и погрузился в него полностью. Он всасывал всё, чем так щедро награждал его Тэхён, вылизывая, сжимая тугое кольцо губами, будто это единственное, чего ему хотелось на этой земле.       Он знал, когда омега подошёл к грани — чувствовал его телом, каждым нервом. То, как Тэхён скулил под ним, то, как сжимался сильнее на его губах и то, как подёргивал член каждый раз, предчувствуя скорую разрядку. Слышал, как дыхание Тэхёна становилось более рваным, как пальцы впивались в простынь сильнее, как всё тело напрягалось и вибрировало под ним.       — Я… кон… — Тэхён захрипел, но договорить не успел.       Второй оргазм накрыл его волной, горячей, липкой, и Чонгук видел краем глаза, как тёплая жидкость капала на простынь.       Но он не отпрянул.       Он продолжал, мягко и настойчиво, вылизывать языком остатки выделяющейся смазки, пока тело Тэхёна не стало дёргаться от переизбытка ощущений.       — Г-ук, я-я не могу… Это слишком. Это… — голос был едва слышным, омега пытался оттолкнуть его, но Чонгук только поднялся выше, покрывая дрожащий позвоночник горячими поцелуями.       Он вновь перевернул омегу на спину, избегая то место, где простынь была испачкана спермой Кима, и накрыл его губы сладким, долгим, глубоким и успокаивающим поцелуем.       — Теперь ты готов… принять меня полностью? — прошептал он в его губы, прижимаясь крепче. В его глазах пылал огонь, жажда, и в этой жажде было столько любви, что омега просто кивнул, не в силах сказать ни слова.       Он продолжал лежать на спине, раскинув руки, отдаваясь Чонгуку без остатка. Его тело всё ещё сотрясалось от эха недавних оргазмов — каждая клеточка вибрировала от переизбытка чувств. Щёки пылали, губы были припухшими от поцелуев, а глаза блестели влажным светом доверия.       Чонгук склонился над ним, влажный от пота, волосы прилипли к вискам. Он провёл тыльной стороной ладони по щеке омеги, затем мягко опустил руку вниз — по ключице, по груди, задержавшись на животе, и дальше, туда, где Тэхён был абсолютно открыт.       — Скажи мне, если что-то будет не так… — выдохнул Чонгук, его голос дрожал, слишком много в нём было желания, но ещё больше — заботы.       — Всё… хорошо… — прошептал Тэхён, уже заранее чувствуя, как внутри всё сжимается в предвкушении.       Чонгук приподнял одну из его ног, целуя колено, ведя губами по внутренней стороне бедра. Его пальцы раздвинули ягодицы, обнажая чувствительный, влажный вход, который после римминга будто пульсировал от одного лёгкого прикосновения.       — Блядь… — простонал он и провёл кончиком пальца по чувствительному кольцу мышц, не проникая, просто лаская, чуть надавливая, чтобы Тэхён мог привыкнуть.       Омега задрожал. Его пальцы вцепились в простынь, а бёдра непроизвольно подались вперёд.       — Хочу, чтобы ты чувствовал только наслаждение, ясно? Только это, Тэхён… — голос Чонгука стал почти звериным, но в нём звучала такая бережность, что у Тэхёна защипало в глазах.       Первый палец проник внутрь медленно, почти лениво. Чонгук наблюдал за каждой реакцией — как зажмурились глаза, как дрогнули губы, как короткий выдох сорвался из груди.       — Тихо… дыши… вот так, умничка… — он целовал его бедро, живот, грудь, пока его палец мягко скользил внутрь, чувствуя, как узко, как жарко внутри.       — Т-там… — всхлипнул Тэхён, сжимая его плечо.       — Здесь? — Чонгук надавил на чувствительную железу чуть сильнее, и омега вскрикнул, выгнувшись, как будто изнутри пронзила молния.              Альфа продолжал массировать простату, нежно, терпеливо, пока тело не привыкло к новому ощущению, пока дрожь не сменилась тянущим, сладким напряжением.       — Хочу ещё… — простонал Тэхён, прижав лоб к его шее, нуждаясь в аромате хвои так сильно, как никогда раньше. И альфа давал это. Давал всё, что только требовал его омега.       Он медленно ввёл второй палец, стараясь не торопиться, но его собственный член пульсировал, дёргаясь от негодования из-за того, как жарко и плотно принимало омежье тело одни только пальцы.       Он двигал пальцами, одновременно лаская чувствительные стенки внутри и целуя Тэхёна в губы, наполняя его не только прикосновениями, но и собой — запахом, дыханием, голосом.       — Мой член каждый раз дёргается от того, как сильно ты сжимаешь мои пальцы, Тэ… — прошипел он сквозь зубы, когда Тэхён вновь сжал его пальцы.       — А-ах… Чонгук… ещё…       Третий палец вошёл медленно, растягивая нежно, но настойчиво. Омега застонал, его грудь вздымалась, он будто горел изнутри, и не от боли — от желания, от любви, от невероятной чувствительности.       — Ты готов? — Чонгук почти не мог дышать, пока его пальцы двигались внутри с хлюпающим и чавкающим звуком выделяющейся смазки, слыша, как каждый вздох Тэхёна становился короче, как он извивался под альфой, а глаза блестели от слёз наслаждения.       — Я… я не знаю, — выдохнул Тэхён. — Я просто… хочу быть с тобой…       Чонгук замер, прижался к его губам, поцеловал, как в последний раз. Его пальцы всё ещё были внутри, двигаясь медленно, ритмично, пока он шептал:       — И будешь. Теперь ты — мой. Каждый чёртов сантиметр. Навсегда.       Глаза омеги были прикрыты, ресницы дрожали, а губы приоткрылись, выпуская горячее дыхание. Всё его тело пылало, словно изнутри разгорался огонь, и только прикосновения Чонгука давали этому пламени форму.       — Смотри на меня, — прошептал Чонгук, наклоняясь ближе.       И Тэхён смотрел. В его взгляде было всё: страх, трепет, любовь, беззащитность и слепая, всепоглощающая тяга именно к нему. Его первый раз. С ним.       Чонгук поймал губы Тэхёна в мягком поцелуе, одновременно нежном и голодном, как будто хотел вдохнуть в него своё терпение, своё обожание, всю ту любовь, что собирал годами в тишине. А затем — на вдохе, на дрожащем всхлипе — он провёл головкой по входу омеги, неторопливо, будто спрашивал: «Сейчас? Точно сейчас?»       — Я… — голос Тэхёна сорвался, но он обвил его талию бёдрами, втянул воздух сквозь зубы. — Я хочу… тебя.       Этого было достаточно.       Чонгук обхватил его лицо ладонями и, не отводя взгляда, начал медленно входить.       Тэхён захрипел, плечи дёрнулись, а ногти вонзились в постель, но он не отстранялся. Напротив — чуть приподнялся навстречу, принимая каждый сантиметр, будто жаждал этого наполнения с самого первого взгляда.       — Блядь, — прошептал Чонгук, не сдержавшись. Он почувствовал, насколько тугим, насколько горячим был внутри Тэхён. Его тело жадно сжималось вокруг члена альфы, тянулось, обволакивало, как будто звало: «Ещё… Не уходи».       Он остановился, едва дыша, прижимая лоб к его взмокшему виску.       — Скажи, если будет плохо…       — Не будет, — выдохнул Тэхён. — Это ты. С тобой не может быть плохо.       И Чонгук двинулся.       Первое движение было осторожным, тягучим, как если бы он боялся сломать его. Второе — чуть более уверенным. А потом, когда Тэхён застонал и выгнулся, требуя большего, он позволил себе погрузиться глубже, быстрее, сильнее.       Комната наполнилась горячим стоном Тэхёна, когда Чонгук вогнал в него себя до предела, заставив изголовье кровати врезаться в стену с очередным глухим ударом.       — Ты… а-ах!.. Так глубоко… — вырвалось у Тэхёна, его голос сорвался на высокие ноты, когда Чонгук вышел из него, а затем снова вошёл, медленно, мучительно, чувственно, желая почувствовать каждый сантиметр его горячего нутра.       — Так охуенно принимаешь меня, Тэ… — рычал Чонгук, его губы скользили по шее Тэхёна, оставляя влажные следы, пока его бёдра прижимали омегу к матрасу, не давая ему ни шанса вырваться.       Тэхён закинул голову назад, его губы дрожали, а глаза закатились от переизбытка ощущений.       — Чонгук… только не останавливайся, — как в бреду молил омега. — П-пожалуйста, не останавливайся… Так хорошо, бо-оже, мне так хорошо…       Но альфа даже не думал останавливаться.       Он сжал запястья над головой омеги ещё крепче, пригвоздив к кровати, и ускорился, заставляя Тэхёна взвыть от новой волны удовольствия.       — Блядь, Тэ… — прохрипел Чонгук, его дыхание было горячим на губах Тэхёна, а глаза горели тем самым огнём, от которого омега терял рассудок.       Шлепок кожи о кожу.       Ещё один.       Громче.       Жёстче.       Тэхён застонал, его тело выгнулось, но Чонгук не отпускал, не давая ему передышки, вгоняя в него свой толстый член снова и снова, пока комната не наполнилась их смешанными стонами, тяжёлым дыханием и звуком их тел, слившихся в одном ритме.       Их движения были влажными, медленными и поверхностными, а затем вновь более быстрыми и глубокими, пропитанными томным жаром и тишиной, в которой каждый их вдох звучал как признание. Чонгук двигался в нём, глядя, как его глаза дрожат от близости, как румянец поднимался до самых ушей, как он раскрывался — не только телом, но и душой.       — Ты… внутри меня… — прошептал Тэхён, растерянно и трепетно, словно только сейчас полностью поверил в происходящее.       — Да. Всегда, — ответил Чонгук, подаваясь глубже, чувствуя, как его тело на пределе.       Когда он наклонился и обхватил губами сосок Тэхёна, тот вскрикнул, и мышцы его ануса снова сжались вокруг члена альфы — туго, влажно, так сладко, что Чонгук едва не потерял контроль.       — Не сдерживайся… — прошептал он, снова входя в него до самого конца. — Я хочу в очередной раз посмотреть, как ты кончаешь.       Но Тэхён уже содрогнулся под ним, захлёбываясь в оргазме, издавая почти беззвучный стон, выгибаясь, будто каждое его движение было последним. Его тело тряслось, а бёдра всё ещё держали Чонгука внутри, как будто он боялся отпустить.       Это стало для Чонгука последним рубежом.       Схватив Тэхёна за талию, он толкнулся последний раз — глубоко, неумолимо, срывая с губ омеги новое, дрожащее «А-а-ах!», и позволил себе уйти вместе с ним в это ослепительное, разрывающее удовольствие.       Он вышел из дрожащего нутра Тэхёна, кончая ему на живот, смешивая собственную сперму с чужой.       Он опустился на Тэхёна, уткнувшись лицом в его шею, где пульс бился быстро и горячо.       — Ты идеален, — прошептал Чонгук, и Тэхён слабо улыбнулся.       — Ты сделал меня таким, — прошептал он, цепляясь за него даже в изнеможении.       Они лежали, сплетённые конечностями, как будто весь мир сузился до их тел, их дыхания и одной-единственной мысли: «Это любовь».

***

6 месяцев спустя

      Конец марта выдался на редкость тёплым — весна будто торопилась вступить в свои права, и весь парк был залит золотым, ласковым солнцем. Лепестки сакуры опадали на землю, кружась в воздухе, словно кто-то невидимый рассыпал с небес карусель розовых снов.       Тэхён шагал между деревьями, с одной стороны держась за руку Чонгука, с другой — присматривая за увлечённым Минсу, который убегал вперёд, пытаясь поймать в ладошки ускользающие лепестки. Он смеялся — этим открытым, беззаботным детским смехом, который разливался по воздуху как песня счастья.       Омега одел сына по погоде — заботливо, с любовью: лёгкая курточка, шапка, удобные ботиночки. А вот сам, по привычке, оделся не так тепло: белая рубашка, джинсы и любимые подтяжки, которые придавали его образу что-то трогательное, весеннее, почти воздушное. И когда ветер коснулся его кожи, оставляя на ней дрожащие следы, Чонгук сразу это заметил.       Не сказав ни слова, альфа стянул с себя тёплый пиджак и бережно накинул его на плечи Тэхёна, как одеяло из заботы.       — Спасибо, — прошептал омега, едва касаясь губами щеки Чонгука.       Но тот не ответил. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, напряжённый, как натянутая струна. Он прикусил губу — плохая привычка, которая всегда выдавала его тревогу. Сердце Тэхёна тут же отозвалось мягким толчком.       Он остановился и, развернувшись всем телом, взял Чонгука за руку, ласково провёл пальцами по его щеке.       — Гук… — тихо позвал он. — Ты где сейчас, любимый?       Чонгук вздрогнул от его прикосновения, словно только сейчас вернулся из своей тревожной глубины.       — Ты переживаешь из-за документов? — спросил Тэхён, нежно поцеловав его в губы, чтобы успокоить. — Из-за усыновления?       Альфа кивнул. Неуверенно. Медленно.       — Это всё просто… очень важно. Я… хочу, чтобы у нас всё получилось. Для Минсу. Для Хёнхо. Для тебя. Для нас.       Он провёл рукой по своим волосам, будто этим жестом мог растрясти с себя тревогу.       Тэхён прижался к нему всем телом, обнял, вдохнул родной запах, где смешались свежесть, тепло и едва уловимый аромат хвои после дождя.       — У нас получится, — сказал он уверенно. — Мы уже семья, Чонгук. Бумаги — просто финальный штрих. Ты уже потрясающий отец. Ты — мой дом. И для Минсу, и для Хёнхо.       Имя второго мальчика прозвучало с особой теплотой. Это был тот самый мальчик, которому Чонгук в самом начале сентября показывал живой уголок в больнице. С того самого дня в глазах альфы появилась решимость — дать ещё одному ребёнку шанс на семью. На любовь, которую не нужно заслуживать, за которую не надо бороться. Просто быть — и быть любимым.       — Ты уже дал Минсу всё, что только возможно, — продолжал Тэхён, их лбы соприкоснулись. — И он светится рядом с тобой. Я вижу это каждый день. Знаешь, кто ты?       Чонгук вскинул взгляд.       — Ты чудо. Моё чудо. Чудо Минсу. Чудо Хёнхо.       Альфа усмехнулся, но в уголках его глаз блеснули слёзы.       — Это вы — моё чудо. Ты и Минсу… И скоро появится ещё один человек, который, уверен, устанет купаться в нашей ласке… Если одобрят…       — Одобрят, — беспрекословно ответил Тэхён, — иначе и быть не может.       Он тихо рассмеялся, прижавшись носом к изгибу его шеи. Туда, где кожа альфы была особенно чувствительной. Он подарил поцелуй — лёгкий, едва заметный, но заставивший Чонгука вздрогнуть от пробежавших по коже мурашек.       — Тем более, — продолжил омега шёпотом, — от твоей ласки невозможно устать. В ней хочется утонуть. Снова и снова.       Их шаги вновь стали единым ритмом. Тэхён, укутанный в его пиджак. Чонгук — с рукой на его плече. Перед ними — Минсу, радостно кричащий:       — Чонгук! Папочка! Смотрите, лепесток на нос сел!       Погуляв ещё немного под розовой вуалью цветущей сакуры, они решили отправиться на ужин. Весенний вечер обволакивал город мягким, словно тёплый плед, светом уличных фонарей. Тэхён был уверен, что сейчас они просто заглянут в какую-нибудь уютную кафешку по пути. Поэтому, когда Чонгук с улыбкой сообщил, что зарезервировал столик в ресторане, он удивлённо приподнял брови.       — А… меня вообще впустят в таком виде? — с лёгкой неуверенностью кивнул на свой комбинезон, потянув за подтяжку. — Может, заедем переодеться?       Чонгук хмыкнул, и в его взгляде мелькнула та самая уверенность, в которую Тэхён влюбился с первой встречи — спокойная, безоговорочная, способная согреть даже в самую промозглую метель.       — Ты выглядишь потрясающе, — сказал он почти шёпотом. — Правда, Минсу?       — Да, папочка! — тут же отозвался сын, кивая очень оживлённо. — Ты всегда очень красивый!       Щёки Тэхёна тут же запылали румянцем, он смущённо улыбнулся, но всё-таки доверился любимым мужчинам.       Запись подтвердили, их провели к уютному столику у окна. Внутри было тепло, свет мягко рассыпался по белым скатертям и золотистым бокалам, и всё это казалось не просто ужином, а маленьким праздником.       Они заказали много — Тэхён с замиранием сердца слушал, как Чонгук уверенно произносил названия различных блюд, заказывал сок для Минсу, вино — для них с Тэхёном, десерт — на всех троих, и всё это с такой поражающей лёгкостью… Ведь для него заботиться о семье — самое естественное дело в мире.       Омега не помнил, когда в последний раз платил за что-то сам. И если поначалу эта забота вызывала тревогу, теперь Тэхён научился принимать её. Теперь ему не нужно было думать о счетах за квартиру, о том, хватит ли на садик или на продукты денег. Он мог дышать полной грудью, доверив материальные вопросы Чонгуку.       И был счастлив, что сделал такой правильный выбор.       В свободное время он учился готовить — что, кстати, у него уже начало неплохо получаться. Недавние оладушки Чонгук назвал «преступно вкусными», и Тэхён до сих пор хранил этот комплимент, как маленькое сокровище.       После плотного ужина они ждали десерт — тёплый пирог с мороженым — и болтали, слушая, как Минсу весело рассказывал истории из садика: про то, как он помог мальчику найти потерянную перчатку, как воспитательница похвалила его рисунок и даже про свой сон, в котором будто летал над Сеулом с рюкзаком, полным леденцов.       — Когда я вырасту, — продолжил он с такой уверенностью, что Тэхён чуть не расплакался, — я бы хотел стать писателем.       Чонгук, отпив вина, внимательно посмотрел на сына, отложив вилку.       — О чём бы ты писал, сладкий?       Минсу задумался, нахмурился, а затем легко пожал плечами:       — Я пока не знаю… Но я бы хотел записывать все свои сны. Может, из этого что-то получится.       Тэхён мягко рассмеялся, проводя пальцами по светлым волосам сына:       — У тебя обязательно получится, кнопка. А мы с твоим отцом тебе в этом поможем. Обещаю.       Глаза мальчика вспыхнули, как два фонарика в тёплой весенней ночи.       — Правда? — он метался взглядом между ними, ловя кивок, взгляд, обещание.       — Документы с подтверждением уже пришли? — тихо спросил он, почти шёпотом, будто боялся разрушить волшебство.       Улыбка Чонгука потускнела, но он взял маленькую ладошку в свою и приложил к губам.       — Со дня на день, сладкий, — ответил он и поцеловал сына в щёку. — Но ты уже наш. Навсегда. Ты и твой братик.       Минсу замер, словно переваривая эти слова, а потом прильнул к Чонгуку и крепко обнял. Тэхён смотрел на них, и сердце его наполнялось чем-то таким большим и тёплым, что казалось — если он сейчас вдохнёт поглубже, может расплакаться от счастья.       Он обнял их обоих, вплетаясь в этот кружок нежности, и подумал, что, может быть, это и есть настоящее волшебство — когда трое становятся чем-то цельным.       Десерт принесли в изящной тарелке — тёплый ванильный пирог с шариком ванильного мороженого, украшенный мятой и капелькой карамельного соуса. Официант поставил тарелки перед ними с лёгким, почти заговорщическим кивком Чонгуку и исчез так же тихо, как появился.       Минсу тут же вцепился в ложку и радостно закивал.       — Пахнет как дома, — сказал он, сжав ручку прибора. — Можно уже?       — Конечно, — улыбнулся Чонгук, а сам продолжал смотреть на Тэхёна, не отводя взгляда, будто что-то важное вот-вот должно было произойти.       Тэхён разломил свой кусочек, собираясь поддеть его вилкой, когда ложка внезапно зацепилась за что-то металлическое внутри мягкой, тёплой сердцевины. Он нахмурился и осторожно вытащил маленькое золотое кольцо, блестящее и сияющее, будто впитавшее в себя весь свет этого вечера.       Сердце Тэхёна застучало быстрее. Он поднял взгляд — и встретил глаза Чонгука, полные тревожной надежды, волнения и… любви, такой огромной, что она будто заполнила всё пространство между ними.       Чонгук встал из-за стола. Его руки немного дрожали, когда он обошёл стол и опустился на одно колено перед Тэхёном. Все разговоры в зале стихли, будто сам ресторан замер, почувствовав важность момента.       — Тэхён… — начал он, и голос его дрогнул. — Когда мне было четыре года, я попал в детский дом. Уже тогда, в столь раннем возрасте, я понял — жизнь закончена. Не будет больше улыбок. Не будет тёплого, семейного счастья. Не будет любви, — голос его вновь дрогнул, и он сглотнул. — Я был обречён гулять в темноте, надеясь, что когда-нибудь увижу свет в конце тоннеля… И вот, спустя одиннадцать лет, я увидел этот свет, — он облизал пересохшие губы, продолжая смотреть в пронзительно голубые глаза любимого, — смотря на тебя, на девятилетнего мальчика с заплаканными глазами, обнимающего своего мишку, сидя на крыльце приюта во всём белом, я думал, что ангел наконец-то спустился на землю, чтобы забрать меня из того кромешного ада, в котором я был долгое время.       Тэхён продолжал молчать, шокировано округлив красные от подступающих слёз глаза.       — Тогда ты протянул руку в знак того, что доверяешь мне и я поклялся всем, что у меня когда-то было, что не заставлю тебя усомниться во мне и моих намерениях. Ты улыбался, и был для меня ярче, чем солнце.       Всё тело Тэхёна дрожало, губы сжались, как будто он не хотел расплакаться слишком рано.       — Мы провели там три года, — продолжал Чонгук, не сводя с него взгляда, — и каждый день был лучше предыдущего, потому что ты был рядом. После совершеннолетия я пытался усыновить тебя и, если бы они позволили, я бы сделал это. Просто чтобы ты больше никогда не был один.       Тэхён прикрыл рот рукой, сдерживая рыдание. Минсу замер, глядя то на одного, то на другого, догадываясь, что происходит что-то волшебное.       — Но жизнь разбросала нас… — Чонгук выдохнул, и в его глазах была грусть, но свет не угасал. — Девять лет я жил с чувством, что потерял тебя навсегда. А потом… потом ты вошёл в мою жизнь снова — когда привёл Минсу в больницу.       Он сделал паузу. Взяв из ладони Тэхёна кольцо, он медленно, словно сомневаясь в решении Тэхёна, надел его на палец омеги, ожидая, что тот может остановить его в любой момент.       — Я знал, что судьба дала мне второй шанс. И я не хочу упускать его. Не хочу снова жить без тебя. Ты — мой дом, мой смысл, мой воздух. Ты подарил мне сына, подарил мне себя. И я хочу, чтобы эта история продолжалась… с кольцом на твоём пальце.       Надев кольцо, он взял тёплые руки Тэхёна в свои и вновь посмотрел в глаза любимому, не сдерживая собственных слёз.       — Выходи за меня, Тэхён.       Слёзы катились по щекам Тэхёна. Он всхлипнул, встал из-за стола и сам опустился на колени перед Чонгуком, чтобы быть с ним на одном уровне, чтобы его глаза, такие родные и глубокие, видели только его.       — Да, — прошептал он, дрожа губами, — да, Чонгук. Я согласен.       Он не дал альфе времени на размышления — вместо этого потянулся вперёд и накрыл его губы поцелуем. Страстным, горячим, полным слёз, счастья и всей любви, которую они хранили друг к другу столько лет.       В зале раздались аплодисменты. Кто-то восхищённо ахнул, кто-то воскликнул «Поздравляем!» — но Тэхён слышал только дыхание Чонгука, чувствовал только его объятия. Рядом Минсу тоже хлопал в ладоши, сияя от счастья.       — Мы семья, — прошептал Тэхён, уткнувшись в плечо любимого.       — Мы всегда ею были, — ответил Чонгук, обнимая их обоих, — только теперь официально.       И за окном, как по заказу, над вечерним городом расцвёл первый фейерверк весны.       На следующий день они узнают, что официально станут родителями не только Минсу, но и Хёнхо, который с нетерпением будет ждать их в приюте, чтобы затем оказаться в родном семейном гнёздышке.       Через год они сыграют свадьбу, а после Тэхён узнает, что беременен.       У них родятся двойняшки: омега и альфа. Чон Ханби и Чон Ёнхо, которые будут олицетворением света, нежности, любви и семейного счастья.