«Намалюй мені ніч»

Хрущёвка на окраине Одессы, пятый этаж без лифта. Полы скрипят, стены в цветах 70-х. В углу — массивный граммофон с деревянной вставкой и латунной трубой, из которой разносится голос Чайковської. Пыль танцует в лучах тусклого света, пробивающегося сквозь кружевные занавески. Гоголь, ранее обнаружил пластинку случайно — в одном из старых ящиков, пыльных, забытых, как сама история. На обложке — выцветшие чернила и имя: Любов Чайковська. Граммофон тоже был древний, с медным рупором и повадками капризной старухи: не включался, пока его не погладят по боку. Хрущёвка была убогая, потолок низкий, лампочка дрожала, как бы стесняясь своего тусклого света. Стены в цветочек, линолеум с пузырями, запах влажной штукатурки и старого дерева. В ней не было ни агентства, ни плана уничтожения человечества — только два странных мужчины и советский вечер, вытянутый во времени. Когда зазвучало: “Я до тебе прийду, через гори і доли..” — Что это? — спросил Фёдор, стоя у окна, в пальто нараспашку. Его голос был тихим, как шелест обоев, давно начавших отваливаться от стены. Мелодия хрипит, будто оживает старое дерево. — Песня, — ответил Гоголь, улыбаясь, будто в ней заключена целая Вселенная. — Украинская. Слушай... В его движении была лёгкость, не свойственная ни убийце, ни призраку из прошлого. Он подал Достоевскому руку — и тот, на удивление, не отказался. Даже улыбнулся. Сначала криво, почти грубо, но потом — по-настоящему. Танец был неловким. Медленно, неуклюже, в начале почти по-дурацки, они кружатся по вытертому ковру. Достоевский случайно наступал на ногу, Гоголь хихикал, как мальчишка, который впервые пробует вино. Но пластинка продолжала крутиться, игла поскрипывала, а слова песни разливались по комнате, как тёплое молоко: „Намалюй мені ніч, коли зорі багряні, вирушають у путь, щоб сгоріть...” — Ты ведь и правда умеешь быть живым, Коль,— сказал Фёдор, склонив голову к его плечу. — Только под старую пластинку, — ответил тот. — И только с тобой. И в эту ночь хрущёвка больше не казалась убогой. В ней пульсировала жизнь, как в сердцах тех, кто осмелился забыть о войне — пусть и на одну песню длиною в ночь. За окнами плавали сны людей, троллейбус шуршал вдалеке, и на несколько минут всё исчезло: вечная война, убийства, способности, Достоевский — злодей, Гоголь — фанатик и шут. Они кружились в тени, а на стене, там, где обои давно отошли, колыхалась от света их общая тень — словно заблудшая картина, нарисованная ночью.