Красный лотос

— А ну, пошёл вон отсюда, — женщина с шумом отодвигает сёдзи, сразу же замахиваясь длинной рукой, выглядывающей из-под рукавов дорогого кимоно. Чонгук точно знает, что оно дорогое. Это заметно по золотой вышивке на красной шёлковой ткани. Такие носят только те, у кого есть деньги. — Ты что, не слышишь? Он ощущает её взгляд на себе, как тяжёлый камень, сжимающий грудь. Та возмущённо пыхтит, пытаясь поджечь свою кисацу, и громко цокает, когда у неё это не получается с первого раза. Женщина одним движением руки подзывает к себе маленького омежку, за которым совсем недавно с любопытством наблюдал Чонгук, с раздражением тянет беленькую, совсем крошечную ручку на себя и отряхивает детскую одежду. Маленький мальчик от каждого резкого движения колышется, словно листочек на ветру, сопротивляющийся сильным порывам. Но глазки-бусинки неотрывно смотрят на совсем юного альфу перед собой — разглядывают грязную одежду и нахмуренное лицо. Подросток не понимает почему эта женщина так гневается на него. Тот не сделал ничего плохого, чтобы с ним так поступали. Взрослые злые и несправедливые, вечно чем-то недовольны и даже не пытаются сдерживать свой гнев и раздражение. Чонгуку всего лишь хотелось взглянуть одним глазком на ребёнка. Он впервые видит такого. Омеги-мальчики — редкость, встретить которую было практически невозможно. Так что же плохого в том, что он лишь утешил своё любопытство? Или он не достоин даже этого? Простого взгляда любопытных глаз.  От омежки исходит лёгкий молочный аромат, тот ещё совсем маленький, раз его собственный запах до сих пор не сформировался. Юный альфа почувствовал его несмотря на удушающе слащавую карамель взрослой омеги, что всё это время не сводила грозного взгляда с оборванца. Слишком приторно, от того и неприятно. Ему, между прочим, так же, как и ей самой не хотелось бы больше встречаться. Он же не отребье какое-то, он такой же человек со своими мыслями, устоями и совсем не детской душой. Пришлось рано повзрослеть. Нищета грызла тело. А когда тебя грызут, нужно выживать, иначе от тебя не останется ни кусочка. В коридоре послышались тяжёлые шаги, заставившие всех вздрогнуть, после чего в проёме появился тучный мужчина, хмуро оглядевший троицу. Он встал за спиной женщины и резко потянул ту за волосы на себя. Большая волосатая рука отдёрнула ворот кимоно и грубо сжала грудь, из-за чего женщина еле заметно поморщилась. Альфа сыто улыбнулся, а после мерзко прикусил мочку правого уха.  — Мацумото, хочу, чтобы ты раздвинула ноги прямо сейчас, — в подтверждение своих слов свободной рукой поднимает шёлковый подол и оставляет болючий шлепок на бедре, пока языком изучает ушную раковину. — Я устал ждать, когда все эти толстосумы разойдутся по домам. У меня лопнет член, если прямо сейчас я не вставлю его в твою растраханную дырку.  У Чонгука от услышанного лицо исказилось в отвращении. Голос у мужчины был неприятный: глухой, сиплый и тягучий, словно пробирался сквозь слой жира. — Господин, у меня рядом ребёнок, — вся её напускная агрессия вмиг рассеялась. — А тут ещё этот нищий оборванец повадился на него глазеть.  — Никому не нужен твой щенок, успокойся, — мужчина на это лишь отмахивается, осматривая подростка о котором шла речь, — пошли, или мне придётся разложить тебя прямо тут, — усмехается. — Хотя… от этого будет только польза — твоё отродье сразу поймёт, что его будет ждать в недалеком будущем.  — Не стоит, господин Сатоми, — та быстро соглашается. — Самая дальняя комната готова. — Правильно, — альфа отстраняется, но из руки волосы не выпускает, а наоборот, тянет за них, чтобы уйти прочь, — сосунку ещё рано знать о том, какая шлюха у него мать. В воздухе повисает тишина. Маленький омежка тушуется, сразу же пряча глаза от любопытного взгляда напротив. В детской голове ещё нет таких понятий, но уже сформировалось четкое чувство стыда, появляющееся каждый раз, когда что-то подобное происходит. Он дожидается пока взрослые окончательно скроются с поля зрения, после чего сразу же тянется маленькими ручками к сёдзи, в желании поскорее скрыться за перегородкой.  — Эй, подожди, — юный альфа подаёт голос, — как тебя звать-то? — А после немой паузы добавляет: — Я вот Чонгук, сын рыбака.  Мальчик вздрагивает и, наконец, вновь обращает на него своё внимание.  — Меня зовут Тэхён, я сын Мацумото, самой известной гейши в Киото.  Всё стало на свои места. Перед ним только что разыгралась драма между гейшей и её Данна, которых он по ошибке спутал с обычным похабным мужиком и куртизанкой. Неужели этот жирный, с первого взгляда очень противный мужчина отец мальчика? — А этот мужчина… он твой отец? — Нет, это новый друг мамы. Он даёт нам деньги. — Вот оно как, — интерес не угасает. Альфа совсем не хочет, чтобы мальчишка скрылся от него. — А что ты высматривал в том водоёме? — Я? — Омежка удивляется. — Смотрел на карпов. После этих слов на весь двор раздаётся громкое урчание в животе. — Так бы и съел одного из них, —  альфа чешет от смущения затылок и улыбается.  — Вы должно быть голодны, — Тэхён взволнованно охает, — я могу принести вам немного еды. — Я был бы премного благодарен. Омежка подрывается с места, прося незнакомца никуда не уходить и дождаться его возвращения. Чонгук на это лишь хмыкает. Какой дурак откажется от еды и уйдёт в такой момент? Точно не он. Пусть омега о таком даже не беспокоится. Он дождётся чего бы это ему ни стоило.  Вот только долго ждать не пришлось, через пару минут он вновь слышит тихий топот маленьких ног, после чего перед ним появляется посуда с тушёным мясом и каким-то бульоном. Запах от этих блюд умопомрачительный. Чонгук, что до этого ел только рыбу, готов от счастья тому руки расцеловать. Он без лишних разговоров набрасывается на угощения, сметает всё под чистую за несколько секунд, при этом ни разу не подавившись, а после довольно усаживается подле мальчика, сыто улыбается и бьёт себя по худому животу.  — А ты знал, что Кои нельзя есть? — Говорит так, будто это не он пару минут назад говорил, что съел бы одного из них.  — Почему же? — У них специфическое кормление, и оно сильно влияет на вкус самой рыбы.  — Проще говоря, будет не вкусно? — Да. — Тогда они съедобны, дело только во вкусе, — омежка от своих слов улыбается. Поймал альфу на ошибке и радуется.  — Какой умный, — хмыкает и щёлкает по маленькому носику. — Старших нужно уважать, а не делать из них глупых, необразованных людей.  — Но вы не глупец, — омега возражает, — вы просто голодный. А когда люди голодны, их ум мутнеет.  — Сколько тебе лет? — альфа удивляется. — Недавно исполнилось семь, — омежка аккуратно проводит руками по своему кимоно и поправляет волосы, будто хочет доказать, что он уже взрослый. — А Вам? — А мне четырнадцать, и хоть я и бедняк, который сегодня впервые попробовал что-то, что было не рыбой, но я далеко не глупец. — Я Вам верю! — Мальчик слегка касается его плеча. — До сегодняшнего дня я даже не знал, что эти рыбы плoхи на вкус. — Затем заметно грустнеет. — Но… почему Вы ни разу не пробовали ничего, кроме рыбы? — Я сын рыбака, мы едим только то, что сами сможем добыть. Денег на красное мясо у нас нет.  — Рыба — тоже не плохо! Я, например, её очень люблю.  — И мне нравится, вот только, когда ты ешь её на протяжении всей своей жизни, это может здорово так надоесть, — улыбается, пожимая плечами.  — Мне жаль, — омега искренне расстраивается, — если Вы сможете, то приходите и завтра. Я смогу снова угостить Вас чем-то вкусным. Чонгук приподнимает одну бровь. Мальчик перед ним слишком добр и невинен для этого мира. Опасно предлагать такое первому встречному, надеясь на чужое благоразумие. И как хорошо, что он так добр не с кем-то другим, а именно с ним. Кто знает, чем бы это могло закончиться, будь бы на месте юного альфы другой.  — Не обманываешь? А то приду завтра, а ты про меня забудешь.  — Я не вру! — Тэхён как можно уверенней говорит, чтобы альфа точно ему поверил. — Завтра в это же время и на этом же месте.  Альфа спрыгивает на ноги, разворачивается к нему лицом и протягивает руку.  — Тогда до завтра, — он аккуратно пожимает маленькую ладошку, что омега протянул ему в ответ. Откланивается и уходит со двора, не забыв крикнуть на прощание слова благодарности за вкусную еду.  Омежка радостно задвигает сёдзи, встаёт на ноги и вприпрыжку добегает до длинного коридора. Справа от него небольшая щель между деревяшками, через которую он слышит чужое пыхтение, заставляющее повернуться на этот звук. Улыбка исчезает. Там на него в ответ смотрит мать, сверху над которой корячится жирное тело, устало вбивающее в неё своё мужское начало. Женская грудь от каждого толчка трясётся, подпрыгивая к верху, а на талии виднеются красные, совсем свежие следы от пальцев. Разложенная, она закрывает глаза и отворачивается в другую сторону, пока тело над ней уже начинает задыхаться, вытирая пот со лба и выдыхая со свистом.  Ребёнок грустно опускает глаза в пол и тихо уходит прочь.  Лишь бы не видеть распятия. На следующий день Чонгук и вправду спешит, быстро пробегая мимо рыночного прилавка с овощами. Он слегка задержался, пока помогал отцу разгрузить лодку, поэтому немного переживает о том, что ребёнок его не дождётся и решит, будто альфа и вовсе не придёт. Но Тэхён, как и вчера, стоит на том же месте, с интересом наблюдая за рыбой, что спокойно плавает в водоёме. Омежка сгибает колени, присаживаясь на корточки, тянется рукой к воде, чтобы пальчиками немного поводить по поверхности, приманивая рыб подплыть поближе. — Ждал меня? — Чонгук подаёт голос, привлекая к себе внимание.  Ребёнок тут же поворачивает голову, встречаясь взглядом с юным альфой, и широко улыбается.  — Ждал. — Прости, меня задержал отец.  — Ничего страшного, но… — омега смотрит на мокрые по колено хакама и слегка хмурится, — что с Вами случилось? Альфа прослеживает за его взглядом, натыкаясь на причину вопроса. — А-а, ты про это? — Он приподнимает одну ногу и стряхивает прилипший песок. После чего тянется рукой к себе за спину, сразу же вытаскивая что-то из-под своего пояса. — Это тебе! Я увидел его пока бежал и не мог не сорвать.  Глаза мальчика чуть расширяются, а щёки тут же заливаются нежным румянцем. Алый, как утреннее солнце, лотос, что альфа держит в руке, он видит впервые.  — Для меня? — тихо спрашивает. — Да, ты когда-нибудь такой видел? — Альфа гордо выпячивает грудь. — Нет… Он очень красивый. — Знаю, а ещё редкий, — отдаёт цветок в маленькие ручки. — Такой же редкий, как и ты. Омежка аккуратно принимает лотос обеими руками, бережно, словно хрупкую драгоценность, и чуть склоняет голову в знак благодарности. — Мне никогда ничего подобного не дарили. — Ну я же должен хоть как-то отблагодарить за еду. Омега кивает, сжимая цветок чуть крепче, и вдруг вскидывает голову. Глаза расширяются, будто его внезапно осенило. — Ох! — Восклицает он. — Я совсем забыл! — Что такое? — Настораживается Чонгук, делая шаг ближе. — Еда… — он неуклюже бежит к открытому коридору, где на краю стоит большая чаша с едой. — Нужно поесть, пока она не стала холодной. Чонгук едва успевает кивнуть, как Тэхён уже возвращается, держа в руках еду, от которой всё ещё поднимается слабый пар. Внутри аккуратно разложено тушёное мясо с рисом и немного овощей, щедро политых густым соевым соусом. Альфа принимается за еду с тем же энтузиазмом, что и в прошлый раз. Он ест быстро, но аккуратно, будто боится уронить хотя бы крупицу. Хвалит омегу за то, что тот выбрал самые толстые кусочки мяса, после чего протягивает уже пустую миску, а Тэхён, сияя от похвалы, аккуратно принимает её обратно. — Завтра меня здесь не будет, — он виновато оглядывает альфу, — но послезавтра я снова буду Вас ждать.  — Ничего, — Чонгук вытирает рот тыльной стороной руки и мягко улыбается. — Один день подожду, если потом снова будет мясо. — Обязательно будет! — Мальчик уверенно кивает. Сидят они так долго. Тэхён с интересом крутит лотос в руках, а Чонгук рассказывает, что нашёл его недалеко от старого канала, где вода всегда теплее. Говорит, что лотосы цветут там редко, но красиво. Омега слушает внимательно, задаёт много вопросов, смеётся, когда Чонгук не может выговорить какие-то слова, а потом им обоим становится немного грустно, когда солнце начинает клониться к закату. Альфа медленно поднимается и, попрощавшись, уходит, на этот раз не забыв пообещать, что снова придёт. После этого встречи стали регулярными. Альфа вечерами сбегал к своему новому другу, а омега, что каждый раз проверял занятость своей матери, старался как можно быстрее ускользнуть из её поля зрения, не забыв при этом прихватить что-то съедобное. Пьяные альфы никогда не замечали пропажу. Их столы ломились от еды — отборные куски мяса, сладкие пирожки, фрукты, сушёные кальмары, конфеты в рисовой бумаге. Всё это теперь знали и любили руки Тэхёна, ловко прятавшие угощения под кимоно или в мешочек, висевший за спиной. А потом он убегал. К водоёму. К Чонгуку. Тот уже ждал его — с рыбацким ножом на поясе, иногда с цветком в руке, иногда с какой-нибудь найденной диковинкой вроде блестящего камушка или с птичьим пером. Они сидели на краю мостика, ели и разговаривали. Обо всём. О мечах и карпах, о прическах и ветре, о том, что вкуснее — сладкий рис или тушёное мясо. Тэхён смеялся звонко, с закрытыми глазами. А Чонгук чуть тише, но искренне, по-настоящему. — Ты ведь никогда не выходил за пределы квартала, да? — как-то спросил альфа, подперев подбородок рукой. — Только до чайной напротив, и один раз на праздник фонарей, — Тэхён задумчиво покачал ногой в воздухе. — Но тогда мама держала меня крепко за руку и говорила, чтобы я не смотрел в глаза прохожим. — Почему? — Она говорит, что у меня глаза слишком живые. Что из-за этого на меня все будут пялиться. — Пускай пялятся, — фыркнул Чонгук. — У тебя и правда красивые глаза, — соглашается, зная, что это всего лишь отговорка. Наверняка, она не хотела привлекать внимание из-за редкости самого омеги. Он же мальчик. Тэхён вспыхнул, как только что поднявшееся солнце, и тихо спрятал лицо в рукава. — Благодарю… Так тянулись дни.  Однажды, в разгар вечера, когда на воду падали тени от фонариков, Чонгук пришёл молчаливым. Он долго смотрел, как Тэхён аккуратно разворачивает завернутую в ткань пищу, потом сел напротив и вдруг выдохнул: — Мне больше нельзя будет приходить. Руки Тэхёна замерли. — Почему? — голос дрогнул. — Я ухожу на обучение. Настоящее. — Альфа расправил плечи. — Меня выбрали. Я буду самураем. Тэхён молчал, не отрывая от него взгляда. — Я… я рад за Вас, — наконец прошептал он.  — Вы… Вы ведь наверняка этого хотели? — Очень, — Чонгук кивнул. — Это шанс для меня. Это возможность выбраться из нищеты. Помочь отцу. Стать кем-то. — Я понимаю. Повисла тишина. А потом — шёпот: — А… Вы вернётесь? Чонгук приблизился. Осторожно опустился на колени рядом. — Вернусь. Клянусь. Ты первый человек, с кем я мог быть собой. С кем было… легко. Омега попытался улыбнуться, но губы дрожали. Он кивнул. — Эй, подожди, — вдруг подал голос юный альфа, словно что-то вспомнив. — Как тебя звать-то? Тэхён вздрогнул. Поднял на него взгляд. — Я вот Чонгук. Сын рыбака. Мальчик на секунду замер. А потом, будто принимая решение и втягиваясь в игру, сказал: — Меня зовут Тэхён. Я сын Мацумото, самой известной гейши в Киото. — Тогда… до встречи, Тэхён, сын Мацумото, — с мягкой улыбкой сказал он и поднялся на ноги. — Жди меня. Омега кивнул. Проводил альфу грустным взглядом, а потом встал и ушёл в свою комнату. Там он сжал в руке засохший лотос, что так и не выкинул с того самого дня и горько заплакал. ⛩️⛩️⛩️ Тонкий аромат жасмина витает в воздухе. Комната залита мягким светом бумажных фонарей. За длинным лакированным столом сидят люди в дорогих кимоно. Взгляд у каждого, как натянутый лук: острый, сосредоточенный, почти агрессивный. Они обсуждают войну. Северные кланы приближаются. И все ждут решения одного человека. Север издавна таил злобу. Гордые, замкнутые кланы считали себя обделёнными. Они презирали столицу за роскошь, за правила, за контроль. В их глазах империя была гнилой, но не потому, что стала слабой, а потому, что перестала служить их интересам. Им не нужна была справедливость — им была нужна власть. Полная. Безраздельная. Они не верили в наследие императора, не признавали авторитет южных родов. Их план был стар, как злоба: объединение через браки. Молодых омег выдавали за наследников, создавая цепь кровных уз. Так доказывали преданность делу. Сёгун молчит. Волосы убраны в высокий узел, на поясе украшенный символом императора меч. Тело крепкое, в движениях уверенность, в глазах опыт. — Мы не можем позволить им перехватить торговые пути, — глухо говорит старик с левой стороны. — Отряд выйдет на рассвете, — бросает коротко. Все замирают. Он говорит — как приказывает. Больше слов не нужно. Слова Сёгуна и есть прямой приказ императора.  Его путь к власти был не менее прямым. Когда мужчине было шестнадцать, он стал ближайшим спарринг-партнёром наследного принца, юного альфы, которого ради «мужания» сослали в военную школу. Он не отвёл глаза в первый день. Не поклонился ниже, чем положено. Он не знал, как играть, но знал, как быть честным. Сначала были бои. Потом длинные молчания в зале, когда оба сидели уставшие рядом. А потом доверие. Странное, крепкое. Без слов. Только действия. В больших залах и на утренних тренировках, будущий Сёгун обнажил не только свой талант к мечу, но и преданность, которая не нуждалась в словах. Когда старый император внезапно умер, страна едва не разорвалась от внутренних интриг. И именно он, ещё не достигший совершеннолетия, рисковал своей жизнью, чтобы в итоге спасти всё. Спасти будущего императора от людей севера, что всё это время прятались за масками преданных императорской власти самураев, и в нужный момент решили напасть со спины. Пятеро на одного. Но не ожидали получить отпор от юнца, вовремя обнаружившего подвох. Он не спасал принца, он спасал друга, соратника и брата по оружию. Молодой император всё же взошёл на трон — и первым делом наградил своего спасителя. За верность. За силу. За чистоту намерений. Так Чонгук, сын рыбака, вскоре после этого стал Сёгуном. В просторный зал входят гейши — плавно, легко, как дым. Их кимоно шелестят, голоса еле слышимы. Они смеются, склоняются в поклонах, несут подносы с саке, горячим чаем и угощениями. Их взгляды скользят по мужчинам мягко, но цепко. Чонгук даже не смотрит в их сторону. Ему не интересно. Голова забита проблемами насущными. Грядёт война.  Гейши всего лишь красивые ширмы — на деле такие же падшие женщины, как и куртизанки, только обёрнутые в культуру, в музыку, в искусство слов. Он должен видеть в них что-то утончённое, но видит слабость, продажность и вечное угождение чужим прихотям.  Альфа откинулся назад, не скрывая скуки. Пока перед ним не присела та, что он узнал с первого взгляда. Не молодая. Но грациозная, будто и не старела вовсе. Её возраст не выдает ни одна черта — лицо тщательно припудрено, глаза с прежним лисьим прищуром. И всё же Чонгук чувствует, что перед ним женщина, которую он когда-то видел в другом свете: не как искусную гейшу, а как ту, что продала своё достоинство.  Мацумото. Память, давно пыльная, внезапно открывается: запястье, тоньше ветки сакуры; карпы в воде; смех мальчика, что разливался над прудом, как солнечные лучи. Тэхён. Он почти не думал о нём. Почти. Может, в первые месяцы обучения, когда по ночам мерещились знакомые черты. Но потом исчезло. Всё стерлось. Удар за ударом по тренировочным мечам, крики наставников, первые настоящие схватки. Это вытеснило всё. До этого момента. — Сёгун-сама, — голос гейши мягкий, как бархат, — это честь, впервые разделить с вами этот вечер.  Он вспоминает, как тот мальчик смотрел на него, когда дарил еду. Как смеялся, когда говорил про несъедобных карпов. Как держал в руках лотос, как будто это было сердце самого мира. Как трогательно прощался, провожая альфу взглядом.  Что же с ним сейчас? Где он? Как сложилась его судьба? Счастлив ли он? Мацумото на такой холодный молчаливый ответ лишь мягко улыбается, приподнимаясь с колен. Женщина лёгкой поступью возвращается в центр зала, где склоняет голову в поклоне, привлекая к себе внимание.  — Я принесла новости, — она улыбается. — Сегодня… особенный вечер. Сегодня состоится дебют новой гейши. Главы южных кланов оживляются, переглядываются, кто-то даже мягко усмехается с явным восторгом и предвкушением. Старики забыли о проблеме, стоило только поманить новым мясом. — Это будет… — она делает театральную паузу, — омега-мальчик. — Мальчик? — Шепчет кто-то из старейшин, и тут же следует одобрительный гул. Она кивает. Сияет. Горда, как будто говорит о собственном произведении искусства. Слова падают в комнату, как капли яда в воду. Все ахают. Все улыбаются. Кроме него. Чонгук моргает. Медленно. Веки словно налиты свинцом. Ему бы не хотелось думать об этом, но второго такого во всём Киото не сыскать.  Он один здесь понимает цену этому объявлению. А цена проста — сломанная судьба.  Она его не уберегла. Не защитила, как мать должна защищать своих детей. Наоборот, отправила на тот путь, что прошла сама. Зная, каково это. Зная, что именно будет ждать её ребёнка. Так выглядит лицо матери, что продала сына под видом искусства и традиции. Чонгуку кажется, что чай горчит. Хотя он всегда был терпким. Он подносит чашу к губам — и не пьёт. Комната замирает, когда занавес приподнимается. Тонкая фигура выходит на середину зала — шаги бесшумные, будто ступает по воде. Кимоно переливается при свете фонарей: багровый, как кровь под закатом. На лице маска. Белая, гладкая, скрывающая черты. Но не тело. Не осанку. Не то хрупкое, напряжённое достоинство, что не сыграть, только выстрадать. Он двигается. Исчезают разговоры и обсуждения. Остаётся только тишина, густая, как глина. Танец начинается с едва уловимого поклона, затем следуют движения, отточенные, как клинок. Руки тянутся к небу, изгибаются, будто ловят лепестки сакуры. Чонгук не отрывает взгляда. Он не может. Лицо скрыто белой краской, но знает — это он. Тот мальчик. Тэхён. Тот, чья доброта осталась в нём, будто единственное хорошее, что с ним происходило за всю жизнь. Все вокруг улыбаются. Кто-то шепчет «изящно». Кто-то «мастерски». Но Чонгук слышит лишь стук крови в ушах. Танец заканчивается на коленях. Мацумото уже рядом. Она не глядит на омегу. Только на Сёгуна. Женщина заметила его внимательный взгляд и хмыкнула, будто и так знала, как всё сложится.  — Он достоин вашего внимания, Сёгун-сама, — говорит она и тонко улыбается, подавая знак. Тэхён, медленно, как в трансе, поднимается. Подходит. Присаживается рядом с ним, как было велено. Чонгук поворачивает голову. Он зачарован.  — Твоё имя? — Акио, Сёгун-сама. — Настоящее имя, — твёрдо в ответ. Тот замер. Плечи, прежде расслабленные в воспитанной покорности, чуть дрогнули. — Мы не имеем права говорить его, — шепчет омега, почти извиняясь. — Таков обычай… Сёгун хмурит брови, но больше ничего не спрашивает. Его не касается чужое горе.  Карты разложены на низком столе, гейши склоняются над ними, подливая саке и принося блюда: тарелки с маринованным дайконом, сладкие бобы, рис. Альфы обсуждают маршруты, союзников, риски. Сёгун иногда кивает, иногда даёт распоряжения. Но всё чаще взгляд его скользит вбок, к тому, кто сидит тихо, с прямой спиной, будто вся эта игра в искусство его не касается. А может, и правда не касается. Чонгук в этом разбираться не будет. Он не тот юнец, что был раньше. Сейчас у него на это нет времени.  К полуночи разговоры иссякают. Один за другим мужчины поднимаются, склоняются в поклонах, прощаются. На выходе их ждёт Мацумото. Она подаёт каждому маленькую шкатулку из лакированного дерева. Внутри — рисовый пирожок, завернутый в ткань с вышитым символом её дома. Это знак. Объявление. Торги скоро начнутся. Сигнал для богатых покровителей: готовьте кошельки, если хотите получить этот лакомый кусочек. Чужая девственность маячит перед глазами любителей молоденького, никем не тронутого тела. Сёгун за это время повидал многое, что впитывалось в память, как величайшее разочарование в его жизни. Его нельзя было ничем удивить. По крайней мере, он так думал.  Но вот перед ним картина того, как мать продаёт своего собственного ребёнка, пока он же стоит рядом и наблюдает за всем этим из-под опущенных ресниц.  Чонгук к своему удивлению принимает шкатулку с поджатыми губами. Пальцы его лежат на крышке, как на рукояти меча. Он не открывает её. И не благодарит. Просто берёт и уходит прочь. Перед этим ненадолго окинув юного омегу взглядом. Он не собирался в этом разбираться. Не собирался? Тогда зачем принял шкатулку?