Красный лотос

— Боже мой, как с тобой сложно, — пыхтит Мацумото, склонившись к его обнажённым плечам и натирая кожу эфирным маслом из цветов юдзу, чтобы скрыть природный запах. Ладони опытные, без лишней нежности, чуть грубые. — Когда я была молодой, всегда послушно выполняла приказы старших. Ни звука. Ни вздоха. Только кивала и улыбалась.  Юный омега, покорно сидевший на месте, пока старшая возилась над ним, грустно вздыхает. Он лишь чуть склоняет голову не в знак согласия, а чтобы той было удобнее коснуться шеи. — Тебе повезло, — продолжает она, голос лёгкий, будто между делом. — Ты красив. У тебя тонкие запястья. Прямая спина и чистая белая кожа. Молчишь благородно. Даже в гневе выглядишь благочестиво. Она усмехается, но в этом смехе нет тепла. — Когда-нибудь ты будешь благодарить меня, — подаёт кимоно. Багровое, тяжёлое, с золотой вышивкой, танцующей при свете фонарей. На подоле журавли и клёны, символы долголетия и перемен. — Подними руки, — командует.  Он подчиняется молча.  Она не мать. Она — старшая гейша. Наставница и хозяйка. Та, кто решает, кто ты и кому принадлежишь. — Не дыши, — шепчет, затягивая пояс. Шёлк сжимает грудь, не давая сделать глубокий вдох. — Сегодня особенный вечер. Среди гостей будет сам Сёгун. Твоя задача — понравиться ему. Настолько, чтобы он пожелал оставить за тебя целое состояние. Представь только: твое имя будут шептать в каждом квартале, в каждом чайном доме, если он выберет тебя, — не дожидается никакой реакции. — Поверь мне, это самый лучший исход. Он молод и хорош собой. Его уважает сам император и его приближённые. Это лучше, чем какой-нибудь старый, пузатый торговец. Омега сжимает руки в кулаки под широкими рукавами. — Не хочу быть легендой на чужих устах. Хочу быть собой. Не товаром, не украшением, — голос звучит громче, чем позволено. — Какая честь — продаться как особенно сочный кусок мяса, да подороже. Мацумото оборачивается к нему медленно, её глаза становятся холодными, как зимний ветер. — Слова выбирай, — холодно говорит она. — Ты не на улице, где можно плеваться злобой. Ты в доме, где за молчание платят золотом, — хмыкает. — Быть собой привилегия тех, кто уже заплатил цену. Твоя ещё не названа. Она дотягивает пояс, туже, чем надо, и разворачивается, уходя прочь. Он остаётся стоять в полумраке, с пылающими щеками и грудью, стянутой шёлком. Комната, в которую вошёл омега полна. Кто-то пьёт, кто-то обсуждает политические интриги, кто-то с ленивым интересом следит за его шагами. Глаза, десятки глаз — липкие, тягучие, чужие, пытающиеся стянуть с него ткань одним взглядом. Все они оценивают. Взвешивают. Присваивают. Он опускает взгляд, как учили. Медленно кланяется. Но его замечает сразу. Альфа. Молодой. В самом центре зала, где сидят важнейшие. Тот не смотрит с похотью, тот смотрит с любопытством и каким-то… раздражением? Будто перед ним назойливая муха.  Так не должно быть. Танец начинается по знаку Мацумото. Он делает шаг — затем ещё один. И танцует. Не для них. Не ради себя. А потому что так нужно. И, пока для Мацумото на кону стоит его тело, то для самого омеги эта ставка выше жизни. На кону его душа. Когда танец завершается, он едва дышит. Мать рядом. Лицо её безупречно, улыбка отточена. — Он достоин вашего внимания, Сёгун-сама, — мягко говорит она, делая лёгкий жест рукой. И Тэхён подчиняется. Подходит к нему. Присаживается рядом, как кукла, выставленная на витрину. Сёгун поворачивает голову. Глаза его тёмные, глубже ночного неба. — Твоё имя? — Акио, Сёгун-сама, — отвечает автоматически. Привычно. — Настоящее имя, — глухо, но с нажимом. Тэхён едва слышно втягивает воздух. Он не должен.  — Мы не имеем права говорить его, — шепчет дрожащим голосом. — Таков обычай… Чувствуется, что тому такой ответ не понравился. Но… всё же Сёгун не отводит взгляда. И весь вечер чужие глаза постоянно ищут его. Он оборачивается, жадно рассматривает, после чего вновь отворачивается, но не проходит и минуты, как всё вновь повторяется. Омега это чувствует. Он прячется в общих поклонах, в сдержанных улыбках. Но взгляд всё равно настигнет. В зале, в зеркале лакированной ширмы, в отражении чаши с сакэ. Везде.  Тэхёну становится тяжело дышать. Возможно, это и вправду наилучший исход. Перед ним молодой альфа. Он красив, не противен, не кидает в омегу гадости. Не трогает и не пристаёт. Лучше уж так, чем кто-либо другой из этого зала.  После ужина Мацумото, сияя, ведёт его за собой. В руках у неё — лаковые шкатулки. Каждая с аккуратным рисовым пирожком внутри. Она вручает одну за другой, склоняясь, одаривая безупречной вежливостью. Тэхён стоит рядом. Не как сын. Как вещь, которую продают. Последним выходит Сёгун. Мацумото подаёт ему шкатулку обеими руками, низко кланяясь. А он, не глядя на неё, берёт её и снова смотрит на Тэхёна. Молча. Сердце ёкает. Кожа под шёлком покрывается мурашками.  У этого мужчины сильная аура, подавляющий запах ветивера с примесью мускуса, прожигающий взгляд, которому хочешь не хочешь, но подчиняешься. Высокий рост и крупное тело.  Даже альфы не рискнули бы ему перечить, что уж говорить про омегу.  Тэхён по сравнению с ним тростинка. Маленький, хрупкий, со сломанной судьбой и просто невероятно большим недоверием к людям. Если тот захочет его сломить, разложить под собой, чтобы вкусить юное тело, тот сопротивляться не сможет.  — Видишь? Ты ему понравился. Теперь остаётся только надеяться, что всё пойдёт так, как мы и задумали, — довольно заключает мать. В голове омеги звенит мысль: а если нет? Он идёт за Мацумото по пустому коридору, освещённому тусклыми фонарями. Ноги едва касаются пола. Где-то позади остался зал с пёстрыми голосами, запахами еды и вина, с тяжестью чужих желаний. С каждым ударом сердца страх захватывает всё крепче. Не перед телом — тело привыкло. Перед тем, что придётся стать чем-то для кого-то. Не собой. Никогда собой. Мацумото останавливается, бросая короткий взгляд через плечо. — Приведи себя в порядок, — коротко говорит она. — У тебя есть время до завтрашнего вечера.  И исчезает за ширмой, оставляя его одного. Он медленно походит к зеркалу.  На него смотрит красивое, слишком правильное лицо. Прямая линия носа. Чуть раскосые, огромные глаза. Губы — мягкие, пухлые. Всё в нём словно создано для того, чтобы вызывать восхищение. Желание. Но не любовь. Тэхён чуть прикрывает глаза. Он вспоминает, как когда-то мечтал. О доме, где его любят просто за то, что он есть. Где можно смеяться громко, не боясь наказания. Где можно просыпаться утром без страха, что сегодня снова придётся отдать часть себя, чтобы выжить. Смешная мечта. Слишком дорогая для тех, кто родился, чтобы быть вещью. Он открывает глаза. Смотрит на своё отражение и вдруг видит в нём не покорного ученика, не послушную игрушку, а самого себя. — Я всё ещё здесь. Тихо. Едва слышно. 

⛩️⛩️⛩️

— Докладывайте, — коротко бросил Чонгук, не оборачиваясь, вглядываясь в тёмные полосы на горизонте, где ещё недавно кипел бой. За его спиной тяжело дышал старший воин, запах крови, пота и железа витал в воздухе. — Северяне отступили, мой господин, — с запозданием ответил тот, вытирая запекшуюся кровь с лица. — Мы удержали их. Потери… не велики. Чонгук кивнул почти незаметно, не оборачиваясь. — Подсчитаем позже. Ветер поднял плащ на его плечах. Сквозь густой запах гари Чонгук всё ещё чувствовал на языке металлический привкус крови — ненавистный, неизбежный. Его взгляд скользил по полю. Смешанные в грязи тела. Разорванные души. Среди трупов был мальчишка. Совсем юный, с мёртвыми глазами и крошечной, сломанной катаной в руке. Его губы были чуть приоткрыты, как будто он хотел сказать что-то, но не успел. Сёгун медленно подошёл и, опустившись на колено не гнушаясь грязи и крови, аккуратно прикрыл глаза павшему.  Победа над северными кланами далась с трудом — остывшая земля, залитая кровью, гора трупов с безжизненными глазами. Чонгук стоял на вершине холма, наблюдая, как отряды отступают. Ему бы сейчас спуститься вниз, разделить радость выживших, отдохнуть среди своих. Но сердце никак не успокаивается.  Он не собирался. Старался не думать об этом.  Но сдался. Когда он ступил за порог дома гейш торги почти завершались. Шёл шёпот, в воздухе стоял запах лака, пудры и благовоний. Чужие лица оборачивались, смотрели с любопытством и страхом. Уставший, не успевший снять снаряжение, в запахе битвы. Мацумото сразу его заметила. Она обернулась, как будто ожидала его. Её поклон был чуть ниже, чем другим. Она не выдала ни тени волнения, когда он молча сел, указав, что участвует. — Сам Сёгун… — шёпот пронёсся по залу. — После боя. Прямо в доспехах. Что он здесь делает? Цена росла. Один за другим отваливались — сановники, богачи, торговцы. Но он молчал. Смотрел. Ждал. А потом, будто отмахнувшись, назвал сумму — такую, что даже воздух в зале на секунду замер. — Продано, — голос гейши был ровным, пока в глазах промелькнула тень триумфа. Все зашептались. Сам Сёгун захотел этого омегу. Отдал такую сумму, что ни у кого не осталось сомнений — гейко станет знаменитым и переплюнет свою мать.  Комната, в которую его провели, была полутёмной. Никаких излишеств, только тонкий свет фонаря за шёлковой ширмой. В центре сидел омега. Маленький, хрупкий. Тот, кого только что купили. И тот, кто явно не знал, кто именно стал его новым владельцем. Как только перегородка сдвинулась, он вздрогнул. В глазах читался страх. Ожидание худшего. Чонгук не двинулся. Только тихо сказал: — Ты боишься. Тэхён вздрогнул, но не проронил ни слова. Альфа вдохнул глубже. Лотос. Нежный, холодный и немного горьковатый сразу забрался в самые лёгкие. Это не запах масел, это — запах омеги. Природный. Истинный.  Какая ирония. Когда-то его первым подарком для крохи стал именно цветок лотоса. Красного, как кровь. Он подошёл ближе, не касаясь, просто заглянул в глаза. — У тебя красивый запах, — мягко произнёс. — Не бойся. Я не для этого пришёл. Омега смотрел на него с недоверием. Мацумото строго предупреждала: «Если он захочет тебя — молчи. Если скажет раздеться — подчинись. Если тронет — не вздумай дрожать». — А для чего? Альфа устало выдохнул и отвернулся. Он прошёл к стене, опёрся ладонью на холодное дерево и, не оборачиваясь, произнёс глухо: — Помоги снять доспехи. Я… только с поля боя. Руки не слушаются. Тэхён вздрогнул от неожиданности, но, не задавая вопросов, медленно, словно проверяя ловушку, поднялся на ноги. Его пальцы, тонкие и немного дрожащие, коснулись металлической пряжки. Стараясь не шуметь, он стал осторожно расстёгивать, освобождая альфу от тяжести, замечая неглубокие порезы на правом плече. — Я не причиню тебе вреда, — вдруг тихо сказал Сёгун. — Просто… хочу немного тишины. И, если позволишь… покоя. Тэхён не ответил. Просто снял с него последнюю часть, отступил на шаг и склонил голову. А затем, словно забыв, что его учили не проявлять инициативу, осторожно подал ему кимоно, лежавшее на ширме. Простое, из мягкой ткани. Альфа, дабы не смущать омегу, переоделся за ширмой, пока тот подготавливал спальное место. А как вышел тут же лёг.  — Никому не говори о том, что этой ночью между нами ничего не было, — предупреждает, — второй раз такую сумму у меня рука не поднимется отдать, — он улыбается, пытаясь разрядить обстановку.  Омега скромно улыбается в ответ, опустив взгляд. Он кивнул чуть заметно, подался ближе, на коленях, и мягко коснулся ворота альфы, отодвинув. Сходил за чистой тканью и спиртом, чтобы обработать рану, которую он заметил сразу. После, забыв о правилах, пальцами зацепился за тугую причёску, сразу же её распуская, чтобы Сёгун мог спокойно уснуть. Когда последняя прядь оказалась свободной, альфа внезапно перехватил его ладонь. Осторожно, с почтением. Горячие пальцы сжали запястье омеги и потянули на себя.  Он поднёс руку к губам и поцеловал её. Касание было едва ощутимым, больше жестом благодарности, чем чего-то большего. — Ты не обязан, — произнёс тихо, с хрипотцой. — Ложись спать рядом, я не трону. Тэхён смотрел на него немного растерянно. Он ждал другого. Всегда ждал другого. — Я до сих пор не понимаю для чего Вам это, но… — выдохнул, — спасибо… Он не должен был чувствовать облегчение. Но почувствовал. — Иногда, чтобы чему-то случиться, повод не нужен, — тихо ответил. — Ложись, Тэхён.  Его послушали. Он лёг, не сразу, медленно, будто проверяя — не обман ли это. Под утро омега, свернувшийся в уголке на футоне, умиротворённо спал. Чонгук ушёл молча. Не разбудил. Не прикоснулся. Лишь ещё раз взглянул и скрылся за перегородкой, оставив в комнате один только свой запах. Он больше не придёт. Долг закрыт. Он отплатил добром за добро, чтобы успокоить душу. Вот только успокоилась ли она? Он прошёл по коридору босыми шагами. Пол был тёплым от раннего солнца, а воздух пах древесной стружкой и слабым дымком. За раздвижной перегородкой раскинулся внутренний сад, маленький и аккуратный. На другом конце сада стояла Мацумото. Она словно ждала его — бесшумная, с опущенными руками. Её кимоно было цвета увядшей вишни, волосы тщательно уложены, взгляд прямой. Они не обменялись ни поклоном, ни словом. Только когда он проходил мимо, их взгляды пересеклись на один краткий миг. Та, наконец, склонилась в уважительном поклоне и противно улыбнулась.  Придушить бы её собственными руками.  Сандали хрустели по гравию, затихая с каждым шагом. Его тень исчезла за деревянными стенами, как исчезает солнце за горизонтом. В комнатке на другом конце окия омега всё ещё спал, уткнувшись в край футона. Его дыхание было ровным и безмятежным.