Красный лотос

На следующий день после отъезда Сёгуна, Тэхёна позвала к себе Мацумото. Женщина сидела в полутени, как всегда с ровной спиной и уверенным взглядом. В руках держала раскрытый свиток, красную ленту от которого неаккуратно отбросила в сторону.  — Хорошие новости, — начала она. — Тебя хочет видеть сам Сидзуко Сатору. Точнее, хочет видеть тебя в главной роли в его новой театральной постановке. Ты, наверняка, слышал о театре Сосэи, — откладывает бумагу и заглядывает в глаза. — Это великая честь.  Тэхён поднял голову и чуть нахмурился. Конечно, он слышал. Сосэи было местом, куда допускали лишь избранных. Он был мечтой. Храмом среди всех театров. Его постановки становились легендарными — их обсуждал весь город. Восхищался и восхвалял.  — Он выбрал тебя, — добавила Мацумото, поднимаясь с места. Можно было подумать, что она горда. Если не иметь знания: всё, что женщина хочет сделать — будет ради выгоды. — Не знаю, как именно до него дошла твоя слава, но это нам только на руку. Главная роль. Я стану самой великой хозяйкой. А ты откроешь путь другим воспитанницам. — Главная? — омега, наконец, понял о чём ему говорят. — Гейко влюблённый в самурая. Трагедия. Очень в духе времени. Ты справишься, — она не спрашивала мнения, а утверждала. — Ты не рад? — Я… не ожидал, — честно признался. — Ожидать будешь, когда я тебе скажу, — ставит на место. — Ты — лицо моего окия. Это наш шанс. Нужно им воспользоваться. И мы воспользуемся, чтобы… Она осеклась, как будто вспомнив, о чём-то важном. Тэхён резко поднял глаза, но Мацумото уже повернулась к нему спиной. — Завтра утром отправишься на первую репетицию. Не подведи меня, — бросила, уже на выходе. — И надень то голубое кимоно. Ты в нём как весна в цвету. Пускай они сразу поймут с кем имеют дело. Так с кем же?  С красивой оболочкой? С маской, идеально вылепленной под чужие вкусы и желания? С голосом, выучившимся звучать как нужно? С телом, которое умело двигаться по чьей-то команде, с душой, которую давно научили молчать? Достаточно грозно. Утро следующего дня встретило Тэхёна лёгким туманом. Солнце скрылось за серыми тучами, из-за чего воздух ещё не успел прогреться. Он неспешно оделся. Выбрал голубое кимоно с вышивкой сакуры на рукавах. И вышел из дома вместе со слугой, что должен был его проводить. В переулках было ещё прохладно, и Тэхён, кутаясь в рукава, шёл почти молча. Вскоре за углом показалось старинное здание театра: крыша из потемневшей черепицы, длинный фасад, за которым уже слышались глухие звуки барабанов и слаженные крики репетирующих. Его провели через боковой вход, вглубь закулисья, где пахло рисовой пудрой, влажным деревом и свечами. В конце узкого коридора, у раскрытых створок, стоял человек. Высокий, сухощавый, в простом чёрном хаори. Его почтенный возраст отражался в грустных глазах и седых волосах.  — А ты должно быть Акио, — проговорил старик, повернувшись и оглядев омегу.  Замолчал. Он подошёл ближе, медленно, с достоинством. Протянул руку, будто собирался коснуться лица, но передумал и лишь сжал запястье омеги своими длинными, костлявыми пальцами. — Слухи… — начал он, хрипло. — Слухи не справедливы. Они лгут. Даже в самых хвалебных, распущенных рассказах не передана и малая часть того, как ты выглядишь на самом деле. Ты — зрелище. Образ. То, что мне нужно. Он отпустил запястье, отступил. — Это великая честь для меня, господин Сатору. Постановщик повернулся и начал медленно шагать вдоль сцены, будто сам раскладывая перед собой пьесу. — Твоя роль — не простая. Ты — гейко по имени Касуми. Его жизнь — это ожидание. Он влюбляется в странствующего самурая, который приходит в его город всего на одну весну. Их связывает короткий, но страстный роман, наполненный надеждами. Он обещает вернуться. Но не возвращается. Он обернулся к Тэхёну. — Через год он узнаёт, что тот погиб в битве, которую пытался выиграть ради мира. В финальной сцене Касуми приходит к храму, где на алтаре стоит его меч. Он исполняет танец прощания. Ни слова — только движение. Тишина. А в конце плач. Театр оказался величественным, с парчовыми шторами, высокими потолками и зеркалами, в которых Тэхён впервые увидел себя целиком — в образе, которого ещё вчера не существовало.  Следующие три дня прошли в постоянных репетициях. Актёры приняли его, на удивление, радушно. Его партнёром стал взрослый бета с голосом бархатным и уверенным. Он играл самурая. Взгляд у него был тяжёлый, слишком пристальный, но, как только тот выходил из роли, всё тут же рассеивалось.  Среди труппы нашлась одна омега, почти ровесница Тэхёна — тонкая, гибкая, с живым, открытым лицом и звонким смехом. Звали её Рэй. Она играла младшую ученицу, без слов, лишь с парой коротких сцен, но всегда была на репетициях, внимательно следила за процессом, помогала переодеваться, поправляла парики и кимоно другим актёрам. Тэхёна она сразу стала окружать тихим, искренним вниманием — не навязчивым, а каким-то по-домашнему тёплым. — Ты не боишься сцены? — как-то спросила она во время короткого перерыва, когда они сидели у бокового входа, грея руки над чашками горячего саке. — Боюсь, — честно признался Тэхён. — Но больше боюсь разочаровать. — Тогда у тебя получится, — уверенно кивнула Рэй. — Такие, как ты, всегда заставляют людей верить. Они начали обедать вместе, обсуждать роли, костюмы, иногда даже говорить о прошлом. Тэхён впервые почувствовал себя частью чего-то большего, чем просто жизни в окия. Репетиции изматывали, но давали странное, трепетное чувство нужности. В роли Касуми он находил ту грусть, которую давно прятал — и ту любовь, которую даже не знал, как называть. На третий вечер он вернулся домой поздно. В коридорах было тихо, даже Мацумото не вышла его встречать. Он подошёл к покоям. Сердце отчего-то забилось чаще. Но комната оказалась пуста. Ни света, ни запаха его кожи, ни звука шагов. Он не приехал.  Хотя обещал. Ждал до полуночи. На следующий день всё повторилось. И ещё день. Он ловил каждый скрип половиц, каждый шорох, как будто чувствовал — вот, вот он войдёт. Но никто не входил. На утро шестого дня все в театре уже готовились к премьере. По всему городу были развешаны плакаты, а места раскупались с невероятной скоростью. Всё в театре напоминало живой организм: глухо гремели барабаны, костюмеры бегали взволнованные, кто-то срывался на крик, кто-то хохотал от усталости. Тэхён играл, как дышал. С каждым движением, с каждым взглядом становился Касуми — тихим, нежным, ожидающим. В последней сцене, когда он выходил на сцену один, к храму, где стоял меч умершего самурая, даже у костюмеров в тени сцены замирали руки. Вся сцена молчала. Только шелест рукавов, плавность его шага и лёгкий звон браслета, который по сценарию принадлежал погибшему возлюбленному. Сатору ни разу не перебил его. Не окликнул. Не поправил. Только стоял в глубине зала, как всегда, сложив руки за спиной, молчаливо глядя. Когда всё закончилось, он вышел вперёд. Повернул лицо к сцене. Медленно поднялся по ступеням. — Все свободны, — бросил он, не повышая голоса. Но это было достаточно. Все, кто был на сцене, разошлись без лишних слов. Тэхён остался один, тяжело дыша, не до конца отпуская роль. Внутри всё дрожало. Но не от страха. Постановщик подошёл и остановился в нескольких шагах. — Завтра ты не будешь Акио, — сказал он, смотря прямо в глаза. — Ты выйдешь и станешь той самой душой, которую потеряли. Не гейко. Не омегой. Не человеком даже. Образом. Он медленно выдохнул, и, впервые за всё время, коснулся его плеча — бережно, будто благословляя. — Плачь по-настоящему. Даже если никто этого не заметит. Потому что сцена, — на секунду опустил взгляд, — она всегда знает, когда ты врёшь. Он молча ушёл, оставив Тэхёна в полумраке. Окия встретил его тишиной. Уставший до ломоты в пояснице, омега направился в свои покои. Открыв сёдзи он застыл. Померещился чужой запах. А потом — голос: — Ты выглядишь иначе. Сердце замерло. Он медленно обернулся. Чонгук стоял в проходе, как будто просто вошёл с прогулки, а не исчез на долгое время. Взгляд — тяжёлый, тёмный. Но в нём не было холода. Был интерес. — Господин… Вы вернулись. — Вернулся. Прости, я не сдержал обещание, — делает шаг вперёд. — Северные кланы никак не успокоятся. Пришлось казнить много людей. Омега не удержался. Поднялся слишком быстро, подбежал и, не сказав ни слова, крепко обнял его, с шумным выдохом, как будто только в этот момент разрешил себе чувствовать. — Я скучал, — прошептал он, спрятав лицо в его груди. — Сильно. Альфа удивлённо выдохнул, но в ответ всё же прижал ближе.  — И я, — шепчет в макушку. — Каждый день о тебе думал. — Завтра... премьера. В театре Сосэи. Я играю главную роль. Альфа чуть приподнял бровь. Словно бы не ожидал. Или… не одобрял. — Что за главная роль такая? Омега отклонился и заглянул в глаза.  — Гейко, что влюблён в самурая, которому суждено умереть на поле боя.  — Значит и партнёр у тебя должен быть? — Ревностно уточняет. — Альфа? Омега мотает головой.  — Бета. Все актёры замечательные, они с добротой приняли меня в свои ряды.  Замолкает, будто внутри взвешивает все за и против.  — Я хочу, чтобы Вы пришли, — вдруг говорит Тэхён, не отводя взгляда. — Хочу, чтобы Вы увидели. Чонгук молчит. Смотрит внимательно, долго. Потом кивает — коротко, сдержанно. — Хорошо. Я приду. И эти три слова будто зажигают что-то внутри. Тэхён впервые улыбается за все прошедшие дни по-настоящему. Он делает шаг назад, чуть виновато потупившись. — Я… умоюсь. И переоденусь. — Я буду ждать тебя. Когда он возвращается, Чонгук уже лежит. На боку, полулежа, облокотившись на локоть. Глаза полуприкрыты. Он тоже устал. Тэхён медлит. Потом медленно подходит и ложится рядом, лицом к нему. Близко. Почти вплотную. — Ты пахнешь по-другому, — шепчет Чонгук. — Как будто стал собой. — Наверное… впервые, — честно отвечает он. — Я по-настоящему рад. Мне это нравится. Я имею ввиду, мне нравится быть на сцене, быть частью чего-то важного. Если бы не…— он замолкает. — Если бы не мои обстоятельства, я бы хотел быть в театре. Будто в нём я нашёл себя. Чонгук наклоняется. Не торопливо, давая Тэхёну время отстраниться. Но он не отстраняется. Их губы встречаются в полутьме — мягко, почти бесшумно. Не с жадностью. С осторожной, бережной уверенностью. Тэхён прижимается чуть ближе. Сжимает пальцами ткань на его плече. Закрывает глаза. Поцелуй длится недолго, но после него воздух будто становится другим. Теплее. Тише. Они лежат, не говоря ни слова. Просто касаясь друг друга и невесомо целуя. Оба уставшие. Сон подкрадывается быстро. 

⛩️⛩️⛩️

Он пришёл. Вся публика ахнула, когда на балконе появился человек в чёрно-золотом хакама. Его лицо оставалось непроницаемым. Все взгляды то и дело бросались вверх. Кто-то шептал: «Это из-за него...» и сжимал вееры от волнения. По городу и так ходят слухи. Мол, Сёгун влюблён. Спектакль начался. Сначала всё шло по отработанному сценарию. Реплики, движения, сцены, где Касуми впервые видит самурая — и взгляд Тэхёна был таким настоящим, что в зале замирали даже самые бесчувственные. А потом наступила финальная сцена. Храм. Сцена пуста. Лишь меч на алтаре, тёплый свет фонарей и медленно приближающийся Касуми — бледный, тонкий, словно сама любовь пришла прощаться. Музыка едва звучит. Он исполняет танец. Каждое движение — как строчка из несказанного письма. Он поднимает руки, будто касается лица того, кого уже нет. Опускает, будто прощается. И вот, в последнем жесте, падает на колени перед мечом. Лицо заливают слёзы — настоящие. Не актёрские. Не выученные. Настоящие. Как будто всё, что было надеждой, умерло в этом судорожном выдохе. И в зале ни звука. Ни шороха, ни кашля, ни вздоха. Даже веера не шелестят. Все замирают. И лишь когда он, склонившись над алтарём, медленно поднимает голову, зал будто просыпается. Сначала тихий вздох. А потом шквал. Аплодисменты. Громкие, оглушающие.  Сидзуко Сатору выходит на сцену, чтобы поклониться вместе с труппой. Он встаёт рядом с Тэхёном и не говорит ни слова. Только берёт его за руку и поднимает её вверх, чтобы потом низко поклониться залу.  Занавес закрывается.  Актёры ликуют. Все обнимаются, смеются.  Его похищают сразу.   За руку ведут на выход, не обращая внимания на остальных. — Это было... потрясающе, — голос Сёгуна искрит восторгом. — Спасибо, что пришли, — в ответ тихо, шёпотом. Ночной Киото. Двое идут молча, не спеша, под звон фонарей и журчание воды. Улицы почти опустели и только редкие прохожие, да шум голосов из отдалённых таверн. Воздух прохладный, но не холодный. Он пахнет летом, цветущей ипомеей и сладкой выпечкой.  Тэхён шёл чуть впереди, кутая руки в рукава. Сёгун сзади, охранял. Они вышли к старому каналу. Здесь не было фонарей, только луна отражалась в воде, превращая её в серебро. Каменные перила обрамляли берег, а поодаль, среди тёмных листьев, цвели лотосы. — Стойте… — Тэхён замер. Его пальцы коснулись Сёгуна за запястье, останавливая. — Вот он… — шепнул. — Красный. Между обычными, бледными цветами — будто кровь на снегу, рос один-единственный алый лотос. Воспоминания накрывают с головой. — Знаете… — начал он, не отрывая взгляда от воды. — Мне было семь. Один мальчик подарил мне такой, за то, что я делился с ним едой. Я его засушил и сохранил. Приятное детское воспоминание. Он был таким смешным, много умничал и мало молчал. Но мне было хорошо. Я любил его слушать, ведь его рассказы — единственное интересное, что у меня происходило.  Сёгун стоял рядом, слушая, не перебивая. Тэхён говорил негромко, почти как себе: — Я часто думал о нём. О том, как сложилась его судьба. Всё ли хорошо? Но представляете, даже имени его не запомнил. Чонгук медленно потянулся и положил ладонь на затылок омеги, опуская свою голову к его макушке. Он закрыл глаза, вдохнув его запах. — Знаю, — прошептал. А потом отстранился, сбросил сандалии и шагнул к пруду. Тэхён в растерянности наблюдал, как Сёгун заходит в прохладную воду, медленно, величественно. Как склоняется и срывает цветок. Он разворачивается и подходит обратно. — Ведь этим мальчиком был я, — сказал тихо, протягивая цветок в чужие руки. Тэхён не сразу осознал смысл. Смотрел на него, на цветок, на воду за спиной и вдруг, медленно, понял. Его глаза расширились, дрогнули. — Это были Вы?.. — Я узнал тебя сразу. Как только впервые увидел.  — И не сказали? — Я растерялся. А ты даже имени моего не спросил, хотя, сейчас понимаю, что это и не помогло бы.  — Так нельзя же, — омега возмущается. — И Вы бы назвали мне своё настоящее имя? — Тебе назвал бы.  — В качестве исключения? — Ты — сплошное исключение, — выдыхает в ответ.  — Тогда скажите же.  Сёгун слегка улыбнулся. — Чонгук. Моё имя Чонгук. А вот твоё имя я помню, Тэхён. Омега, сжимая в руках красный лотос, вскинул на него взгляд, в котором за одно мгновение промелькнули удивление, радость и вдруг пронзительное понимание.  — Точно… — выдохнул он, прикрывая губы пальцами. — Но я бы ни за что вас не узнал. Вы только посмотрите, как выросли, как возмужали… Он замолчал, всматриваясь в лицо перед собой. Как будто искал в нём того самого мальчика. Улыбнулся, немного смущённо, с тем робким светом, который давно не позволял себе чувствовать. В груди всё защемило. Он вновь опустил взгляд на цветок. — Значит, не зря я его тогда сохранил. — Не зря. Чонгук протянул руку. Без слов. И Тэхён вложил свою в его ладонь, как будто делал это всегда. Шли медленно, не спеша, держась за руки. Киото спал, город больше не смотрел — и потому никому не было дела до них. На горизонте показался окия с пристроенным чайным домом. До него они дошли молча.  И только на входе Тэхён неожиданно подал голос: — Как… как Вам удалось стать Сёгуном? Вы же были… — Сыном бедного рыбака? — Заканчивает. — Мне было шестнадцать. Я тогда уже был лучшим из бойцов. Не самым сильным, но самым упрямым. Тогда-то я и познакомился с будущим императором. Его сослали, чтобы воспитать характер. Он был надменен. А я не поклонился так, как ему бы хотелось. Тэхён слушал, не перебивая. Его пальцы крепче сжались на ладони Чонгука. — Дрались мы часто. Он пытался что-то доказать — не мне, а себе. Но стычки всегда заканчивались молчаливым отдыхом бок об бок. Я не умел быть лестным, а он не любил лесть. Нам подошло, — улыбается. — После неожиданной смерти правящего императора на него хотели напасть люди севера, я не допустил этого. И, как видишь, он об этом не забыл. Замолвил обо мне словечко. Поставил на должность почётного воина, а уж там пришлось выбиваться самому.  — Вы, наверное, были ещё ребёнком… — Я и оставался ребёнком. Просто с мечом в руке и чужими судьбами на плечах. — Неужели вы никогда не сомневались? — Постоянно, — хрипло сказал Чонгук. — Но я умею быть честным. Это у меня с детства. Тэхён открыл дверь. Внутри было темно и спокойно, чай на столике остыл, в складках ширм затаилась тишина. — Проходите, — сказал он, не отпуская руки. — Я сделаю Вам чай. — Не надо, — тихо ответил Чонгук. — Только побудь рядом. Этого хватит. Они зашли. Дверь за ними закрылась.

⛩️⛩️⛩️

Утро началось с нежных прикосновений и томных поцелуев. Сёгун словно долгие годы терпел, теперь не мог насытиться: касался кожи губами. Дыхание горячее, ласки неторопливые, но настойчивые, будто хотел выучить наизусть каждый позволенный дюйм тела, к которому так долго не смел прикоснуться. Тэхён, сонный, растрёпанный, лишь мягко улыбался, запрокидывал голову, когда альфа целовал его в плечо, и закрывал глаза, упрятавшись в объятия. А потом осторожно потянулся за верхней накидкой.  — Куда собрался? — голос Чонгука прозвучал почти лениво, но рука легла крепко на талию, возвращая омегу обратно в тёплую западню. Тэхён мягко хихикнул, уткнувшись в его шею: — Хотел чай заварить… — Не надо. Останься, — шепчет Чонгук, а потом, ближе, почти касаясь губами уха: — Вечером хочу пригласить тебя к себе домой. Омега замирает, чувствуя, как по коже пробегает лёгкая дрожь. Потом прижимает щеку к чужому плечу, пряча улыбку: — Домой?.. А меня точно пустят? — Я Сёгун, — тихо усмехается Чонгук. — У меня спрашивать не будут. Тэхён смеётся — звонко, почти беззаботно, но взгляд прячет. Смущение всё равно пробивается сквозь улыбку. — Ну хорошо… — выдыхает он. — Только если не напугаюсь по дороге. — Не напугаешься. Они ещё немного полежали, не говоря ни слова. Просто дышали в унисон. А потом Чонгук поднялся. Вставал он медленно, нехотя. Натягивал хакама и рубашку. Прежде чем уйти, он подошёл к Тэхёну и опустился на край футона. — У меня будут дела, — сказал он спокойно. — Вернусь вечером и заберу тебя. Тэхён кивнул. Чонгук наклонился, провёл пальцами по щеке, по губам — и поцеловал. Не спешно.  — Жди. — Буду. Такое утро ему очень понравилось. Наблюдая за тем, как Сёгун его покидает, прощаться совсем не хотелось.  И что это значит? Они теперь… кто? Возлюбленные? Это даже звучит слишком сладко. Слишком невероятно.  Сначала Тэхён всё-таки позавтракал на кухне окия, где все ученицы тактично прятали взгляды, хотя по их лицам было ясно: они что-то знали. Он не стал расспрашивать, выяснять. С наслаждением доел небольшую порцию и отправился в свои покои. После обеда его позвали на чай — служанка, заметившая, что он сегодня особенно задумчив, принесла чашку с жасмином. Он поблагодарил и уселся в пустом зале для гостей, глядя, как пар поднимается над фарфором. Тихо. Внутри всё тоже стало тише. Потом долго выбирал, что надеть. Остановился на светлой юкате с синим шёлковым поясом, скромной, но очень красивой. Убрал лотос в коробку, куда когда-то положил засушенный цветок из детства. Теперь их было два. Один из прошлого. Второй из настоящего. И решил немного прогуляться, чтобы не сойти с ума от ожидания. Он накинул лёгкий плащ, затянул пояс и выскользнув через боковой ход, миновал внутренний дворик. Сначала просто бродил по улицам. За стенами окия начинался совсем другой Киото. Город дышал солнцем, воздух был мягким и сладким от пыльцы. У храмов висели ленточки с молитвами, у чайных домиков вырезанные шторы из бамбука. Золотистый свет струился между навесами. Когда он дошёл до рынка, там уже начиналась вечерняя суета. Слуги хозяйничали у фруктовых лотков, домохозяйки выбирали рыбу, дети с цветными леденцами наперевес бегали меж рядов. Тэхён не спешил, позволял себе вглядеться в каждую мелочь. Он задержался у лавки с резьбой и взгляд его упал на нэцкэ: крошечная рыбка кои из полированного дерева, будто настоящая. Маленькая, с грацией в изгибе тела. Он сразу подумал о Чонгуке. Протянул деньги, принял свёрток в руки, аккуратно убрал его в рукав. И пошёл дальше медленно, улыбаясь себе. У лавки с благовониями воздух был густой и сладкий от палочек с сандалом и кедром до тонких смолистых конусов. Чуть дальше он остановился у женщины, торгующей игрушками и мелкими куколками. Между расписных фигурок он заметил одну из фарфора — миниатюрную лису с красным бантом. Лиса смотрела озорно и будто насмешливо. Тэхён усмехнулся «в точности, как я в детстве», и всё-таки тоже купил. Заглянул к гончарам. На солнце блестела посуда, каждая чашка с тонкими трещинками глазури, как с сеткой времени. Одна пиала была украшена цветами сакуры, тонкая, почти невесомая. Тэхён провёл пальцем по краю и даже поднёс её к губам, будто проверяя, как будет лежать. Но оставил. Солнце клонится к закату, и он понял, что пора. Медленно повернул назад, возвращаясь тем же путём, через храмовые улочки, мимо уличных музыкантов, игравших на сямисэне. Так же незаметно метнулся через боковой вход, оказавшись в саду. Там и решил ждать.  Из чайного дома, что примыкал к окия с западной стороны, уже доносились громкие голоса. Кто-то пел фальшиво, но с душой, кто-то смеялся с надтреснутым гортанным хрипом. Пряный запах саке тянулся по воздуху вместе с шумом хлопающих вееров, плеска чаш и резких выкриков. Кто-то спорил о картах, кто-то о женщинах. Тэхён сидел в саду, свернув ноги под себя, чуть поводя плечами от вечернего холода. Он глядел на дорожку, ведущую к воротам, и думал. О том, что скажет, когда Сёгун вернётся. О том, будет ли держать себя спокойно, когда окажется рядом. Как посмотрит, как не сорвётся сразу и не кинется целовать. Хотелось остаться достойным, но было так трудно, когда внутри всё плавилось. Он чуть не вздрогнул, когда дверь, ведущая на улицу, с грохотом распахнулась. На крыльце, пошатываясь, появился мужчина. Альфа, широкий в плечах, с выпущенными из пояса рукавами и тусклым взглядом. Волосы его были распущены, на лице раздражение, будто он вышел справить нужду и вдруг заметил нечто неожиданное. — А это кто у нас тут? — прохрипел он, качнувшись вперёд. — Не верю своим глазам. Ты же из театра. Омега, да? Который плакал на сцене, как девка. Тэхён не ответил. Поднялся. Сделал шаг назад. — Погоди, — усмехнулся тот. — Чего спешишь? Давай поговорим. Я ведь не кусаю. Хотя могу,— он заулыбался, и зубы его блеснули жёлтым. — Идём. У меня вон там комнатка есть. Покажешь мне, как ты эти свои актёрские способности применяешь, а? — Уйдите, — тихо сказал Тэхён, но голос дрогнул. — Уйду, конечно, — и он шагнул ближе, из-за чего омегу накрыл зловонный запах алкоголя, — но после. А сейчас ты со мной. Не ломайся. Я хорошо заплачу твоей хозяйке. С тобой говорит почётный гость. Мацумото не будет против, если её куколку кто-то попробует на вкус. Он схватил его за руку. С силой. Тэхён попытался выдернуться. — Прошу, отпустите! — Да не ори ты, — зашипел альфа, потянул к себе, — я ласковый, ты узнаешь… Он пытался оттолкнуть его, но тот был сильнее. Затащил его ближе ко входу, почти в тень. — Помогите! — закричал Тэхён, — Пожалуйста! Кто-нибудь! — И вдруг, уже не в силах сдерживаться: — Чонгук! Он плакал. Беззвучно, отчаянно, не веря, что хоть кто-то услышит. Тело дрожало от страха и унижения. Мужчина сдавил запястье, почти втащил внутрь, потянулся руками к одеждам и сразу с силой дёрнул на себя. Послышался треск ткани, что от такого напора начала расходиться по швам. Это безысходно. Неправильно. Страшно. Изнасилуют. Его первый раз будет трагедией. В следующий миг воздух будто лопнул от ярости. Дверь распахнулась с такой силой, что дерево скрипнуло. Альфу отшвырнуло вбок, точно котёнка. Он упал навзничь, ударившись плечом о пол. Над ним стоял Чонгук. — Трогал его? — От него будто холодом обдало. Мужчина заскулил, пополз назад. — Я… я не знал! Я не знал, что он… Ваш! — Ты не знал, что он человек. Этого достаточно. Шум снаружи быстро собрал весь дом. В сад через открытую дверь вбежали несколько слуг, а следом за ними и сама Мацумото, в богато расшитом кимоно, с заспанным, но встревоженным лицом. Она остановилась на пороге, вскинув брови, увидев, как пьяный мужчина лежит у ног Сёгуна, дрожащий, униженный. — Что здесь происходит? — почти выкрикнула она. Но Чонгук не повернул к ней головы. Он вытащил меч. Лезвие вышло из ножен с чистым, металлическим звоном, будто пронзая сам воздух. Холодный свет упал на лицо альфы, который тут же заскулил, прикрываясь руками. — За попытку насилия — смерть. Я не из тех, кто даёт второй шанс. Он уже поднял руку, и Мацумото в ужасе отшатнулась. Слуги замерли, боясь шелохнуться. Но прежде, чем меч опустился, кто-то обнял его сзади. — Не нужно, — тихо попросил Тэхён. Он вцепился в него, прижавшись щекой к спине. Его пальцы дрожали, но он держался крепко, как будто спасал не чужого, а самого себя. — Не надо… пожалуйста, не нужно. Не ради него. Ради меня. Чонгук застыл. Меч дрожал в его руке. Секунда. Другая. Он медленно опустил лезвие. Зашёлся в дыхании. Потом с тихим звоном вернул меч в ножны. И только тогда обернулся. Не к Тэхёну, а к Мацумото. — Ты не можешь защитить омег в своём доме, — голос его был тих, но в нём звучал лёд. — В твоём доме омега кричал от страха, и никто не услышал. Если бы я не пришёл… — он сжал кулак, но обуздал ярость. Та виновато опустила голову вниз. Она побледнела, губы задрожали, но молча кивнула, в полупоклоне. — Уведите всех, — резко бросил он. — Немедленно. Слуги бросились исполнять приказ. Мужчину волоком утащили прочь, за ним выскользнула Мацумото, оставив комнату пустой. Тэхён стоял в углу, всё ещё дрожа. И в следующую секунду бросился к Чонгуку. Без слов, без вопросов, просто в его объятия. Сёгун поймал его, прижал крепко, одной рукой сжал затылок, а другой обвил за талию, словно пытаясь снова убедиться в том, что тот цел. Жив. Его. — Я здесь, — выдохнул он. — Всё. Больше никто не посмеет даже прикоснуться. Никогда. Тэхён молчал, пряча лицо у него в груди. Глотал слёзы. А Чонгук гладил его по спине, по волосам, шептал: — Я дурак, что оставил тебя. Тянул кота за хвост. Больше ни на минуту не уйду. Не отпущу. Ты пойдёшь со мной. Дом большой… слишком большой для одного. Сюда не вернёшься. Он чуть отстранился, поднял подбородок омеги пальцами, заглянул в глаза. — Ступай за меня. Будь не просто возлюбленным. Будь моей семьёй. Я тебя не отпущу. Ни за что. Тэхён смотрел на него в растерянности. Губы дрожали, как и голос, когда он наконец заговорил: — А… разве… так можно? — он сглотнул, не отводя взгляда. — Я ведь… гейко. Мы не можем… просто уйти. Чонгук тихо усмехнулся, наклонился ближе, лбом коснулся его лба. — Гейко действительно не может просто так покинуть окия, — сказал он мягко. — Только если выкупит себя… или выйдет замуж. Тэхён затаил дыхание. Сердце забилось слишком громко. — Вы хотите сказать… — Да, — просто ответил Чонгук. — Я устрою всё. Законно. И никто, слышишь, никто больше не посмеет прикасаться к тебе или говорить с тобой, как с товаром.  Он провёл рукой по щеке Тэхёна, бережно, будто тот сделан из стекла.  — Я заплачу за выкуп, если сейчас не хочешь идти за меня. Я подниму тебя на такой пьедестал, с которого никто не сможет тебя унизить. Тэхён слушал его, затаив дыхание, губы приоткрылись. — И Вы… правда хотите меня? Такого? — Я не хочу "такого", — твёрдо сказал Чонгук. — Я хочу тебя. Он улыбнулся. Оставил лёгкий поцелуй на тыльной стороне руки. — Но всё зависит от того хочешь ли этого ты. Тэхён смотрел на него долго. Лицо будто застыло — ни слёз, ни улыбки, только широко распахнутые глаза и тишина, в которой слышно было, как дрожит его дыхание. Он вдруг покачал головой резко, будто отгоняя всё сомнение, и шагнул ближе, уткнулся в грудь Чонгука, обняв его крепко-крепко, так, словно боялся, что тот исчезнет. — Заберите меня, — прошептал он. — Если это не шутка… если Вы правда хотите меня… Тогда да. Да, Чонгук. У Сёгуна перехватило дыхание. Его руки тут же сомкнулись на тонкой спине омеги, прижимая к себе. Он выдохнул куда-то в макушку: — Конечно, я не шучу. Больше омега ничего не спрашивал. Лишь взглянул и медленно улыбнулся. С тревогой, с облегчением и с такой нежностью, что у Чонгука что-то оборвалось внутри. — Пойдём, — сказал Сёгун, потянув за руку на выход. — Ужин сам себя не съест. Слуги заждались.