Жизнь или кошелек?

Лес был живой, тёплый, ленивый от солнца. Птицы пели — кто старательно, кто рассеянно, словно не могли выбрать между дневным сном и музыкой. Воздух благоухал мятой и мёдом. Бильбо Бэггинс шёл по тропинке неспешно, шаг за шагом, будто не спешил возвращаться в Бэг-Энд — хотя именно туда и вёл его путь. Он возвращался с ярмарки — мешок за плечами приятно гремел стеклянными баночками варенья, пряностями и сушёными травами. На голове у него — венок из розовых цветов; шутливый подарок деревенских девчонок, напетый смехом и солнечными руками. Он не снял его. Просто забыл. Или не захотел. Лес становился гуще. Тропинка петляла всё глубже. Бильбо, увлечённый пением птиц и мыслями о том, какой чай лучше подойдёт к новой клубничной пастиле, не сразу заметил, как изменилась тишина. Она стала тяжёлой, как небо перед грозой. И всё вокруг — деревья, воздух, даже свет — будто замерли в ожидании. Он вышел на небольшую поляну и резко остановился. Двенадцать гномов. С оружием. Кто-то с арбалетом, кто-то с мечом, кто-то с глазами, в которых горела пустота. И один впереди. Ниже ростом, но… выше взглядом. Он шагнул вперёд. Тёмные волосы, чёткие черты, будто высеченные из камня. В плаще — дорога, в глазах — дым. Во рту блестел золотой зуб. Он не сказал: «Прошу прощения». Он не спросил, кто ты такой. — Жизнь или кошелёк? — прошипел незнакомец, оценивая Бильбо с головы до ног, — Глазки мне не строй. Голос был низкий, ворчливый — и, как ни странно, красивый. Бильбо вздрогнул и прижал мешок к груди. — У меня там только еда, — пробормотал он. — И варенье. И платок… Молчание. Мужчина подошёл ближе. Остановился. Посмотрел. Его взгляд замедлился — на глазах, на губах, на венке. Розовые лепестки дрожали в волосах, подсвеченные лучом света, пробившимся сквозь листву. Он молча выхватил нож и плавно прислонил его к горлу хоббита, почти касаясь кожей. — Жизнь или кошелёк? — прозвучало глухо. Бильбо задрожал, сжал губы, и, не сказав ни слова, поспешно протянул мешочек с монетами, зажмурившись. Дубощит выдохнул. Почти неуловимо. Но нож не убрал. Тело сковала неизвестная сила. Словно всё в нём споткнулось. Словно в груди что-то резко сорвалось с цепи. Сердце, всегда верное вору, вдруг дрогнуло, забилось неуверенно, сбивчиво. Он смотрел на хоббита и не видел перед собой добычу — видел живого, хрупкого, настоящего.

«Кто кого ограбил — сразу не понять....»

Прежде чем Торин успел убрать клинок и опомниться, хоббит, сжавшись в комок, резко наступил ему на ногу, врезал локтем под рёбра и, пока вор выругался от боли, пустился в бег — с венком на голове и испуганными глазами. Он не знал, что за ним смотрели до последнего. Что его образ — зелёные глаза, лёгкая походка, венок из розовых цветов — уже начал гнездиться в чьём-то сердце. —Проклятье, — Торин лениво подкинул украденный мешочек с золотом в воздух, после поймал одной рукой, как всегда делал, когда размышлял. Золото звякнуло глухо, сдержанно, будто зная: это не для него. Он подкинул мешок ещё раз — выше, почти до ветвей. И, когда ткань коснулась его ладони снова, движения стали другими: быстрыми, отточенными. Ловкость вора, что не забывает ремесла. В одну секунду он спрятал настоящий мешок за спину, а вместо него в руки лёг точно такой же — набитый монетами из общего хабара. — Делим, — коротко бросил он, бросив мешок в руки Бофура, — Остальное раздадим беднякам, что в силах унести.

«Вот только бедняков, кроме меня, тут не найти».

Торин, отойдя чуть в сторону, стоял молча, сжимая у груди тот самый мешочек. Тот, что весил немного. Он усмехнулся — сам себе, горько. Солнце жгло затылок, а на плаще уже засохли пятна крови — не его, чужие. Всё золото, что он забирал — с карет, из сундуков, со стен замков — оно всё почему-то теряло блеск, едва попадало в его руки. Когда-то он мечтал стать легендой. Теперь шёл по чужим землям, как пыльная тень. Никто не звал его по имени — он сам давно не называл себя. А те, кто знал, либо боялись, либо были мертвы. Но он… Он стоял перед глазами каждый раз. Зелёные глаза. Венок из розовых цветов. Голос, такой неуверенный, почти смешной — но не от страха, а от упрямства. И ещё — лёгкость. Словно Торин держал в руках птицу, которую не мог не сломать, но и не хотел отпускать. Он вспоминал его каждый раз, когда отнимал чью-то жизнь или сумку. Вот, однажды, купец — богатый, гладкий, с перстнями на пальцах. Кричал, ругался, предлагал золото, даже слёзно просил. А Торин вспоминал, как тот хоббит прятал варенье, как будто это была реликвия. Другой раз — карета. Дочь лорда, губы в жемчуге. Она смотрела на него с отвращением и страхом, пока не выронила из сумки крошечный кулон — розовый камень. Торин подумал, как он бы смотрелся на шее его. Сжал зубы, бросил камень обратно в карету и исчез. И ещё — мальчишка, выскочивший с ножом, сам, с диким взглядом, от отчаяния. Торин обезоружил его одним движением, но не ударил. Просто дал мешочек с монетами. — Тебе нужнее, — сказал он и сам удивился своему голосу. Жизнь или кошелёк? Он говорил это снова и снова. Это был его способ существовать. Но теперь фраза теряла смысл. В каждом человеке он искал одни и те же глаза. В каждом лице — упрямо, безнадежно — тень венка из розовых цветов. Он никогда не спрашивал имя. Не смел. Ограбил, но ушёл пустой. Не кошелёк он забрал. Что-то иное. А теперь это «что-то» горело в груди. Не унять в моей груди огня. Каждый раз он смотрел на золото. Блестящие, тяжёлые монеты. И думал: если бы он снова оказался там, на той лесной тропе… Он бы не сказал ни слова. Только прикоснулся бы к венку. Спросил имя. Оставил бы всё. Даже себя.

***

Ярмарка в Бэг-Энде гудела, как улей. В воздухе витал запах горячих пирогов, пыльцы, вина и чуть-чуть — свободы. Детвора бегала, платья полоскались в движении, кто-то пел, кто-то спорил о цене на тыквы. Торин шёл неспешно, с видом случайного путника. Его плащ был прост, меч спрятан, взгляд скользил по лицам — без цели. Он не думал, что найдёт его здесь. Это место — чужое, слишком светлое для таких, как он. А потом… Он увидел венок. Розовые цветы. Те самые. Нежные, как и тогда. И под ним — он. Бильбо Бэггинс выбирал яблоки, долго, придирчиво, щурясь на солнце и нюхая каждое. Пальцы его были ловкими, лёгкими. Он улыбался продавцу, кивал соседям. Словно ничего и не было. У Торина дыхание сбилось. Он шагнул назад и юркнул за каменную арку, вжавшись в тень. Сердце билось в висках. Он не знал, почему остался. Почему смотрел исподтишка. Почему не ушёл. Пока не стало слишком поздно. — Где мой кошелёк?! — голос прозвучал внезапно, как выстрел. Бильбо стоял перед ним, разъярённый, яркий, живой. Щека вспыхнула от пощёчины. Торин лишь на миг зажмурился, но улыбнулся краем рта: — В телеге, что ещё? Я как раз люблю считать, а монеты любят счёт, — он поймал его запястье. Кажется, Бильбо разозлился еще сильнее. Голос Торина был твёрдым, но в нём пряталось нечто иное. Глаза горели юношескими искрами, — От пощёчины судьбы пусть болит щека. Зато меньше чуть работы будет у гробовщика. И вдруг — смех. Бильбо рассмеялся — звонко, кратко, прикрыв ладонью рот. Он отдёрнул руку, но не убежал, внимательно следя за гномом, что нервно чесал затылок. Торин сделал шаг ближе. — Ни в драке от меча, ни в петле у палача...я не погиб — и вот же влип. На своём пути тебя я повстречал. Он говорил, не отводя взгляда. — Я хотел набить карманы, а ты — лёгкая мишень. В итоге в сети сам попал — мастер грабежей. Он протянул руку — Бильбо чуть отпрянул, но не отступил. И тогда Торин, мягко обогнув его, достал из-за его спины маленький мешочек. — Вот, — сказал он. — Твой. Всё это время был при мне. Бильбо замер. Потом взял мешочек, открыл — монеты были те самые, блестящие, ровно отсчитанные. — Среди проклятых урочищ и забытых всеми троп, ты появился — и хохочешь, сотрясаясь всем нутром. Один волшебный этот миг...твои зелёные глаза…Я бы только ради них с прошлым завязал, — слабо улыбаясь, Торин сделал шаг назад, поднимая руку над головой в знак прощания. Он уже почти повернулся, чтобы уйти — всё, как надо, всё по-писаному. Но… — Стой. — голос был негромкий. Хрупкий. Но в нём была сила. Торин обернулся. Бильбо колебался. Тонкие пальцы сжимали мешочек. Он не знал, почему говорит это. Он просто не хотел, чтобы Торин ушёл. Не сейчас. Не так. — Если ты и вправду раздаёшь золото беднякам… — он прищурился. — То, возможно, я и есть самый бедный из всех. И Торин — впервые за долгое время — рассмеялся. — Пошли. — Бильбо вдруг схватил его за руку. Дубощит не успел даже опомниться — хоббит уже тащил его сквозь гомон, запахи и шелест флажков, будто знал, куда ведёт, хотя сам всё ещё колебался внутри. — Если уж появился, вор, так покажи, как ты смотришь на пирожки, а не только на кошельки, — бросил он через плечо, смеясь. Рука в его ладони была тёплая, неожиданно крепкая. Торин не сопротивлялся. И впервые за долгие месяцы его пальцы не тянулись к мечу, а просто… держали руку. Ярмарка жила — пела, плыла. Их окутал аромат мёда, печёных яблок, дыма от жаровен. Повсюду продавали безделицы — резные ложки, баночки с джемом, пряности в мешочках, подвески из стекла. Бильбо всё пробовал, всё комментировал — бурчал про слишком солёный сыр, спорил с торговцем, восхищался вареньем с лепестками. Торин шёл рядом, молча. Смотрел. Слушал. Он не понимал, что именно происходило — и почему рядом с этим смешным, упрямым существом в венке из роз ему не хотелось ни убегать, ни прятаться. Ему хотелось остаться. А потом — музыка. Зазвучала где-то сбоку, у фонтана. Весёлая, быстрая, живая — скрипка, флейта, бубен. Толпа сгрудилась в круг, кто-то начал хлопать в ладоши, дети уже отплясывали, кружась. Бильбо резко остановился, повернулся к Торину, глаза горели: — Пойдём танцевать! — Что? — Торин чуть отпрянул. — Нет, я… Но хоббит уже тянул его в круг, смеясь: — Ты умеешь красть золото, но не умеешь танцевать? Ужасно. И Торин, поражённый этой искренностью, сдался. Их окружила музыка. Бильбо двигался легко — в ритм, не задумываясь, точно жил в этих нотах. Он хлопал в ладоши, подпрыгивал, поворачивался. Венок на его голове качался в такт, цветы касались его ушей и щёк. Торин сначала топтался неуверенно, но Бильбо схватил его за обе руки и увлёк — и вдруг всё стало просто. Под ногами гудела земля, скрипка выла, сердце стучало — громче, чем бубен. Торин смотрел на Бильбо, и от каждой его улыбки внутри вспыхивало что-то очень мягкое, почти нестерпимое.

Как будто он был не на ярмарке, а на краю мира.

Как будто музыка — это не флейта, а голос Бильбо.

Как будто весь этот танец был только ради него.

И когда Бильбо, рассмеявшись, сделал шаг назад, чтобы снова закружиться, Торин вдруг поймал его за талию и поднял над землёй — легко, без усилия, будто он весил не больше венка. Толпа зааплодировала, а Бильбо, оказавшись обратно на земле, был весь румяный, лохматый и совершенно счастливый. Торин не отпускал его рук. — Ты улыбаешься, — сказал он тихо. — И что? — Бильбо с хитрой усмешкой глянул на него. — Я не знал, что мне может это нравится. И Бильбо ничего не ответил. Только сжал его ладони крепче — и снова повёл в пляс.

***

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая поля и крыши Шира в мягкие медные тона. Ярмарка затихала, музыка растворялась в вечернем ветре, но они не спешили прощаться. Торин и Бильбо сидели на старом, покосившемся заборе, возле луга, заросшего клевером и васильками. В руках у каждого — глиняная кружка, наполненная терпким сидром. Пахло мятой и пылью. Солнце мягко скользило по их плечам, оставляя отблески в волосах, будто и не день был, а сон, длинный и золотой. Бильбо запрокинул голову и рассмеялся, снова отпив: — И всё же… ты правда хранил мой кошелёк всё это время? — Считай, это был мой трофей, — Торин хмыкнул. — Хотел оставить что-то от тебя, раз уж не смог утащить целиком. — Наглость, — Бильбо сделал вид, что возмущён. — Просто невероятная наглость. И тут же снова засмеялся. Потом, не сказав ни слова, легко вскочил на ноги, балансируя на тонкой перекладине забора. — Эй! — Торин поднялся, поймал его за руку. — С ума сошёл? Ты сейчас… — Упаду? — Бильбо шагнул, качнувшись. — Если ты не держишь — возможно. Но я не против падать, если кто-то ловит. Он пошёл по забору — медленно, осторожно, всё время держась за Торина. Тот шагал рядом, не сводя с него глаз, крепко удерживая запястье. Это было странно — и приятно. Он никогда не держал чью-то руку просто так. Без причин. Без цели. Без защиты. Только потому, что не хотел отпускать. Когда закат совсем скрылся за холмами, Торин повернулся к Бильбо: — Хочешь… покажу тебе кое-что? — Ты меня заинтриговал, — улыбнулся тот. — Только не говори, что ты ещё и акробат. — Почти, — ухмыльнулся Торин. — Только дом мой тоже любит прятаться. Дом и правда прятался. Они шли по лесной тропе, листья шуршали под ногами, сумерки мягко обнимали ветви. И вдруг Торин остановился, откинул тяжёлую ветку, и Бильбо увидел спрятанный под сводом листвы, среди деревьев, дом — не высокий, но крепкий, с резным порогом, с коваными фонарями, с крышей, покрытой мхом и золотой черепицей. Казалось, он сам вырос из земли. Лес дышал вокруг него, как старая сказка. — Добро пожаловать, — сказал Торин, и в голосе было что-то от ребёнка, который зовёт показать свою сокровищницу. Внутри было тепло. Запах леса смешивался с дымом, с пряностями. Дом оказался просторным, полным сундуков, полок, свёртков и свитков. Золото сверкало в углах — кувшины, монеты, драгоценности. На крючках висели кольца, в чашах лежали самоцветы, а где-то у стены был меч, усыпанный гравировкой. — Вот, — с гордостью Торин развёл руки. — Моё. Всё честно… ну, почти честно добыто. Бильбо медленно обвёл взглядом комнату. — О, я вижу, ты любишь блестящее, — сказал он. — Впрочем, у нас кое-что общее. Я тоже люблю… красивое. Он провёл пальцами по старой броши, потом повернулся к Торину, глаза блестели. — Но знаешь… — добавил он, откидываясь на стол. — Весь этот блеск ни к чему. Потому что самое ценное ты уже отдал. — Что же? — Торин прищурился. — Свой вечер. Своё время. И свою руку — на заборе. Торин не ответил. Он смотрел на него долго, в полумраке, где фонарь отбрасывал на стены тени от венка, который Бильбо так и не снял. И в его груди что-то дрогнуло. Опять. Вечер растянулся, как тёплое одеяло. Луна медленно поднималась в небе, заливая всё вокруг мягким серебром. Они уселись у камина. Бильбо принёс из кухни какие-то сухари, нашёл банку варенья и с важным видом устроил «званый ужин». Торин сдерживал смех, пока тот декламировал, будто читает меню в королевском трактире: — Преподношу вам скромное блюдо: тосты с морошкой, по рецепту Беладонны Тук. Торин закатил глаза, но ел с удовольствием. В этот вечер были истории. О том, как Торин однажды заблудился в болоте и три дня питался черникой, думая, что она ядовитая. Как Бильбо перепугался ёжика и неделю не выходил из дома. Они дразнили друг друга, перебивали, смеялись так, что пришлось вытирать слёзы. — Ты невыносим, — выдохнул Торин, откидываясь на подушки. — А ты — безнадёжен, — ответил Бильбо, и, не раздумывая, снял с головы венок. Цветы всё ещё были свежи, упрямо пахли розами, хотя день клонился к ночи. Бильбо подошёл, встал за спиной Торина и водрузил венок ему на голову: — Вот. Теперь ты тоже красивый. — Я… — Торин приподнял бровь, но не сдвинулся. — Я выгляжу нелепо. — Нет, — Бильбо обошёл его, присел на корточки перед ним. — Ты выглядишь… как король сказок. Только потерянный. Которому нужен кто-то, чтобы напомнить, кто он. И Торин вдруг понял, что не может отвести взгляд.

«Бесценный свой улов забрал и был таков,

Зелёные глаза, венок из розовых цветов»

Бильбо смотрел на него снизу вверх, его глаза сверкали, губы были приоткрыты. Между ними не было ни слов, ни шагов. Только дыхание. Только эта странная, плотная тишина, как перед грозой. Торин поднял руку, провёл пальцами по щеке Бильбо. — Ты всё изменил, — сказал он почти шёпотом. — Даже венок на мне — твой. — Значит, я могу взять его обратно? — Нет, — выдохнул Торин. — Оставь. Пусть останется хоть что-то от тебя. Бильбо подался ближе. Его губы дрогнули, он, кажется, хотел что-то сказать — но не успел. Потому что Торин поцеловал его. Это было неловко — сначала. Удивлённо. Осторожно. Как будто оба не знали, как правильно, но хотели понять. Как будто всё золото мира пересыпалось внутри, когда их губы встретились. Бильбо вздохнул. Его ладони легли на плечи Торина, он чуть наклонился ближе, подстроился под него — мягко, доверчиво, словно именно так и должно было быть всегда. Поцелуй стал глубже. Словно в них обоих лопнула преграда — и теперь сквозь каждое прикосновение текло: ты мне нужен. Я тебя помню. Я хотел. Когда они отстранились, Торин всё ещё держал его лицо в ладонях. — Скажи что-нибудь, — хрипло прошептал он. Бильбо чуть улыбнулся: — Цветы тебе идут. Но губы — больше. И Торин снова поцеловал его. На этот раз — не спеша. Точно знал, что никуда больше не торопится.

***

Утро разлилось по комнате золотым мёдом, просачиваясь сквозь щели в ставнях, касаясь стен, как руки любовника, — осторожно, нежно, обещая тепло. Пахло цветами, дымом и чем-то ещё… незримым, лёгким, как сон. Торин проснулся внезапно. Грудь обнажена, волосы растрёпаны, покрывало скомкано. Тело ещё помнило ночную лихорадку — жаркий шёпот губ, дыхание на шее, чужие пальцы на коже. Он потянулся, ещё не открывая глаз, всё ещё ощущая тепло, — но… кровать была пуста. Он сел. Резко. Комната встречала его тишиной. Подушки, где недавно лежал Бильбо, уже остыли. Воздух был чист, почти стерильный — как будто кто-то вычистил не только пыль, но и следы их смеха. А потом Торин увидел. Ни одного сундука. Ни одной монеты. Полки — пустые. Кольца, самоцветы, кубки — исчезли. Всё. До последнего зерна золота. Он медленно встал, босыми ногами ступая по деревянному полу. Посреди комнаты, будто напоминание, лежал венок. Всё те же розовые цветы. Уже начавшие увядать, но всё ещё живые. Торин поднял голову. И тогда заметил — на стене. Прямо над очагом, воткнутый острым ножом, висел лист пергамента. А на нём чётко выведено:

«Разыскивается!

живым или мертвым

вор-взломщик Бильбо Бэггинс.

Награда: 30. 000 золота.»

Несколько секунд Торин стоял молча. Потом… Он засмеялся. Сначала тихо. Потом громче. Смех прокатился по комнате, сорвался с губ, рассыпался эхом. Он запрокинул голову и смеялся так, будто впервые за много лет — по-настоящему. Он подошёл к стене, провёл пальцами по надписи. — Ах ты, чёртов хоббит, — прошептал он с улыбкой, полной нежности. Потом он опустился на колени, поднял венок. Цветы дрожали в его руках. Торин осторожно, с каким-то почти благоговейным трепетом, снова надел его себе на голову. — Украл всё, что было… кроме самого важного, — тихо сказал он. — Сердце осталось у тебя. Он встал, оглядел пустой дом — и не почувствовал ни капли сожаления. Ни злости. Ни обиды. Всё было правильно. Потому что вор забрал то, что ценнее всего. И сделал это так красиво, что Торин даже не жалел.

«Жизнь или кошелёк? Кто кого ограбил, сразу не понять»