На вкус как грех/ Сборник

Студия была почти пустой — только тёплый свет от настольной лампы, экраны с открытым проектом, мягкий бас, едва слышный в фоновом режиме. За окном давно опустилась ночь, а внутри всё ещё шёл процесс — или, по крайней мере, должен был идти. Сын Хён сидел рядом, ближе, чем обычно. Джиён это чувствовал слишком остро — тепло бедра, которое прикасалось к его ноге, лёгкое дыхание возле шеи, когда тот наклонялся посмотреть на монитор. Он пытался сосредоточиться, правда. Он держал в руках наушники, щёлкал по эквалайзеру, будто знал, что делает. Но каждый раз, когда Сын Хён наклонялся, чтобы что-то сказать, его губы оказывались слишком близко. Слишком тёплые. — Попробуй немного приглушить синт, — сказал он низким голосом, почти шёпотом у самого уха. И Джиён сжал бёдра. Сердце стучало слишком громко. Он не мог сосредоточиться. — Всё нормально? — Сын Хён смотрел на него, и в его глазах был тот самый блеск — не просто рабочий интерес. — Да… — Джиён прокашлялся, — просто жарко. — Хочешь… окно открыть? Или… — он чуть наклонился ближе, — снять это? Пальцы легко дотронулись до края футболки Джиёна, большим пальцем чуть скользнув по коже на животе. Джиён вздрогнул. — Хён… — голос был почти предупреждающим, но дрожащим. — Что? Я просто помогаю тебе расслабиться. Ты весь на взводе. — Потому что ты... — он замолк. Его взгляд упал вниз — слишком очевидный ответ. Сын Хён это тоже заметил. Он усмехнулся. Медленно встал с кресла и подошёл сзади, обхватив Джиёна за плечи. Скользнул пальцами по его груди, вниз. — Я же говорил тебе, не носи такие штаны, если не хочешь, чтобы я отвлекался. Посмотри, как твой член выдает тебя. — Хён… мы… в студии… — Именно. Твоя любимая комната. Где ты всегда такой продуктивный… и такой послушный. Он расстегнул ремень, не спрашивая. Джиён выгнул спину, опираясь локтями о стол. — Не сдерживайся, малыш. Я знаю, как ты любишь, когда тебя трогают вот так… когда я шепчу тебе, как ты выглядишь, весь возбуждённый, в своём грёбаном кресле, дрожащий от желания. Сын Хён опустился на колени, оставляя влажные поцелуи на бедрах, прежде чем взять его в рот, медленно, глубоко. Джиён закрыл глаза, стиснув зубы, чтобы не застонать слишком громко. Но стоны всё равно вырвались. Потому что Сын Хён знал его слишком хорошо. Знал, как двигать языком, как сжимать пальцами внутреннюю сторону бедра, как посмотреть снизу вверх — с той самой, почти дразнящей нежностью. — Ты готов? — выдохнул он, выпрямляясь, обнажая себя. — Потому что я не остановлюсь. Даже если кто-то вдруг войдёт. Джиён только кивнул. Он больше не мог говорить. Он хотел этого. Прямо на этом стуле. В этой студии. Сейчас. И Сын Хён вошёл. Резко, глубоко, заставляя Джиёна захлебнуться воздухом, вцепиться в подлокотники. Он двигался жёстко, сдержанно, но при этом будто намеренно тянул каждый толчок, каждый звук. — Твоя кожа такая горячая… дрожишь подо мной… такой чертовски сладкий, когда теряешь себя, — он прошептал ему на ухо, прикусывая мочку. — Никому тебя не отдам. Ни сцене, ни песням. Ты мой. — Мой, Хён… да… И это были не просто слова. Это было обещание, отданное в ритме, в стоне, в последнем толчке, после которого они оба обессиленно рухнули, сливаясь в жарком, затуманенном дыхании. — Песня подождёт, — усмехнулся Сын Хён, целуя его затылок. — Но ты — нет.