На вкус как грех/ Сборник

Гремёрка всё ещё пропитана запахами сцены — пот, парфюм, острый мускус возбуждения. Джиён вваливается в комнату первым, бросая полотенце на диван, расстёгивая жилет с оглушающей яростью. Сердце стучит в висках не от танцев — от взгляда СынХёна, прожигающего его спину всю вторую половину выступления. — Ты это видел? — срывается Джиён, не оборачиваясь. — Они сходили с ума, когда я снял рубашку. — Я — сходил с ума, — голос СынХёна звучит уже за его спиной. — С ума от тебя, весь вечер. Джиён усмехается. Только он умеет провоцировать СынХёна до такой черты — до дрожащих пальцев, до стиснутых челюстей, до того, что тот забывает, где они и кто может войти. Хлопок двери. Щелчок замка. Их глаза встречаются в зеркале. У Джиёна — вызывающая ухмылка. У СынХёна — темнота в зрачках. — Скажи, что хочешь, — приказывает СынХён, подходя ближе. — Хочешь, чтобы я выебал тебя прямо тут? Джиён молчит, но выставляет бедро чуть назад. Приглашение. Признание. Вызов. СынХён хватает его за талию, прижимая к столешнице под зеркалом. Джиён упирается руками в край, раздвигая ноги. Он чувствует, как СынХён быстро стаскивает с него брюки, оставляя только тонкие чёрные трусы, уже мокрые между ног. — Ты такой мокрый… от одного концерта? Или от того, что я смотрел? Пальцы скользят под ткань, находят головку члена, влажную, дрожащую. Джиён выдыхает резко, хрипло. Застёжка ремня сзади гремит, и почти сразу — пальцы, грубые, настойчивые, скользят между ягодиц, находят вход. — Не дразнись, — сипит Джиён, глядя на своё отражение — щеки румяные, волосы взъерошены, глаза затуманены. — Я не дразню. Я предупреждаю. СынХён достаёт смазку из кармана куртки — привычка, инстинкт. Одним движением обнажает себя и обильно смачивает член. Его пальцы снова возвращаются к Джиён, на этот раз с влажным теплом, входя медленно, глубоко. — Ещё, — просит Джиён, голос уже не похож на команду. Он дрожит. СынХён подчиняется. Второй палец, потом третий. Джиён стонет, прикусывая губу, пока СынХён не достаёт до той самой точки, не вынуждает его задрожать на ногах. — Если ты издашь хоть один громкий звук — нас услышат, — шепчет СынХён, входя в него. И тогда всё стирается: сцена, грим, фанаты. Остались только два тела, сливающиеся в одно, в этой узкой, душной комнате. Удары глубокие, с каждым разом — всё резче. СынХён держит его за бёдра, вжимая, будто боится, что тот убежит. А Джиён — отдается полностью, выгибаясь, цепляясь пальцами за край зеркала, оставляя потные следы. — Почти… — выдыхает Джиён, когда рука СынХёна обхватывает его член, двигаясь в ритм толчков. — Почти… там… И тогда — шаги за дверью. — Эй, вы там? Всё нормально? Голос менеджера. Джиён замирает, глаза распахнуты. Но СынХён не останавливается. Только медленнее. Глубже. Тихо, но безжалостно. — Да! — сипит Джиён, почти срываясь. — Всё… отлично! СынХён ухмыляется, губы касаются его уха. — Ты — извращенец, — шепчет он. — Ты — мой наркотик, — отвечает Джиён. И кончает в его руке, сдавленно, судорожно, дрожа всем телом. СынХён достигает пика почти сразу после, с глухим стоном, прикусив плечо партнёра, чтобы не закричать. Они остаются стоять так, слипшиеся от пота, дыхание рваное, тела дрожат, но взгляд в зеркале — один на двоих. Оголённые, вымотанные, но, чёрт побери, живые. — Быстрее приводи себя в порядок, — наконец шепчет Джиён. — У нас встреча с прессой через двадцать минут. — Думаешь, они не заметят? — Пусть только попробуют. Я же сияю