Искупление

      Пролежав в объятиях Союза, наслаждаясь теплом его тела и тишиной, Рейх, наконец, почувствовал, как реальность начинает возвращаться. Тяжело вздохнув, он отстранился от Союза, чувствуя легкую грусть от разрыва этой близости. — Если мы так продолжим, то пролежим здесь до самого утра, — проговорил он, стараясь придать своему голосу твердость, хотя внутри все еще трепетало от пережитых эмоций. – И, честно говоря, я безумно устал и хотел бы отдохнуть. В его голосе проскользнула нотка искренности, выдающая всю ту бурю эмоций и физического напряжения, которые он испытал за последние часы. Внимательно посмотрев на Рейха, Союз увидел в его глазах усталость и едва скрываемую потребность в заботе. Он мягко улыбнулся, проведя рукой по его щеке. — Я вижу, ты действительно вымотан. Тогда давай так: ты идешь домой и отдыхаешь, а я составлю тебе компанию. Рейх удивленно вскинул брови. — Я только за, — счастливо проговорил Рейх, его лицо озарила легкая улыбка. Он нежно чмокнул Союза в губы, выражая свою благодарность и облегчение. Вскоре они собрались и покинули поле. Добравшись до дома, они сразу же направились в спальню. Усталость взяла свое, и они, не раздеваясь, рухнули на кровать, моментально провалившись в глубокий сон.       На утро первым проснулся Рейх. Он лежал на боку, любуясь спящим Союзом. Его лицо, обычно такое суровое и неприступное, сейчас казалось умиротворенным и безмятежным. Легкая улыбка тронула губы Рейха, когда он вспомнил события прошлой ночи. Несмотря на все риски и трудности, он не жалел ни о чем. В этот момент он чувствовал себя по-настоящему счастливым, зная, что Союз рядом с ним. Проведя несколько минут, любуясь спящим Союзом, Рейх с трудом заставил себя подняться с кровати. Стараясь не разбудить его, он осторожно высвободился из-под одеяла и направился в ванную комнату. Ополоснув лицо прохладной водой, он взглянул на свое отражение в зеркале. В глазах читалась усталость, но в то же время – искорки радости и удовлетворения. Однако, вместе с этими приятными чувствами, в душе Рейха начали зарождаться сомнения. Мысли о Союзе и его безопасности не давали Рейху покоя. Он осознавал, что их связь опасна. Он понимал, что если кто-то из его врагов узнает о его чувствах к СССР, то непременно воспользуется этим, чтобы ударить по самому больному. Больше всего Рейха беспокоил Великобритания. Зная его коварство и жестокость, немец не сомневался, что тот захочет причинить вред Союзу, чтобы заставить страдать Рейха. Эта мысль вызвала у него приступ леденящего ужаса. В голове Рейха неприятной вспышкой пронеслись воспоминания о прошлых годах. Сразу после войны, сломленный и полный вины, он пошел к Великобритании. Тогда он столкнулся с жестокостью и садизмом. Великобритания превратил его жизнь в ад, и тело Рейха до сих пор хранило следы тех зверств. Каждый шрам, каждая отметина были болезненным напоминанием о его беспомощности и уязвимости. Взгляд Рейха невольно скользнул по шее, где помимо свежих, приятных отметин от поцелуев Союза, зияли уродливые шрамы, безмолвные свидетели пережитого кошмара. Самым заметным был шрам от веревки, опоясывавший шею багровым кольцом. Ниже виднелись следы от глубоких порезов, словно кто-то пытался лишить его жизни. Глаза предательски наполнились слезами, и Рейх машинально коснулся шрамов кончиками пальцев. Физически они не болели, но воспоминания, связанные с ними, были чертовски болезненны. Он вспомнил, как сильно ненавидел себя, как жаждал искупления и наказания, когда пошел к Великобритании. Тот был рад такому исходу, с удовольствием принимая роль палача. Рейх, погруженный в травматичное прошлое, дрожащими руками расстегнул рубашку и скинул ее на пол. Его тело, обнаженное перед зеркалом, было испещрено шрамами. Самые жуткие располагались на спине и торсе – глубокие, рваные. Руки дрожали, а перед глазами всплывали обрывки прошлого: крики, боль, унижение. Тогда Великобритания не ограничился лишь порезами и избиениями. Был момент, когда Британец перешел все границы, сломав Рейха окончательно. Он совершил над ним акт насилия, изнасиловав его, а затем выжег на торсе немца клеймо в виде своего флага, словно помечая, что Рейх теперь принадлежит ему. В тот момент в немце что-то безвозвратно сломалось. Пораженный садизмом, Рейх словно перестал жить, превратившись в тень самого себя. Его дни обрели цикличность, полную боли, отчаяния и беспросветности, которой он придерживался долгое время, пока в его жизни вновь не появился Союз. СССР не видел этого ужаса на теле немца, ведь было темно, а Рейх всегда носил рубашку, тщательно скрывая свои шрамы от посторонних глаз. Вдруг, словно очнувшись от кошмара, Рейх поднял взгляд на зеркало и замер в ужасе. В отражении он увидел Союз. Тот стоял в дверном проеме, не двигаясь и не произнося ни слова. Рейх моментально обернулся. Он чувствовал себя обнаженным не только физически, но и морально. СССР видел его настоящим, сломленным, изуродованным. Он увидел ту правду, которую Рейх так тщательно скрывал ото всех. Теперь, когда его тайна была раскрыта, он не знал, чего ожидать. Его охватил страх и стыд. — Рейх… — с печалью и тихой болью в голосе произнес Союз. Он медленно подошел к Рейху, его взгляд был прикован к многочисленным шрамам, покрывавшим его тело. Союз смотрел на него с нескрываемой скорбью и сочувствием. — Что это? — прошептал он дрожащим голосом, словно боясь услышать ответ. — Кто это сделал? Услышав вопрос Союза и увидев в его глазах столько сочувствия и боли, Рейх не выдержал. Все его сдерживаемые эмоции, все страхи и переживания, которые он так долго копил в себе, вырвались наружу. Он издал болезненный стон и, словно тонущий, ищущий спасения, уткнулся в плечо Союза, разрыдавшись навзрыд. Слезы градом катились по его лицу, обжигая кожу. Он обхватил Союза руками, крепко прижимаясь к нему, словно боясь, что тот исчезнет, оставив его один на один со своими кошмарами. В первые секунды Союз был ошеломлен, не зная, как реагировать на внезапный взрыв эмоций Рейха. Но, быстро придя в себя, он осторожно обнял его в ответ, прижимая к себе и чувствуя, как его тело содрогается от рыданий. Он нежно гладил его по спине, по волосам, стараясь успокоить и утешить, словно маленького ребенка. Союз готов был принять на себя всю его боль, разделить с ним груз прошлого и защитить от всех будущих бед. Прошло, казалось, целых пять минут, прежде чем рыдания Рейха стали менее надрывными, превратившись в тихие всхлипы. Союз все так же нежно обнимал его, позволяя выплакаться и освободиться от груза прошлого. Когда он почувствовал, что Рейх немного успокоился, он осторожно отстранился, заглядывая в его заплаканные глаза. — Рейх, — тихо произнес он, — я знаю, что тебе тяжело, но скажи мне, что произошло? Кто это сделал с тобой? Я должен знать. Рейх, всхлипывая, отвел взгляд, не в силах смотреть Союзу в глаза. Ему было стыдно, страшно и больно одновременно. Но, видя искреннее сочувствие и готовность помочь в глазах Союза, он решился рассказать правду. — Это сделал Великобритания, — прошептал он, с трудом подбирая слова. — После войны он издевался надо мной долгое время. Голос Рейха дрожал, а воспоминания о пережитом кошмаре вновь нахлынули на него, словно цунами. Он рассказал Союзу все: об унижениях, избиениях, насилии и клейме, которое оставил на его теле Британия. Слушая его рассказ, Союз постепенно менялся в лице. На смену сочувствию пришла ярость, которая с каждой секундой разгоралась в его душе. Руки сжались в кулаки, а глаза наполнились гневом. В глазах Союза горел нескрываемый огонь ярости. Его слова звучали как приговор, вынесенный Великобритании. Он был готов прямо сейчас сорваться с места и найти этого мерзавца, чтобы заставить его заплатить за все страдания Рейха. — Нет, Союз, — взмолился Рейх, схватив его за руки. — Пожалуйста, не делай этого. Я не хочу, чтобы ты из-за меня рисковал. Он видел, как гнев застилает разум Союза, и понимал, что тот может совершить необдуманный поступок. Рейх не хотел, чтобы из-за него пострадал Союз, чтобы тот погряз в ненависти и мести. — Я понимаю, что ты чувствуешь, — продолжал он, стараясь успокоить его. — Но месть не вернет мне прошлое. Она не залечит мои раны. Единственное, что сейчас имеет значение, — это ты. Я не хочу, чтобы ты жертвовал собой ради меня. Пожалуйста не надо. Глаза Рейха блестели от непросохших слез, отражая смятение и страх, бушующие в его душе. Он все еще крепко держал руки Союза, словно пытаясь удержать его от пропасти, в которую его мог толкнуть гнев. В его взгляде читалась мольба о понимании и защите. Рейх, обычно такой сдержанный и волевой, сейчас выглядел хрупким и уязвимым, как никогда раньше. Услышав мольбу в голосе Рейха и увидев страх в его глазах, Союз наконец-то немного успокоился. Ярость постепенно отступала, сменяясь тревогой за любимого. Он понял, что Рейху сейчас нужна не месть, а поддержка и защита. Он осторожно высвободил свои руки из хватки Рейха и нежно обнял его, прижимая к себе. — Я обещаю, Рейх, — прошептал он, — я больше не позволю никому причинить тебе боль. Я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя. В его голосе звучала твердая уверенность и безграничная любовь. Рейх, почувствовав тепло его объятий, наконец-то немного расслабился, прижимаясь к нему в ответ. Прижавшись к Союзу, Рейх почувствовал прилив сил, но вместе с тем и осознание неизбежности возвращения к реальности. Вскоре, когда Рейх, ощущая приятную усталость во всем теле и внутреннее умиротворение, уже хлопотал на кухне, готовя им обоим завтрак, его взгляд случайно упал на настенные часы. Он невольно вздрогнул, увидев время. Время, когда он должен был уже быть на пути к месту собрания. — Скоро уже нужно было быть на собрании, — с ноткой печали в голосе проговорил Рейх, стараясь скрыть нарастающее беспокойство. — Я совсем не хочу туда идти. Он почувствовал, как теплые руки Союза обвивают его талию, а его тело прижимается к спине. — Так не иди, — прошептал Союз, целуя его в шею. — Давай просто побудем вместе. — Но что я скажу ООН? — спросил Рейх. — Скажи, что плохо себя чувствуешь, — предложил Союз, прижимаясь к нему еще сильнее. — Думаю, он поверит. — Звучит заманчиво, — улыбаясь и чувствуя облегчение, проговорил Рейх. Он отвернулся от плиты, чтобы полностью насладиться объятиями Союза, но затем, вспомнив о своем намерении, немного отстранился. После завтрака, не выходя из кухни, Рейх, под пристальным взглядом Союза, взял телефон и начал набирать номер ООН. Он чувствовал легкое волнение, но присутствие Союза придавало ему уверенности. СССР, удобно устроившись на стуле, с живым интересом наблюдал за рядом стоящим немцем, словно предвкушая развязку этой маленькой драмы. В его взгляде читалась смесь поддержки и легкого озорства. Дождавшись ответа, Рейх откашлялся и постарался придать своему голосу как можно более убедительный вид. — Да, Рейх? — раздался в трубке бодрый голос ООН. — Здравствуй, — ответил Рейх, стараясь не выдать своего волнения. — Я сегодня не очень хорошо себя чувствую, так что, наверное, мне стоит побыть дома. — Хорошо. Главное - поправляйся. — Спасибо, ООН, — ответил Рейх, чувствуя облегчение. — Я постараюсь поправиться как можно скорее. В этот момент Союз, не теряя времени, притянул Рейха к себе, заставляя того сесть к себе на колени. От неожиданности Рейх вздрогнул и едва не выронил телефон. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, и ему стало трудно дышать. Союз, довольно улыбаясь, крепко обнял его за талию, прижимая к себе еще ближе. — Хорошо, до свидания, — поспешно закончил Рейх, стараясь сохранить невозмутимость в голосе. — До свидания, Рейх, — ответил ООН и повесил трубку. Он посмотрел на Союза, который все еще улыбался, словно ничего не произошло. — Ты что творишь? — прошептал Рейх, стараясь сдержать смех. — Я чуть не выдал нас обоих. — Но не выдал же, — с озорной улыбкой ответил Союз, словно гордясь своим поступком. Не давая Рейху возможности возразить или высказать свое недовольство, он нежно прильнул к его губам. Вскоре поцелуи стали более настойчивыми и требовательными, в них проявилась вся страсть, которую они сдерживали. Союз, не отрываясь от губ Рейха, подхватил его под бедра, словно невесомую пушинку, и, не говоря ни слова, понес в спальню. Это был безмолвный, но красноречивый жест, говорящий о том, что им обоим сейчас нужно лишь одно – уединение и возможность полностью отдаться своим чувствам. В этот момент мир вокруг перестал существовать, оставив лишь двоих, объединенных желанием и любовью. Переступив порог спальни, Союз медленно опустил Рейха на ноги, но не отстранился, а остался стоять, тесно прижавшись к нему. Затем, к удивлению немца, Союз опустился перед ним на колени. Этот жест, полный уважения и обожания, заставил сердце Рейха забиться чаще. Затем, Рейх медленно отошел к кровати и сел на ее край, приглашая Союза приблизиться. Тот, не теряя ни секунды, оказался между его ног, словно занимая свое законное место. Не произнося ни слова, Союз принялся освобождать Рейха от нижнего белья, его движения были нежными, но уверенными, вызывая волну мурашек по телу немца. Внезапно, Рейх почувствовал горячее дыхание Союза, а затем и его губы, обхватывающие его член. От столь сильного и неожиданного удовольствия он застонал, не в силах сдержать порыв. Рейх откинул голову немного назад, закрывая глаза и полностью отдаваясь ощущениям. Движения Союза становились все более уверенными и быстрыми, а его руки ласкали бедра Рейха, помогая ему глубже погрузиться в пучину наслаждения. Дыхание немца становилось все более тяжелым и прерывистым, тело била мелкая дрожь. Чувствуя, насколько сильно Рейху нравится происходящее, Союз решил немного поиграть с его чувствами. Он начал медленно проводить языком по головке члена, нежно дразня его и заставляя Рейха нетерпеливо дергаться. Затем, словно не выдержав собственного желания, Союз вновь продолжил сосать, заглатывая член как можно глубже, доводя немца до грани безумия. Рейх, охваченный волной неконтролируемого возбуждения, перехватил инициативу. Он вцепился пальцами в волосы Союза, направляя его движения и задавая темп. Теперь уже он доминировал над ситуацией, а Союз лишь послушно следовал за его желаниями. Союз был только рад этому, наслаждаясь тем, как Рейх полностью отдается своим чувствам и не стесняется выражать свои желания. Он позволял немцу грубо двигаться внутри рта, чувствуя, как тот приближается к кульминации, испытывая от этого невероятное удовольствие. В последний миг, когда волна наслаждения достигла своего пика, Рейх издал протяжный, сладкий стон, сорвавшийся с его губ. Он судорожно сжал пальцы, а затем, обессиленный, убрал руку с волос Союза, позволяя ему передохнуть. Тело била дрожь, а в голове царила приятная пустота. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время – невероятно счастливым и удовлетворенным. Он открыл глаза и встретился взглядом с Союзом, в глазах которого читалось обожание и нежность. Улыбнувшись, немец провел рукой по его щеке, благодаря за доставленное удовольствие.           После нескольких дней, проведенных вдали от дел и забот, наслаждаясь обществом друг друга, Рейх и Союз чувствовали себя невероятно счастливыми и отдохнувшими. Они словно вернулись в те времена, когда их любовь только начинала расцветать, когда они могли забыть обо всем на свете и просто наслаждаться каждым мгновением, проведенным вместе. Немец сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным папками и отчетами. Несмотря на рутинную работу, настроение у него сегодня было на удивление приподнятым. Мысли вились вокруг одной навязчивой идеи: наладить отношения с сыном. хотелось верить, что Германия сможет простить его. Ведь если сам Союз смог найти в себе силы простить его, то, может быть, и сын, плоть от плоти его, когда-нибудь это сделает. Новые обстоятельства могли сыграть Рейху на руку: слух о расставании Германии и Польши стремительно разлетелся между странам. Эта новость могла подтолкнуть сына к более открытому диалогу, ведь Рейху было известно, что его уже бывшая девушка, Польша, далеко не ангел. Он подозревал, что этот разрыв мог сильно ударить по сыну, и Рейх хотел быть рядом, поддержать его. Он надеялся, что Германия, разочарованный и уязвимый, будет более склонен принять его попытки сблизиться, чем когда-либо прежде. Возможно, разрыв с Польшей станет тем самым поворотным моментом, который откроет путь к примирению отца и сына. Наконец, закончив с утомительной бумажной волокитой, Рейх откинулся на спинку кресла. Решение было принято. Он хотел увидеть сына, поговорить с ним, пусть даже разговор будет сложным и болезненным. Благо, его полномочия позволяли получить необходимую информацию. Вскоре у него на руках уже был адрес. С каждой минутой волнение нарастало, словно плотная туча, готовая разразиться грозой. Рейх представлял себе встречу, слова, которые он скажет, реакцию сына. Это был скромный двухэтажный домик, утопающий в зелени старого района. Рейх глубоко вздохнул, собираясь с духом. Задержавшись на мгновение, он окинул взглядом дом. Всё здесь казалось обыденным, мирным, но какое-то смутное беспокойство поселилось в его душе. Собравшись с последними силами, Рейх шагнул на территорию и направился к входной двери. Подойдя ближе, он замер. Дверь была приоткрыта. Неприятный холодок пробежал по спине. Инстинктивно он почувствовал неладное. Он стоял, словно парализованный, не решаясь войти, но зная, что отступать уже поздно. Инстинкт отца, предчувствие беды, не позволяли ему оставаться безучастным. Ему нужно было узнать, что случилось. Рейх осторожно переступил порог дома. Тишина давила на него, словно бетонная плита. Ни звука, ни движения. Он огляделся, пытаясь уловить хоть какую-то деталь, что могла бы объяснить его смутное предчувствие. Комната была погружена в полумрак, сквозь неплотно задернутые шторы пробивались тонкие лучи света, едва освещая мебель и предметы интерьера. Он сделал несколько шагов вперед, углубляясь в дом. Слева от себя он услышал приглушенный шум воды. Звук доносился из ванной комнаты. Сердце бешено заколотилось в груди. Рейх замер на мгновение, борясь с нахлынувшим страхом. Он пытался убедить себя, что всё в порядке, что сын просто принимает душ. Но предчувствие беды не отступало. — Германия? — встревоженно окликнул Рейх, его голос дрожал. Он попытался придать ему уверенности, но страх сковал его изнутри. Звук воды продолжал монотонно литься, заглушая все остальные звуки. Рейх сделал еще несколько шагов по направлению к ванной комнате. Ледяной ужас сковал Рейха. Собравшись с духом, он толкнул дверь ванной комнаты, которая слегка подалась, открывая страшную картину. Он оцепенел, не в силах пошевелиться. Его взгляд был прикован к ванне, до краев наполненной багровой водой. Вода, переливаясь через бортики, медленно растекалась по кафельному полу, окрашивая его в зловещий красный цвет. Это была не просто вода. Она была густой, темной, перемешанной с кровью. Резкий, металлический запах ударил в нос, заставив его поморщиться. В секунду сердце Рейха пропустило удар. Инстинктивно его взгляд метнулся на тело, погруженное в ванну. Его взгляд зафиксировался на зияющих порезах на запястьях сына. Глубокие, рваные раны, из которых продолжала сочиться кровь, смешиваясь с водой. Волна обжигающего ужаса окатила Рейха, но он тут же взял себя в руки. В хаосе багровых оттенков и леденящего запаха крови он заметил едва заметное движение. Не теряя ни секунды, Рейх ринулся к ванне. Он действовал инстинктивно, на автомате, отбрасывая в сторону отчаяние и страх. С невероятной силой он подхватил мокрое, безвольное тело сына и вытащил его из ванны. Холод, исходивший от Германии, пронизывал до костей. Рейх бережно опустил его на пол, стараясь не причинить боли. Кровь продолжала хлестать из ран. Время словно остановилось. Каждая секунда казалась вечностью, пока Рейх отчаянно пытался остановить кровотечение. Соображая на пределе возможностей, он схватил ближайшие полотенца – мягкие, махровые, но сейчас пропитанные чудовищной багряной влагой. Он плотно обмотал ими порезанные запястья сына, прижимая изо всех сил, пытаясь хоть немного замедлить поток крови, утекающей из тела Германии. Большие пальцы рук немели от напряжения, но он не ослаблял хватку, боясь, что малейшее послабление будет стоить жизни его сыну. Закончив с импровизированной перевязкой, Рейх лихорадочно нашарил в кармане телефон и дрожащими пальцами набрал номер скорой помощи. Голос диспетчера казался далеким и нереальным, а слова - неразборчивой тарабарщиной. Он с трудом заставил себя четко и быстро объяснить ситуацию, продиктовать адрес, умоляя прислать помощь как можно скорее. Закончив вызов, Рейх снова опустился на колени рядом с сыном. Слезы, которые он так долго сдерживал, наконец, прорвались наружу, капая на окровавленные полотенца. — Ну зачем же ты это сделал? – прошептал Рейх, его голос предательски дрожал. Слова были полны боли, непонимания и отчаянной надежды на ответ, который, возможно, никогда не будет услышан. Его руки, все еще в крови, нежно касались лица сына, стараясь согреть его. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, словно вся его власть и влияние превратились в прах перед лицом этой трагедии. Рейх пытался держаться, сохранять самообладание, но руки тряслись, а внутри все кричало от боли и страха. Звук сирены, пронзивший тишину, прорвал пелену оцепенения. Приезд скорой помощи был похож на хаотичный калейдоскоп: мелькающие лица врачей, быстрые команды, перенос Германии на носилки, суета и мельтешение медицинского оборудования. Рейх наблюдал за всем этим, словно со стороны, не в силах осознать происходящее. Он машинально отвечал на вопросы, подписывал какие-то бумаги, но все это было как во сне, словно он наблюдал за чужой жизнью, а не за своей собственной. Затем последовала короткая поездка в больницу, но она казалась бесконечной. Рейх сидел рядом с сыном в машине скорой помощи, держа его за руку и шепча бессвязные слова поддержки и ободрения. Он не помнил, что говорил, но чувствовал, что должен что-то делать, чтобы хоть как-то облегчить страдания сына. Когда они прибыли в больницу, все повторилось: суета, вопросы, осмотры. Германию увезли в операционную, а Рейх остался один в больничном коридоре. Он сидел на жестком пластиковом стуле, уставившись в одну точку на противоположной стене. Его руки, как и рубашка были в крови. Рейх словно вынырнул из темной бездны, не сразу осознавая, где он и что происходит. Сколько прошло времени, он не знал. Он поднял взгляд и увидел перед собой знакомое лицо, полное беспокойства. Появление Союза заставило Рейха вздрогнуть. — Рейх, — услышал он обеспокоенный голос Союза, повторяющий его имя. — Ты как? Союз молча сел рядом, не настаивая на ответе. Его присутствие было само по себе поддержкой. Рейх опустил голову, глядя на свои окровавленные руки. Он чувствовал себя сломленным, опустошенным, виноватым. Минуты, тянувшиеся как долгие часы, наконец, прервались. Из-за двери операционной вышел врач. На его лице, уставшем, но спокойном, Рейх искал ответ. Секунды ожидания казались вечностью. И, наконец, прозвучали слова, которые сняли с души Рейха тяжелейший груз: Германия будет жить. Он почувствовал, как ноги подкосились, и он чуть не упал. Только поддержка Союза не дала ему рухнуть на пол. Все это время СССР молча сидел рядом, наблюдая за ним с тревогой. Рейх, собравшись с силами, поблагодарил врача и, получив разрешение на короткое посещение, осторожно вошел в палату. Внутри все словно замерло, дыхание сбилось. В полумраке палаты он увидел своего сына. Рейх медленно подошел к койке, стараясь не шуметь, не нарушить хрупкое спокойствие. Он сел на стул рядом, не отрывая взгляда от лица сына. Казалось, он боялся дышать, боялся спугнуть этот момент. Через некоторое время Германия, почувствовав чье-то присутствие, медленно приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, потерянным, но в нем мелькнуло удивление. — Отец? — прошептал Германия, словно не веря своим глазам. — Да, я здесь, сынок, — ответил Рейх, и последнее слово он произнес с особой теплотой. Германия, с трудом фокусируя взгляд, окинул взглядом палату. В его сознании смутно проступали обрывки воспоминаний: холод ванной, лезвие, алая вода. Затем его взгляд упал на Рейха. Он увидел его измученное лицо, красные от слез глаза и кровь. Тогда до Германии дошло: отец его спас. — Зачем? — прошептал он, его голос был слабым и дрожащим. Это был не упрек, а скорее недоумение, смешанное с удивлением и, возможно, даже с благодарностью. Рейх взял его руку в свою, крепко сжав ее. — Разве я мог поступить иначе? — ответил он, его голос звучал мягко, но твердо. — Ты же мой сын, Германия. Несмотря ни на что. Слова отца, полные искренней любви и заботы, затронули самые глубины души Германии. Он почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Ему было стыдно. Стыдно за свою слабость, за свой эгоизм, и больше всего – за то, что он столько лет ненавидел своего отца, считал его самой ужасной страной на свете. Германия отвел взгляд, не в силах смотреть Рейху в глаза. Ему было стыдно за свои мысли, за свои слова, за свое поведение. Он всегда видел в отце лишь воплощение зла, тирана и диктатора. В палате воцарилась тишина, наполненная облегчением и витающим в воздухе прощением. Слова не были нужны. В их взглядах было все сказано. Момент исцеления, примирения отца и сына наконец-то настал. В душе у обоих стало спокойнее и теплее. Словно после долгой и мучительной зимы наконец-то пришла весна. Рейх медленно поднялся со стула. Эмоциональное потрясение и пережитый стресс выжали из него все силы. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время невероятно счастливым. Он вышел из палаты, оставив сына отдыхать. Тело предательски ныло, каждый мускул отзывался болью. Казалось, еще чуть-чуть, и немец просто рухнет на пол. В больничном коридоре было тихо и сумрачно, только дежурная лампа тускло освещала пространство. Он оперся о стену, пытаясь отдышаться, и закрыл глаза. Внезапно он почувствовал чье-то присутствие рядом. Он приоткрыл глаза и увидел перед собой Союза. — Я так устал, — обессиленно проговорил Рейх, и в этом коротком признании сквозила вся боль. СССР с пониманием посмотрел на него. Секунду Союз молчал, внимательно всматриваясь в измученное лицо Рейха. Затем, без лишних слов, он подошел ближе и обнял его. Союз настоял на том, чтобы отвезти Рейха домой. Немец не стал спорить. Он был слишком утомлен, чтобы сопротивляться. Во время поездки они почти не разговаривали. СССР понимал, что сейчас нужны не слова, а тишина и покой. Он лишь время от времени бросал на Рейха взгляды, полные заботы и участия. Приехав к дому Рейха, Союз помог ему выйти из машины и проводить до двери. Немец был благодарен за его помощь и поддержку. Войдя в дом, Рейх почувствовал облегчение. Родные стены, тишина и полумрак немного успокоили его. Он был рад, что в такой тяжелый момент у него есть Союз, с которым они были вместе. Рейх знал, что теперь он не один, как когда-то.