Искупление

      Союз уже пару дней поддерживал Рейха, стараясь облегчить его состояние. Рейх был благодарен, но в глубине души его одолевала усталость, которая с каждой секундой нарастала. Он безуспешно пытался с ней бороться, из-за чего становился всё более раздражительным. СССР, проявляя невероятное терпение, продолжал заботиться о немце, несмотря на его резкие перепады настроения. Русский в очередной раз хлопотал на кухне, готовя немцу еду. Когда всё было готово, он позвал Рейха. Лицо немца, появившегося в дверях, не выражало никаких эмоций, кроме холодного безразличия. — Я же говорил, что не хочу есть, — бесцветно произнёс Рейх, даже не взглянув на приготовленный обед. — Но тебе нужно что-нибудь поесть, — мягко возразил русский, стараясь сохранить спокойствие в голосе. — Это для твоего же блага. У тебя совсем нет сил. Взгляд Рейха внезапно вспыхнул яростью. — Моего блага? Да какое тебе дело до моего блага?! — прорычал он, сжимая кулаки. В мгновение ока, он резким движением смахнул всю еду со стола на пол. Тарелки разлетелись вдребезги, а приготовленный русским обед растекся по полу уродливым месивом. — Я устал, слышишь? Устал от всего этого! — выплюнул Рейх, глядя на Союз злобным взглядом. — Оставь меня в покое! Не дожидаясь ответа, он развернулся и, хлопнув дверью, выбежал из дома. Союз остался один. Рейха душила усталость, такая глубокая и изматывающая, что, казалось, она пропитала каждую его клетку. Это была не просто физическая усталость, а тяжелая психологическая ноша, результат череды трагических событий, обрушившихся на него за столь короткий срок. В его памяти вновь и вновь всплывал тот ужасный день, когда он, по счастливой случайности, зашел к Германии. Картина, открывшаяся перед ним, до сих пор преследовала его в кошмарах: его сын, его Германия, лежащий в луже собственной крови, отчаянно пытавшийся оборвать свою жизнь. Он помнил животный ужас, сковавший его в тот момент, бешеное сердцебиение, лихорадочные попытки остановить кровь, крики о помощи. Рейх спас его, но эта сцена навсегда врезалась в его подсознание. Осознание того, что его собственный сын, его наследник, был доведен до такого отчаяния, разорвало его изнутри. Он чувствовал вину, ответственность и бессилие. Под покровом ночи, Рейх, утомленный и продрогший, вернулся домой. Дорога дала ему время обдумать произошедшее, и теперь, когда ярость улеглась, он осознал свою ошибку. Осознание собственной несправедливости острым кинжалом вонзилось в его сердце, причиняя еще большую боль. Он был груб, жесток и оттолкнул того, кто искренне пытался помочь. Тихо открыв дверь, Рейх вошел в дом, погруженный в звенящую тишину. Он осторожно прошел на кухню, боясь увидеть последствия своей вспышки гнева. Но вместо разгромленной комнаты его взору предстала идеальная чистота. Пол сиял, посуда была аккуратно расставлена по местам, словно ничего и не произошло. На столе лежала небольшая записка, написанная знакомым почерком. Сердце Рейха неприятно кольнуло. Он взял записку дрожащими руками и прочел: «Я ушел. Ты просил оставить тебя в покое, и я уважаю твое желание. Когда тебе понадобится моя помощь, ты знаешь, где меня найти. Береги себя.» Подпись была лаконичной: «СССР.» Рейх хотел одиночества, в этом не было сомнений. Ему казалось, что только в тишине он сможет разобраться в себе, в своих мыслях, в той боли, что разрывала его изнутри. Но в глубине души он не желал причинять боль Союзу. Он понимал, что его вспышки гнева, его грубость и отстраненность ранят русского, который, несмотря ни на что, продолжал заботиться о нем. Он не хотел этого, но не мог с собой совладать. Сейчас, оставшись один, он осознал всю тяжесть своего поступка. Союз ушел, выполнив его просьбу, но вместо облегчения Рейха охватила сильная, пронзительная боль. Его горло сдавило, словно тисками, а в груди разлилась тоска. Он чувствовал себя ничтожным, виноватым и абсолютно одиноким. Алые глаза немца намокли, и по его щекам потекли слезы. Это были не слезы слабости, а слезы отчаяния, слезы раскаяния и осознания своей ошибки. Множество ужасных событий, словно безжалостные волны, обрушились на Рейха за последнее время, оставив его психику в руинах. Теперь же, когда он остался один, наедине со своими мыслями и чувствами, вся эта боль хлынула наружу. Слезы, которые он отчаянно пытался остановить, не слушались его. Они текли ручьями, обжигая кожу лица, и их становилось все больше. Рыдания, сдерживаемые долгое время, вырвались на свободу, сотрясая его тело. Это был уже не просто плач, а настоящий нервный срыв, крик души. С трудом передвигая ноги, он кое-как доковылял до кровати и упал на нее, ища утешение. Он укутался в одеяло, словно пытаясь спрятаться от той боли, что терзала его изнутри. Рейх рыдал так сильно, как только мог, не обращая внимания на шум, не стесняясь своих чувств. Это был крик отчаяния, мольба о помощи, которую, как ему казалось, никто не услышит. В этой темноте, он чувствовал себя маленьким, беззащитным и потерянным.       Немец не помнил, когда именно провалился в сон. Утро наступило неожиданно, словно отрезав кусочек его жизни. Проснувшись, он ощутил странную пустоту, как будто абсолютно все эмоции, все слезы и крики остались в той темной, бессонной ночи. Он чувствовал себя обессиленным, но вместе с тем и странно отстраненным, словно наблюдающим за происходящим со стороны. Он знал, что сегодня ему нужно пересилить себя и пойти на работу. Он не мог позволить себе и дальше погрязнуть в отчаянии. Хотел он этого или нет, но Рейх должен был исполнять свои обязанности. Медленно, словно марионетка, он поднялся с кровати, прошел в ванную и привел себя в порядок. Одевшись в свой привычный строгий костюм, тщательно причесавшись. С каменным лицом, не отражающим ни единой эмоции, Рейх направился на собрание. Он не обращал внимания на окружающий мир, его мысли были где-то далеко. Каждый шаг давался ему с трудом, но он упрямо двигался вперед. Он знал, что должен выглядеть сильным, что не может позволить себе показать свою слабость. ООН, опытный дипломат и проницательный наблюдатель, не мог не заметить перемену в поведении Рейха. Что-то в нем было не так: неестественная скованность, застывшее выражение лица, пустой, отсутствующий взгляд. Обычно собранный и внимательный, Рейх сейчас напоминал лишь тень самого себя. ООН решил не привлекать к нему лишнего внимания во время собрания, но твердо решил поговорить с ним наедине после его окончания. Пока же он лишь изредка, почти незаметно, наблюдал за немцем, пытаясь разгадать причину его странного состояния. Рейх сидел словно изваяние, застывшее во времени. Он казался отстраненным от происходящего, будто его разум находился где-то в другом месте. Его взгляд был направлен в одну точку, но в нем не было ни мысли, ни эмоций. Он просто был. Вскоре настало время для обсуждения важного вопроса, в котором принимал участие и СССР. Русский, как всегда, сидел напротив Рейха. Во время обсуждения СССР выдвинул предложение, касающееся экономического сотрудничества между странами. Он говорил уверенно и убедительно, подкрепляя свои слова аргументами и цифрами. Рейх слушал его, не проявляя никаких эмоций, пока Союз не дошел до момента, с которым немец был категорически не согласен. Внутри Рейха что-то щелкнуло. Словно пробудившись от спячки, он резко поднял голову и устремил свой ледяной взгляд на СССР. — Ты не прав, — сухо отрезал он, нарушая тишину в зале. Голос его был хриплым и непривычно резким. — Твой подход наивен и не приведет ни к чему хорошему. Он сделал небольшую паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжил, уже более твердо: — Необходимо поступить иначе. Следует учитывать геополитическую ситуацию и действовать более решительно. Твои методы устарели и не соответствуют реалиям современного мира. В зале воцарилась тишина. Все взгляды были устремлены на Рейха, пораженные его неожиданной и резкой репликой. СССР, в свою очередь, слегка нахмурился, но не перебил. Он ждал, что скажет Рейх дальше. ООН внимательно выслушал аргументы немца. Действительно, в его словах была логика и здравый смысл. Геополитическая обстановка требовала более осторожного и продуманного подхода. После короткого размышления, ООН кивнул, соглашаясь с доводами Рейха. — Пожалуй, вы правы, Рейх, — произнес он, нарушая тишину. — Ваша точка зрения кажется более обоснованной в данной ситуации. Предложение СССР требует доработки с учетом указанных вами факторов. Он обвел взглядом присутствующих и добавил: — На этом предлагаю закончить сегодняшнее собрание. Вопрос экономического сотрудничества будет пересмотрен и вынесен на обсуждение в следующий раз. Всем спасибо за участие. С этими словами ООН поднялся со своего места, давая понять, что собрание окончено. Присутствующие начали расходиться, переговариваясь между собой и обсуждая произошедшее. Рейх остался сидеть на своем месте, уставившись в одну точку, словно не слыша и не видя ничего вокруг. Вскоре возле него появился ООН. Он тихо подошел к Рейху, стараясь не спугнуть его. — Рейх? — мягко позвал он, слегка коснувшись его плеча. Немец вздрогнул, словно очнувшись от глубокого сна. Он медленно повернул голову и посмотрел на ООН невидящим взглядом. — Все в порядке? — с беспокойством спросил ООН. — Ты сегодня выглядишь неважно. Что-то случилось? Рейх медленно поднялся со своего места, возвышаясь над ООН. Его взгляд, холодный и безразличный, буравил собеседника насквозь. — В последний раз, когда вы проявляли подобный интерес, — протянул он ледяным тоном, слегка наклоняясь к ООН, — это привело к тому, что я имел удовольствие отыметь вас на вашем же столе. В глазах немца мелькнул зловещий огонек, но тут же погас, оставив лишь прежнюю пустоту. — Уверяю вас, сейчас я не нуждаюсь в подобном развлечении, — продолжил Рейх, выпрямляясь и отстраняясь от ООН. — Не стоит беспокоиться. Это вас не касается. Мои проблемы — это мои проблемы. С этими словами Рейх развернулся и направился к выходу, оставляя ООН в полном замешательстве. Идти в свой кабинет, где его ждали горы бумаг, немцу совершенно не хотелось. Мысль о рутине вызывала лишь отвращение. Вместо этого он поддался внезапному порыву и направился в больницу к Германии. Он надеялся, что встреча с сыном, пусть даже в его нынешнем состоянии, хоть немного облегчит его душу и принесет хоть толику позитивных эмоций в этот серый и бессмысленный день. Осторожно приоткрыв дверь, Рейх заглянул внутрь. — Здравствуй. — Привет, пап, — на слабом лице Германии появилась едва заметная улыбка. Германия, пересиливая свою слабость, немного приподнялся на подушке, стараясь принять сидячее положение. Рейх тут же помог ему, подложив под спину несколько подушек. — Ну как ты? — заботливо спросил Рейх, садясь рядом с кроватью сына. Его взгляд был полон тревоги и любви. — Получше, — тихо ответил Германия, глядя на отца. — Намного получше, чем раньше. Боли почти нет. И в голове как-то яснее стало. — Рад это слышать, — искренне произнес Рейх, слегка улыбаясь. В его глазах появилось тепло, которое редко можно было увидеть. Он и вправду был рад, что Германии лучше, что его сын идет на поправку. Это давало ему надежду и силы двигаться дальше. Однако, несмотря на радостную новость, Рейх выглядел слегка задумчиво. Его взгляд блуждал по комнате, словно он был погружен в свои мысли. Германия, внимательный и чуткий, сразу заметил перемену в настроении отца. Он знал, что Рейх умеет хорошо скрывать свои эмоции, но сейчас ему казалось, что он видит его насквозь. Что-то беспокоило Рейха, что-то грызло его изнутри. — Пап, ты в порядке? — немного встревоженно спросил Германия, прикоснувшись своей слабой рукой к руке отца. Рейх слегка вздрогнул от прикосновения сына. Он на мгновение растерялся, словно его застали врасплох. Ему не хотелось обременять Германию своими проблемами, особенно сейчас, когда тот только начал выздоравливать. Поэтому, собравшись с силами, Рейх постарался вернуть себе самообладание. — Конечно, я в порядке, — уверенно произнес он, глядя прямо в глаза сыну. — Просто немного устал после работы. Ничего особенного. Ты же знаешь, как много дел порой бывает. Он постарался улыбнуться, но улыбка получилась натянутой и неестественной. Рейх надеялся, что Германия поверит ему и не станет задавать лишних вопросов. — Точно? — переспросил Германия, не отводя взгляда от лица отца. Он все еще чувствовал, что Рейх что-то скрывает. — Конечно, сынок, — ответил Рейх, стараясь звучать как можно более убедительно. Он нежно погладил руку Германии, словно пытаясь успокоить не только сына, но и самого себя. Ему не хотелось лгать Германии, но и рассказывать правду он сейчас не мог. Он боялся, что это может негативно сказаться на его выздоровлении. Взгляд Германии смягчился. Он, казалось, поверил в слова отца и перестал расспрашивать. Рейх почувствовал облегчение, словно с его плеч свалился тяжелый груз. Ему нужно было сохранить видимость нормальности, чтобы не тревожить Германию. Он надеялся, что когда-нибудь, когда Германия полностью выздоровеет, он сможет рассказать ему все, что его беспокоит. Но пока что он должен был быть сильным ради него. Вскоре, немного посидев у Германии и убедившись, что сыну действительно лучше, Рейх попрощался и ушел. Выйдя из больницы, он ощутил лишь кратковременное облегчение. Как только он остался один на один со своими мыслями, на него вновь навалилась тяжесть. После визита к Германии Рейх с головой ушел в работу. Он начал работать с самого раннего утра и до позднего вечера, заполняя каждый свой день делами и встречами. Он избегал любых моментов, когда он мог остаться наедине со своими мыслями. Он старался не думать ни о чем, кроме работы, словно боялся, что если он позволит себе расслабиться, то все его страхи и переживания нахлынут на него с новой силой. Его взаимоотношения с Союзом оставались все такими же непонятными и натянутыми.           Германия проснулся от ярких лучей солнца, настойчиво пробивающихся сквозь неплотно задернутые больничные шторы. Физически он чувствовал себя значительно лучше, почти нормальным, но психологическая травма еще давала о себе знать. Он все еще чувствовал себя подавленным. Выпив лекарства, Германия почувствовал небольшое облегчение. Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, он решил почитать книгу, но не успел взять ее в руки, как раздался тихий стук в дверь. — Войдите, — тихо произнес Германия, ожидая увидеть медсестру. К его удивлению, на пороге появился Россия. — Привет, не помешал? — сдержанно поинтересовался он, слегка наклонив голову. — Здравствуй, проходи, — ответил Германия, выглядя немного удивленно. — Честно говоря, не ожидал тебя увидеть. — Ну как видишь, пришел. Правда говоря, не просто так, — ответил Россия, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. — Надеюсь, не для того, чтобы поинтересоваться моим самочувствием и спросить о причинах моего поступка? — с легкой иронией произнес Германия, глядя прямо в глаза гостю. — Конечно, нет. Знаю, что ты не любишь формальности без нужды, — усмехнулся Россия. — А то, что произошло, это твое личное дело, и я не имею права в него лезть. — Тогда почему пришел? — с любопытством спросил Германия, приподнимаясь на подушке. Россия придвинул стул и сел напротив кровати Германии. — Это касается Рейха, — тихо произнес он, словно боясь, что их подслушают. — А что с ним? — встревоженно спросил Германия, в его глазах появился испуг. — Не знаю, заметил ты или нет, но меня напрягает его поведение, — ответил Россия, внимательно наблюдая за реакцией Германии. — Честно говоря, я тоже ловлю себя на мысли, что с отцом что-то не так, — признался Германия, поникнув головой. — Я у него спрашивал, но он сказал, что все в порядке. Но если и ты заметил, то значит, не все в порядке. — Именно, — подтвердил Россия, кивнув головой. — Да, твой отец по характеру очень сдержанный, но в последнее время он как будто через чур. Он ни с кем не говорит не по делу. Я к нему пару раз подходил — а общаемся мы с ним, в общем-то, хорошо — но он говорит, что занят. Мне кажется, что-то произошло у него, и он это скрывает. — Тогда что ты предлагаешь делать? — с надеждой спросил Германия, глядя на Россию. — Я вот думаю, может, мне прийти к нему якобы в гости, выпить… и, может, тогда я смогу что-то выяснить, — неуверенно произнес Россия, почесывая затылок. — Россия, если ты считаешь, что это неплохая идея, то действуй, — ответил Германия, слегка улыбнувшись. — Ты его знаешь лучше, чем я. — Германия, я… — начал было Россия, но запнулся, не зная, как закончить фразу. — Всё нормально, — перебил его Германия, понимающе кивнув. — Мы с ним только недавно наладили взаимоотношения, так что, естественно, что ты его знаешь намного лучше меня. Да и я виноват перед ним, что столько времени думал о нем как о монстре, хотя это было не так. Россия ничего не ответил на это. Он лишь опустил голову, чувствуя неловкость. Повисла тишина. — Ладно, — наконец сказал Германия, вздохнув. — Если ты и вправду думаешь, что это сработает, то делай, как считаешь нужным. Я надеюсь, ты сможешь ему помочь. После короткого разговора Россия, попрощавшись, покинул палату Германии. Выйдя в коридор, он почувствовал, как сомнения вновь овладевают им. Стоит ли поступать именно так, как он предложил Германии? Не будет ли это вторжением в личную жизнь Рейха? Может, стоило просто напрямую спросить его о том, что случилось? В итоге, поколебавшись, Россия направился к своему отцу. Хоть и у них были натянутые отношения, и они редко виделись, Россия решил, что все-таки нужно спросить у СССР. Ведь он знал, что Союз был близок с Рейхом, как никто другой. Он помнил, как его наставник как-то обмолвился, что когда-то они с его отцом были вместе. Конечно, Россия точно не знал, в каких они отношениях сейчас, но ему казалось, что СССР хоть немного сможет прояснить ситуацию и, возможно, подсказать, как лучше поступить. Он надеялся, что Союз сможет ему помочь.           Было около четырех часов дня, когда Россия, собравшись с духом, пришел к своему отцу. Он постучался в дверь и, услышав приглашение войти, зашел в кабинет. Его появление вызвало изумление на лице СССР. — Россия? — удивленно и немного потерянно проговорил Союз, глядя на своего сына. — Здравствуй, отец. Я пришел поговорить, — сдержанно произнес Россия, стараясь не выдать своего волнения. — Проходи, присаживайся, — немного растерянно ответил СССР, жестом указывая на кресло напротив своего стола. Россия, закрыв за собой дверь, прошел вглубь кабинета и присел в указанное место. Он решил не тратить время на пустые разговоры и сразу перейти к делу. — Не хочу ходить вокруг да около, так что скажу прямо, — твердо начал Россия. — Что с Рейхом? Ты наверняка должен знать. Он ведет себя странно, замкнулся в себе, и я очень обеспокоен. Ты ведь… ты ведь близок с ним, как никто другой, — закончил он, немного запнувшись. Лицо СССР помрачнело. Он отвел взгляд, словно избегая зрительного контакта с сыном. Наступила тягостная пауза, во время которой слышно было лишь тиканье часов на стене. — Да, я знаю, — наконец произнес СССР, вздохнув. Его голос звучал глухо и устало. — Рейх сейчас переживает очень тяжелое время. — И что случилось? — настойчиво спросил Россия, не желая отступать. — В последнее время на него свалилось слишком много всего, — вздохнул СССР, опуская голову. — Думаю, ему просто необходимо побыть одному, чтобы прийти в себя, собраться с мыслями. — Понятно, — с грустью произнес Россия, понимая, что его попытки помочь, скорее всего, обречены на провал. — Просто я пытаюсь с ним об этом поговорить, предложить свою поддержку, но он все время говорит, что занят. — Значит, он пока не готов об этом говорить, — с пониманием произнес СССР, глядя на своего сына. — Не тревожь его пока что, Россия. Дай ему время. Россия тяжело выдохнул, чувствуя разочарование и бессилие. Он поблагодарил отца за откровенный разговор и, попрощавшись, покинул его кабинет. Выйдя на улицу, он погрузился в долгие раздумья, пытаясь понять, как ему поступить. Слова СССР успокоили его лишь отчасти. Он все еще чувствовал беспокойство за Рейха и не мог просто сидеть сложа руки. Незаметно для себя он дошел до дома немца. Уже совсем стемнело, и вокруг царила тишина. Россия остановился, не решаясь подойти ближе. Он переминался с ноги на ногу, колеблясь. С одной стороны, он не хотел нарушать покой Рейха и вмешиваться в его личную жизнь. С другой стороны, он не мог просто уйти, не попытавшись хоть что-то сделать. В итоге, пересилив сомнения, Россия все-таки решил попытаться. Он поднялся по ступенькам к входной двери и, глубоко вздохнув, постучал. Рейх молча открыл дверь, пропуская Россию внутрь, и, не говоря ни слова, прошел на кухню. Он устало опустился на стул, словно вся тяжесть мира давила на его плечи. — Я… просто рядом проходил, — неуверенно пробормотал Россия, стараясь скрыть свое волнение. — Думаю, дай зайду, проведаю. — Понятно, — сухо ответил Рейх, не проявляя ни малейшего интереса к визиту гостя. Россия заметил, что Рейх сейчас был более чем обычно безразличен. Он казался отстраненным от всего мира, словно его душа покинула тело. Не выдержав напряжения, Россия решился задать прямой вопрос. — У вас что-то случилось? — вдруг проговорил он. Рейх устало усмехнулся, будто подтверждая все его догадки. Он медленно поднял взгляд на Россию, в его глазах не было ни злости, ни раздражения, лишь всепоглощающая пустота. — Что ж, все в последнее время спрашивают, как у меня дела, что случилось и так далее… — с горечью произнес Рейх. — Если ты пришел только ради того, чтобы задать мне этот вопрос, то дверь сам знаешь где. — Простите, я не хотел вас как-то задеть, — искренне сказал Россия, чувствуя вину за свою настойчивость. — Ничего, бывает, — устало махнул рукой Рейх, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Я просто не готов об этом говорить. Даже сформулировать в слова не могу, понимаешь? Сейчас Россия чувствовал себя как никогда неловко. Он ощутил себя вновь тем наивным юношей, который когда-то давно, робко и неуверенно, пришел к Рейху за помощью. Тогда он тоже чувствовал себя потерянным и нуждающимся в поддержке, и Рейх, вопреки всем ожиданиям, не отказал ему. Но сейчас ситуация была совершенно иной. Рейх был сломлен и отстранен, и Россия не знал, как к нему подступиться. Набравшись смелости, Россия тихо спросил: — Я чем-то могу помочь? Рейх даже не взглянул на него. Его голос прозвучал глухо и отстраненно: — Оставить меня одного. Россия, ничего не сказав в ответ, лишь виновато кивнул и тихо вышел из кухни. Он понимал, что сейчас любое его слово будет лишним. Когда дверь за ним захлопнулась, Рейх ощутил долгожданное облегчение, но тут же схватился за левую руку. Порезы, которые он так тщательно скрывал, вновь отозвались болью, пронзая его до самого сердца. Кровь просочилась и испачкала длинную темную кофту, которую он надел, чтобы скрыть свою слабость. Рейх, с трудом передвигая ноги, добрался до ванной комнаты, придерживая левое предплечье. Закатав рукав темной кофты, он увидел ужасающую картину: на бледной коже виднелись глубокие, багровые порезы, и кровь продолжала неумолимо сочиться, пачкая все вокруг. С отвращением Рейх открыл кран с холодной водой, и алая жидкость тут же начала смешиваться с прозрачными струями, окрашивая раковину в зловещий цвет. Он чувствовал, как пульсирующая боль пронзает его руку, но словно не замечал этого, словно стремясь заглушить ею душевную муку, терзавшую его изнутри. Казалось, что физическая боль на какое-то мгновение отвлекала его от той невыносимой тяжести, что давила на его сердце.