Принцесса и убийца

      Темнота башни будто сжимала пространство, выжимая из него воздух, делая его вязким, тяжелым для глотка. Напряженная тишина висела густым пологом, нарушаемая лишь ритмом собственного дыхания Лололошки — короткие, резкие вдохи, словно после спринта, смешивались с гулкими, поспешными шагами всей команды. Каждый их шаг, отдаваясь эхом в каменных стенах, казалось, запечатлевался самой древней кладкой. Шаг. Еще шаг. Они почти летели вверх по крутой лестнице, ощущая, как сама башня втягивает их на свою вершину, словно гигантский каменный насос, втягивающий их в эпицентр бури. Туда, где все должно решиться.       Окетра вдруг подняла взгляд, ее глаза, привыкшие вылавливать знаки судьбы из потока мгновений, поймали бледный луч лунного света, пробившийся сквозь узкую бойницу. Серебристая полоска легла на камень, как холодное лезвие.       Джодах не сбавил темпа, его могучая фигура рвала темноту. — Скорее! — его голос, обычно подобный басовому колоколу, был ровным, но напряжение звенело в нем, как натянутая до предела струна арбалета. — Магия нестабильна — это наш шанс!       Райя сжала посох так крепко, что костяшки ее пальцев побелели, а древние узоры на дереве будто впились в ее ладонь. Ее лицо было каменной маской концентрации.       И вот — последний поворот, последний рывок. Они вырываются на открытую площадку вершины.       Ветер. Он обрушился на них, как ледяной кулак, бил в лица, резал открытые участки кожи жестокими порывами, вырывая из легких воздух. Ночь вокруг была глухой, беспросветной. Звезды, холодные и безучастные, казалось, навеки застыли в ледяном бархате неба — равнодушные свидетели назревающей трагедии.       Но здесь, на каменном пятачке под открытым небом, разворачивалось нечто поистине ужасное. Воздух гудел от сконцентрированной магии, вибрировал, как натянутая мембрана. И в центре этого хаоса — Джон. Лололошка первым поймал его силуэт взглядом. Живой. Он стоял неподвижно, как статуя, но его контуры сливались с бурлящим магическим вихрем, окутывавшим вершину башни. Он был больше не просто человеком; он стал фокусом, проводником, живым шлюзом, через который мощь вливалась в пульсирующие на полу руны. Его тело едва заметно дрожало под напором этой энергии, каждый мускул напряжен до предела, кожа будто светилась изнутри под ее напором. Он был частью ритуала, плотью от плоти этого места.       Но Лололошке было не до него. Его взгляд, метнувшись дальше, нашел Эграсселя. Он здесь. Жив. Но насколько? Принца опутывали светящиеся потоки энергии, исходившие из рунного круга. Они вились вокруг него, как живые змеи из чистого света, впиваясь в его ауру. Эграссель стоял, но его руки безвольно повисли, плечи судорожно подрагивали под невидимым гнетом, вытягивающим из него жизненную силу. Он казался призраком самого себя — смертельно бледным, почти прозрачным в мерцании магии. Но его взгляд… Взгляд был ясным, отстраненно-осознающим. Он понимал весь ужас происходящего. Понимал, что его используют как сосуд, как источник.       И он чувствовал это физически, каждой клеткой: его силы, его мана, его сама суть покидают его. Мана текла сквозь магические линии, впитываясь в них с каждым пульсирующим всплеском рун, как вода уходит в иссохшую, ненасытную землю. Ноги Эграсселя дрожали, подкашиваясь; он едва удерживался на ногах, опираясь лишь на невидимые узы ритуала. Воздух был пропитан не только магией, но и гнетущей тишиной, в которой затаилась неотвратимая угроза завершения. Руны на полу пылали холодным, ненасытным светом, впиваясь в камень, словно голодные тени, жаждущие последних капель ману. Их сияние отражалось в расширенных зрачках участников, окрашивая лица в мертвенные, зловещие оттенки, подчеркивая ощущение неотвратимости.       Эграссель ощущал, как его внутреннее пламя гаснет, как магия медленно, неумолимо вытягивается из самого ядра его существа. С каждым ударом пульса рун он терял частицу силы, частицу себя. Головокружительная слабость накатывала волнами. В глубине его помутневшего сознания, сквозь туман боли и истощения, вспыхнула одна ясная, отчаянная мысль:

Лололошка... Ты должен успеть!

      Он попытался повернуться на зов, но его тело не повиновалось. Невидимые цепи ритуала сковывали его, тяжесть их давила на каждую клетку, пригвождая к месту. — Эграссель! — Голос Лололошки прорвал гул магии, полный ярости и ужаса.       Лололошка не думал — инстинкт самосохранения, инстинкт защиты слились в один взрывной импульс. Мышцы его спины и ног напряглись, как стальные тросы. Он сорвался с места, как выпущенная стрела, несясь напролом к мерцающему барьеру магического круга, готовый разорвать его голыми руками, лишь бы добраться до Эграсселя.       Но мощный рывок остановил его на полпути. Железная хватка Джодаха впилась ему в плечо, буквально пригвоздив к месту. Голос главы гильдии грохнул, как обвал, твердый и не допускающий возражений: — Стой, глупец! — рявкнул он, его глаза пылали. — Войдешь сейчас — нарушишь хрупкий баланс! Магический обратный удар разорвет его прежде, чем ты коснешься! Ты убьешь его сам!       Лололошка замер, стиснув зубы так, что челюсти заныли. Тело его сотрясало от немой ярости и бессилия. Он должен был действовать! Видеть, как Эграссель угасает, и не мочь помочь — это было хуже любой пытки. — Но если я ничего… — вырвалось у него хрипло, голос сорвался. — Ты сделаешь! — перебила Райя, ее собственный голос звенел сталью. Ее острый взгляд мгновенно оценил положение Дилана, который уже поднимался после ее разряда. Ее руки взметнулись вверх, окутанные снопами искр, трещащих и шипящих в насыщенном магией воздухе. — Дилан! Ты в другом секторе круга! Используй это! Поможешь нам сломать его изнутри!       Дилан, тяжело дыша, с трудом поднялся с каменного пола, по которому еще бегали остаточные разряды. Его пальцы впились в холодный камень, ища опору. Но когда он поднял голову, в его глазах вспыхнуло знакомое Лололошке пламя — упрямое, несгибаемое, готовое драться до конца. Он кивнул Райе, коротко, резко. Его тело дрожало от истощения, но воля собралась в тугой, жгучий шар.       Трио магов обрушило свою мощь на ритуальный круг. Райя, ее посох стал молниеносным жезлом, выжигающим в воздухе сложные, разрушительные узоры. С ее пальцев срывались сгустки чистой энергии-молнии, бившие точно в слабые точки, в стыки рунических линий, заставляя их мигать и искажаться. Джодах, воздев руки, гулким, нечеловечески мощным голосом выкрикивал слова древнего заклятия разрушения. Каждое слово било, как таран, по энергетической паутине ритуала, рвало ее, заставляя свет рун скакать и блекнуть. Дилан, шатаясь, но удерживая равновесие силой воли, сосредоточился. Он не знал таких сложных заклятий, но его воля была стальна. Он сжал кулаки, направляя собранную в комок магическую энергию — грубую, неотшлифованную, но яростную — прямо в узловые точки напряжения, в места, где пульсация рун была особенно сильной, пытаясь перегрузить систему.       Окетра крепче вцепилась в плечо Лололошки, чувствуя, как его мышцы подобны сжатым пружинам под кожей. Каждое его волокно рвалось вперед. Она знала — если он сорвется сейчас, бросится в круг в слепой ярости, он может не только погубить Эграсселя, но и разрушить усилия магов, отдав всех во власть вышедшей из-под контроля магии. Она держала его не только физически, но и силой своего спокойствия, пытаясь быть якорем в его буре.       Руны под ногами Эграсселя замигали бешено, как перегорающие лампы. Их свет то вспыхивал ослепительно, то гас до тлеющего уголька. Воздух трещал от столкновения сил, пахло озоном и раскаленным камнем. Казалось, еще немного...

***

      Магия вокруг бурлила, как кипящая смола. Ритуальный круг, пульсируя кроваво-багровым светом, жил своей собственной, чужеродной жизнью. Руны на каменном полу дрожали и искрили, пропуская сквозь себя потоки искаженной силы — мощи, которая не должна была существовать в этом мире, нарушающей саму ткань реальности. Воздух гудел на низкой частоте, вибрируя в костях, наполненный запахом озона, раскаленного металла и чего-то древнего, пыльного, словно открыли гробницу.       Но Ричард не видел узоров. Его взгляд, острый и охотничий, был прикован к одной точке — к Дилану.       Когда Райя, с лицом, искаженным концентрацией, обрушила на заклятие Джона сокрушительный разряд, мир на мгновение захлебнулся. Звуки приглушились, движения стали тягучими, как в плотном сиропе. И в этой внезапной, звенящей замедленности Ричард увидел, как Дилан — его Дилан, его якорь в этом безумии — рухнул на каменный пол. Не изящно, а тяжело, всем телом, с глухим стуком, от которого сжалось сердце Ричарда. Дилан лежал, его спина судорожно выгибалась, пытаясь втянуть воздух в спазмированные легкие. Прерывистые, хриплые всхлипы вырывались из его горла. Пальцы, белые от напряжения, впились в шероховатую поверхность камня, цепляясь, ища хоть какую-то опору в этом опрокинувшемся мире.       Все внутри Ричарда сжалось в ледяной ком. Они пробились сквозь ад. Они сражались с тенями и ловушками. Они успели. И вот эта цена? Видеть его так... Беспомощным. Страдающим. Этот миг — вид падающего Дилана, его грудь, тяжело и бессильно вздымающаяся в попытке вдохнуть, его титаническая, видимая невооруженным глазом борьба с собственной слабостью, чтобы просто подняться — оказался для Ричарда самым страшным за всю эту кошмарную ночь. Хуже любого демона, хуже любой магической угрозы.       Комок подступил к горлу. Он открыл рот, чтобы крикнуть его имя, сказать что угодно — слово поддержки, предупреждение, просто чтобы Дилан знал, что он не один. Но слова застряли, как нож в ножнах, перехваченные ужасом и осознанием: ритуал еще не сломан. Магические токи все еще циркулировали по кругу, шипя и потрескивая, несущие смертельную опасность. Одно неверное движение, один отвлекающий крик — и хрупкое равновесие, которого добивались Райя и Джодах, рухнет. Он не мог действовать по зову сердца. Он не мог броситься к нему, поднять, прижать к груди, проверить, цел ли он. Он мог только смотреть. Безмолвно. Отчаянно.       Дилан пролежал недолго — секунды, от силы минута. Но для Ричарда это растянулось в вечность пыток. Он видел, как Дилан стиснул зубы до хруста, как по его грязному, осунувшемуся лицу пробежала гримаса боли и ярости. Видел, как все его тело — сильное, привыкшее к бою, а теперь изможденное — дрожало, как в лихорадке, от немыслимой слабости. Но он видел и силу. Ту самую, знакомую до боли. Дилан уперся руками в камень, напряг мышцы спины и ног. Медленно, мучительно, преодолевая каждую микроскопическую долю сопротивления собственного тела, он стал подниматься. Сначала на колени, потом, качнувшись, на одну ногу, потом на другую. И когда он, наконец, выпрямился во весь рост, слегка пошатываясь, в его глазах вспыхнуло то самое упрямство. Огненное, несгибаемое, дикое. То самое, что Ричард знал лучше любого другого выражения его лица. То, что заставляло его одновременно восхищаться и беситься.       Ричард знал это лицо. Любил его. Но сегодня, здесь, на краю гибели, вид этого знакомого упрямства заставил его сердце сжаться не от нежности, а от острого, режущего страха. Нет, — хотелось крикнуть ему сквозь гул магии. Остановись! Ты сделал достаточно! Дай нам закончить! Но слова так и остались невысказанными. Потому что это не был их выбор. Потому что отступать было некуда. Потому что Эграссель все еще угасал в паутине света.       Дилан выпрямил спину, с силой сжал кулаки, будто впитывая последние крохи сил из самого камня под ногами. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, но взгляд, устремленный сначала на Ричарда, быстрый, говорящий без слов: "Я в порядке", а затем — на бледный силуэт Эграсселя в центре круга, был твердым. Непоколебимым. Он медленно, глубоко вдохнул, грудная клетка расширилась с усилием, вбирая в себя решимость вместе с воздухом. Он собрал себя по кусочкам, вобрал всю боль и усталость в тот стальной стержень воли, что держал его на ногах.       Он не отступит. Ни за что.       И Ричард понял. Понял с ледяной ясностью. Он не может остановить его. Не может увести в безопасность. Это не в его власти. Но он может быть рядом. Щитом. Мечом. Тенью. Он может встать между Диланом и любой угрозой, видимой или незримой. Он может защитить его спину, прикрыть его слабость своей силой, принять удар, предназначенный ему. Даже если Дилан никогда не попросит. Даже если тот будет рваться вперед с безумной храбростью, забыв об осторожности. Ричард будет его щитом. До конца.       А вокруг них башня, древняя каменная громада, содрогалась в своих основаниях, как живое существо, не выдерживая мощи столкновения — яростного сопротивления героев и темной, извращенной воли ритуала. Камни стонали, с потолка сыпалась пыль и мелкие осколки. Они стояли в эпицентре бури, и Ричард готов был встретить ее, не сводя глаз с того, кто был для него целым миром.

***

      Руны под ногами Эграсселя и вокруг Джона замигали, как перегорающие лампочки. Их свет, прежде ядовито-яркий и стабильный, теперь дрожал и прыгал, окрашивая лица в нервные, скачущие тени. Казалось, еще чуть-чуть — и защита падет. Но хватка магических оков, сжимавших Эграсселя, все еще оставалась железной. Слабость заливала его волнами, мана утекала, как песок сквозь пальцы, оставляя за собой ледяную пустоту в самом ядре его существа.       И тогда Джон усмехнулся.       Звук был тихим, едва слышным над гулом магии, но он прозвучал, как удар хлыста в натянутой тишине напряженных ожиданий. Усмешка растянула его губы, обнажив ровные зубы, но в ней не было ни капли тепла — только ледяное, самодовольное торжество. Его глаза, холодные и всевидящие, скользнули по сбившим дыхание магам, по яростному Лололошке, по побелевшему от ужаса Эграсселю. — Вы не смогли помешать. — Его голос был спокоен, почти бархатен, но в нем звенела глубокая, бездонная удовлетворенность, будто он наблюдал за исполнением давно написанного сценария. Будто каждый их шаг, каждый их отчаянный бросок был ему предсказан и лишь подтверждал его превосходство.       Лололошка замер. Не физически — его мышцы все еще были напряжены до дрожи, — но внутренне. Эта усмешка, этот тон... Они ударили по нему сильнее любого заклинания. В них была уверенность абсолютной победы.       Эграссель почувствовал, как ледяная игла страха пронзила его позвоночник, прокатилась по нервам, сковывая остатки воли. Большая часть маны была вытянута, его внутренний источник был почти сух. Ноги, уже не державшие его, окончательно подкосились. Он рухнул на колени внутри круга, опираясь лишь на дрожащие руки. Камень под ладонями был ледяным.       Джон медленно, с театральной неспешностью, повернулся к нему. Его тень, искаженная прыгающим светом рун, легла на Эграсселя, как саван. Улыбка на его лице стала шире, почти ласковой, но от этого лишь более чудовищной. — Вы не смогли ничего изменить. — Шепот, полный яда и наслаждения от чужого бессилия. — Ничего.       Его глаза, прежде холодные и расчетливые, вспыхнули. Но не гневом, не магией. Это был свет чистого, нечеловеческого торжества, ледяное сияние, лишенное всякой теплоты жизни. Он поднял руку, словно собираясь нанести финальный удар, последнее заклятие, которое высосет из принца последние искры жизни...       И в следующее мгновение пространство взорвалось.       Не звуком, не светом — действием. Из центра собственной груди Джона, с жутким, влажным звуком рвущейся плоти и ломающихся костей, вырвалось нечто. Не оружие.       Рука.       Бледная, почти синеватая в лунном свете, неестественно длинная и тонкая, с когтистыми, острыми пальцами. Она была обернута в лоскуты темной, запекшейся ткани, а ее кулак, сжат до белизны в костяшках, был погружен по запястье прямо в развороченную грудную клетку Джона, из которой хлынул поток черной, почти невидимой в темноте крови.       Время остановилось.       Воздух загустел, став непробиваемым. Звуки — гул магии, прерывистое дыхание Эграсселя, яростный рев Лололошки — исчезли, поглощенные всепоглощающей тишиной немого кино. Все присутствующие замерли в шоковом параличе, их мозг отказывался обрабатывать чудовищность увиденного.       Глаза Джона, еще секунду назад пылавшие торжеством, расширились до невероятных размеров. В них промелькнул шок, непонимание, а затем — чистейший, первобытный ужас, сменившийся пустотой. Его тело дернулось один раз, судорожно, как у куклы, у которой дернули за ниточку. Рука, торчащая из его груди, сжала что-то внутри с отвратительным хлюпающим звуком. Поток крови усилился.       И все затихло.       Рука оставалась неподвижной, зловещим памятником мгновению. Свежая, почти черная в тусклом свете луны, кровь обильно стекала по костяшкам пальцев, по запястью, капала на каменные плиты пола с тихим, жутким звуком. Силуэт руки и торчащего из груди предплечья был черным, бездонным пятном на фоне мерцающих рун и бледного ночного неба. Лунный свет скользнул по влажной, блестящей крови, подчеркнув чудовищность картины. Затем рука медленно, с нечеловеческой плавностью, начала вытягиваться назад, из развороченной грудной клетки, снова издавая тот же влажный, отвратительный звук. Тело Джона, лишенное опоры, безжизненно рухнуло на камни, как тряпичная кукла. Тишина после этого падения была громче любого крика.