lost and never found

— Что вы натворили? — спросил Кевин. Звучал он непоколебимо, за исключением сокрытого за этим образом — подобно раненому животному, тихому и закипающему от ярости. Никто не ответил. Тишина заливала комнату, капля за каплей, оседая на коже Эндрю. Он подошёл к Натаниэлю, всё ещё прислонявшемуся к окну. Снаружи небо медленно рассчитывало собственные часы. Текли минуты, не влияющие ни на что. Они не спасут ни от допроса Кевина — ни от того, что будет дальше. «Последствия», — подумал Эндрю отрешённо. Но они могли остаться абстрактными, расплывчатыми, так долго, сколько он будет цепляться за обман настоящего — за вой ветра о стекло, жар, исходящий от человека рядом. Он мог подойти ближе, позволить этому жару снова овладеть им, как в душе. Он мог притвориться, что ночь не закончится, если Натаниэль не прикажет ей так. — Ты это про что? — спросил Натаниэль, отвечая на взгляд Кевина своим незаинтересованным.  — Прекрати эту херню, — рявкнул Кевин в панике, вспыхнувшей, как резко вытащенный клинок. Но настоящая херня — в партнёрской системе Воронов. В том, что Кевин всегда знал, где был Рико. В том, что он знал, что Рико не здесь — не в комнате Жана и Натаниэля. Что, скорее всего, означало, что он знал и каждый раз, когда Рико приходил сюда. Знал, что происходило. Знал, что тот делал. Присоединялся ли он когда-нибудь? Был ли одним из худших вариантов? Эта мысль вызвала на лице Эндрю кривую ухмылку. Ранг Кевина с большей вероятностью означал, что участвовать ему было необязательно — если только он сам не хотел. А хотел ли он? Эндрю почувствовал желание влить ножи в вены Кевина, просто чтобы посмотреть, что заставляет его пульс биться. Что им движет. Натаниэль вздохнул.  — Ладно, хорошо. Рико мёртв, — произнёс он хрипло, почти скучающе. Это не прямой ответ на вопрос «Что вы натворили?», но он и правда прекратил всю эту херню, ложь и прочее. Они сделали то, что нужно было сделать уже давно. Если бы только Кевин мог найти в себе силы и присоединиться к борьбе — но, оказалось, слова Натаниэля сделали его ещё более слабым. Слабым от страха. Эндрю почти чувствовал его на языке. Руки Кевина сжали подлокотники, костяшки побелели в цвет костей. Он выдохнул что-то — слово испарилось, так и не почувствовав воздуха. Натаниэль достал телефон и спокойно постучал большим пальцем по экрану. Когда Кевин наконец снова заговорил, то звучал почти ровно: — Они придут за тобой. За всеми нами. — Для этого Морияма нужно понять, что это было не самоубийство, — ответил Натаниэль, подняв глаза, а затем спрятав телефон. — А теперь, Кевин. Что ты скажешь, когда они придут допрашивать тебя? Кевин бросил взгляд на Эндрю, как будто надеясь, что тот подскажет ответ. Но Натаниэль пересёк комнату размытой тенью. Он приподнял подбородок Кевина, осторожно коснувшись указательным пальцем его челюсти. — Ты скажешь: «Он долгое время был не в себе. Так мучился, бедный мальчик, — лепетал Натаниэль. — Он просто не мог справиться с давлением, понимаете? Мы не проиграли ни одной игры в этом году, но это уже не имело значения. Никто никогда не признал бы его. Его истинный талант». Кевин вырвался из рук Натаниэля. Ярость вернулась — на мгновение.  — Может, кто-то и поверит. Но не Ичиро. Эндрю почувствовал, как последние остатки адреналина покидают тело. На смену пришло изнеможение, бременем ложась на его кости. Пол казался странно привлекательным. Хотелось лечь и прижаться щекой к прохладному камню. — Он больше всех выиграет от смерти Рико, — сказал Натаниэль, по-прежнему возвышаясь над Кевином. — Позволь мне самому разобраться с Ичиро. Внимание Эндрю привлекло, как это имя прозвучало из уст Натаниэля. Знакомо. Может, даже интимно. Он занёс это в список тихих предательств на счету Натаниэля. Не чтобы использовать. Просто чтобы знать и, как следствие, помнить постоянно.  Кевин закрыл рот, так не успев произнести то, что хотел сказать, когда дверь скрипнула, открываясь.  Жан прокрался внутрь, слишком осторожно. Будто вторгался в собственную комнату. — Всё кончено? — спросил Жан, полностью игнорируя присутствие Эндрю и Кевина, когда подошёл к Натаниэлю. Он легко положил руки на ладони Натаниэля — не беря их, а просто прикрывая, с почтением наподобие брошенных на священную землю лепестков. Пальцы Натаниэля коснулись ладоней Жана. Затем он кивнул. Его взгляд вернулся к Кевину.  — Забирай Жана и уходи. Вот оно — это властное звучание. Естественное и смертоносное. Голос лидера, пропитанный обещанием преданности и кровопролития. — Мы не можем уйти, пока всё не уляжется, — сказал Кевин. — Будет выглядеть слишком подозрительно. — Рождественские каникулы, — прохрипел Эндрю, словно его голосом дирижировали прямо из подземелья — хрип и скрежет. — Полусезон. Либо сейчас, либо никогда. Жан смотрел лишь на Натаниэля и пробормотал что-то на французском. — По-английски, — на автомате выдал Эндрю, слово вырвалось из него само собой.  — Он сказал, что лучше умрёт, чем оставит Натаниэля здесь одного, — перевёл Кевин.  — Драматично, — протянул Эндрю.  — У Пальметто нет бюджета, чтобы подписать контракт со всеми нами, — с тревогой озвучил Кевин. — Пальметто? — рассмеялся Натаниэль, отдёрнув руку от Жана, чтобы осмотреть свои ногти, будто их всё ещё окантовывала кровь. — Жан может подобрать что-то получше. Любая команда его возьмёт. — Никто не сравнится с Эдгаром Алланом, — сказал Жан, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. — Жан, — сказал Кевин. — Натаниэль прав. Уходи с нами. Это может стать твоим единственным шансом. — Как я уже сказал, — повторил Жан, с презрением стиснув челюсть. — Я не уйду. Только через мой труп. — Столько смертей вокруг, — вздохнул Эндрю, глядя на разложение как внутри, так и снаружи. — Попробуй выживание для разнообразия. Жан резко стрельнул в него взглядом.  — А что, по-твоему, я делал до сих пор, наглое чудище? — Прислуживал, — не колеблясь, ответил Эндрю.  Хорошая сторожевая собака, до мозга костей. Спал ли он у ног Натаниэля? Нет — скорее укрывал по ночам собой. Согревал его.  Жан ещё больше нахмурился — все черты лица заострились, подобно зазубренному краю.  — Мы все прислуживаем. Так или иначе.

***

Похороны Рико прошли под проливным дождём в местной часовне. Их погрузили в автобус и доставили прямо к разинутой арке.  Эндрю смотрел в окно всю дорогу, убаюканный проплывающим мимо мокрым пейзажем — размытым, как морское стекло, зашлифовывающее края его усталости в рождённый в засухе сон, покой для того, кто его не заслуживал.  Не то чтобы Эндрю ожидал слёз или даже мрачности, несмотря на угрюмый характер церемонии. Ничего подобного не наблюдалось и у других Воронов, но радость Натаниэля сияла. Или, может, это была его жестокость — две стороны одной медали. В азартной игре всегда был острый интерес: какая сторона выпадет, когда подбросишь монетку? Сегодня это была улыбка. Широкая, сияющая, когда он смотрел в закрытый гроб — тело Рико не выдержало падения. Дождь вырезал улыбку на лице Натаниэля; дикие кудри венчали его колючими локонами. Никто из семьи Морияма не почтил их своим присутствием, отпугнутые позором Рико. Они останутся в стороне, пока версия о самоубийстве будет в силе.  Полицейские приходили и уходили, не сумев добыть ничего полезного. Партнёрская система услужила тем, что все игроки были со своими приписанными в ту ночь, и никто так и не выдал им ничего больше. Их губы были запечатаны плотнее карантинного корабля, гниющего в доках. Все они предпочли бы пойти ко дну, чем донести.

***

Было странно — существовать параллельно с кем-то, кто был погружён в те же самые воспоминания о той ночи. С кем-то, кто отражал Эндрю в своих глазах. С кем-то, кто обладал властью, такой большой властью — достаточной, чтобы снова вызвать бурю и растворить плоть Эндрю, расплавить его кости, если бы он того пожелал. Но он этого не делал. Он избегал Эндрю. Не удостоил ни одним взглядом — ни у шкафчиков, ни на корте. Наверное, так было лучше. Эндрю считал дни до побега. Пробуждение и тренировки были ещё более механическими, чем когда-либо, опустошённые рутиной, изобилующими мелочами и скукой. Он спал лучше, чем за долгое время — за исключением часа перед сном, когда приходилось избавляться от ощущения сломанных конечностей в руках. Стирать из памяти образ крылатого существа. Забывать очертания той язвительной улыбки. Слизывать с кожи соль дождя, хотя она оставалась, сколько бы он ни пытался. Он был в плену одного из этих ночных экзорцизмов — почти спящий, — когда в дверь постучали. На мгновение он проигнорировал, надеясь, что вторжение станет жертвой его бреда и исчезнет.  Затем стук повторился. За чем последовало ворчание с кровати Аарона. Эндрю встал и наощупь побрёл к двери. Он едва сдержал смех, когда открыл её. Рико давно кормил червей, но вот стоял Жан — зловещий силуэт, тускло освещённый коридором, — снова вызывая его. Эндрю хлопнул дверью. Жан поймал ногой. Затем снова открыл. — Он тебя не звал, — сказал Жан. Его тело было вытянуто так сильно, что напряжение отражалось на раме. — Тогда зачем ты здесь? — спросил Эндрю. — Узнаешь, — произнёс Жан. — Если пойдёшь со мной.

***

Эндрю не получил ответа на загадочные слова Жана — даже после того, как они вошли в темноту комнаты. Она была пуста, хотя и немного более хаотичная, чем обычно, будто эти два Ворона полностью отреклись от земных забот. Но затем Жан провёл его в ванную, и Эндрю понял. Натаниэль сидел в ванне. Он растянулся на боку, высоко подняв ноги на кафельную стенку, плечи опустились за край ванны, голова откинулась назад в пантомиме расслабления. Это могло бы выглядеть как уютное купание, если бы Натаниэль не был полностью одет, а ткань не потемнела и не прилипла к каждому сантиметру его тела. Если бы он не вертел ножом в одной руке. Удивительно похожим на один из коллекции Рико.  Если бы не два свежих пореза на его щеках, на которых виднелась кровь, стекающая по шее, как чернила в воду. Натаниэль открыл глаза и улыбнулся Эндрю. Эндрю с трудом удержался, чтобы не оглянуться, прекрасно зная, что Жан уже ушёл. Внимание — это представление — было предназначено только для него. Он закрыл дверь, пересёк комнату и присел на корточки рядом с ванной. — Так скучаешь по Рико? — спросил он, проведя большим пальцем по щеке Натаниэля. Порезы были неглубокими. Неровными. Определённо нанесёнными им самим. Натаниэль рассмеялся.  — Да. Эндрю размазал кровь между пальцами. Она должна была быть тёплой. Но не была. Она была холодной — нечеловеческой, как и он сам. И всё же, когда Эндрю поднёс её к губам, она имела вкус меди. Это, по крайней мере, успокаивало. Рука Натаниэля с ножом замерла. Затем он поднял лезвие к своему горлу. Сглотнул рядом с ним, закатив глаза в том, что можно было описать только как удовольствие. Эндрю представил, как оно прижимается к его собственной шее. Или губы Натаниэля вместо лезвия, такие же острые, разрывающие кожу. Борьба с рассветом красного цвета. Звезда целующая звезду. Опустошение его. Приближение к чистоте.  Эндрю пронзила дрожь поражения. Он потянулся к ножу — прежде чем смог ещё глубже погрузиться в безумие Натаниэля — и осторожно вытащил из его рук. Нож с грохотом упал на пол. — У меня голова гудит, — бурляще произнёс Натаниэль, будто задыхался, оказавшись под водой. — И единственное, что её глушит, — это… — Боль? — попробовал Эндрю. — Кровь, — прошептал Натаниэль, закусив губу. Его рот сразу привлёк внимание Эндрю. — Клише, — сказал он, хотя его ответ был ещё большим клише. — Есть другие способы заглушить шум. — Покажи, — приказал Натаниэль низким тоном. Эндрю прижался к его губам, запустив ладонь в волосы — влажные на концах, игриво поддающиеся его пальцам. Угол был не тот. Поцелуй ощущался неаккуратным, с затянувшимся столкновением губ, между которыми всё ещё чувствовалась кровь. Перераспределение жара и желания потребовало нескольких попыток. Нил наклонил голову в одну сторону, потом в другую, пока наконец они не сошлись — пробуждаясь, воспламеняясь, погружаясь друг в друга. — Хочу помыть тебе волосы, — прошептал Эндрю, прижавшись к его губам и проводя по суровому, нежному рту большим пальцем, испачканным кровью.  Нил кивнул, опустив руки в ванну со всплеском. Эндрю наблюдал, как он борется с прилипшей тканью, промокшие слои сопротивлялись каждому рывку. Спустя мгновение он наклонился и сдёрнул с Нила штаны. Нил сам справился с остальным, без особых проблем сдёрнув с себя оставшуюся одежду. Он слил часть воды из ванны, и кран снова зажурчал — горячая вода текла ровно, а пар наполнял комнату тяжёлой, покорной тишиной. Эндрю втирал шампунь в волосы Нила, заворожённый тем, как пряди скользили между пальцев — мокрые, тёмные, сияющие, как красное солнце, только что скрытое за горизонтом. Нил полностью поддался прикосновению, откинув голову назад на край ванны. Тихий стон вырвался из его груди, когда пальцы Эндрю прошлись по коже головы. — Твои руки, — пробормотал Нил, сосредоточившись.  Сердце Эндрю перестало биться. Его пронзила пульсирующая волна. Он и не думал смотреть. Не думал замечать. Но вода была прозрачной — а Нил был возбуждён. — Прикоснись к себе, — прошептал Эндрю, губами коснувшись уха Нила, удовлетворённый тем, как Нил задрожал от его голоса, а кожа покрылась мурашками. Ладонь Нила обхватила член, невесомый в воде. Он плавно огладил себя, задыхаясь, когда зубы Эндрю зацепились за его мочку уха. Одна из рук Эндрю всё ещё была запутана в волосах, тянула, пока Нил не выгнулся в ответ — стоны формировались и меняли форму прямо в горле. Эндрю прижал свои губы к этому горлу. Почувствовал шум под кожей, низкий гул крови, текущей прямо под поверхностью — переходящей от одного тела к другому, от дыхания к дыханию. Она разлилась между ними, ускоряя конец. Время разорвалось, минуты сжались в тихое, отчаянное желание чего-то, что уже осталось в прошлом.  Тогда Эндрю подумал о прощаниях — об их неизбежности. О закате и угасании. О вспышке боли и прозрении. О том, как память не сможет полностью сохранить это. О том, как она будет уносить его всё дальше и дальше от этого места, от этого момента, пока не останется ничего, кроме пепла.

***

В первый вечер рождественских каникул Эндрю загрузил их вещи в GS и оглянулся на Замок Эвермор — зимний сумрак погружал его каменные стены в темноту, — если не в последний раз, то, по крайней мере, с таким прощанием, которое должно было отделить их друг от друга на многие километры и месяцы. Аарон мрачно сидел на пассажирском сиденье. Его несогласие с их планом утихло к утру, подавленное железной волей Эндрю — чтобы вновь разгореться, подпитываемое тревогой Кевина, которое просачивалась из каждой поры. — Поехали, Эндрю, — затребовал Кевин. — Пока он не передумал. Эндрю не нужно было спрашивать, о ком шла речь. Вместо этого он сказал:  — Так говоришь, как будто наш отъезд зависит от доброй воли Натаниэля. — Ты идиот, если так не думаешь, — ответил Кевин, сжимая ручку двери. — Он этого хотел. Ему нужно было, чтобы Рико исчез. И ты ему помог. Он специально втянул тебя в это. — Слишком уж просто мне уйти, — ровно сказал Эндрю, — для того, кто запутался в паутине. — Я знаю его дольше, чем ты. Я знал его отца, — Кевин выплюнул последнее слово, словно оно было важнейшей частью его аргументации. Эндрю просто смотрел на него, гадая, почему они всё ещё ведут этот разговор. Почему Кевин не мог понять — что они все были просто марионетками в спектакле, взаимозаменяемыми деталями в механизме, который будет продолжать работать и без них. В этом и заключалась их свобода. Ничто из этого не имело значения. — О Боже, — сказал Кевин, почти смеясь. — Ты действительно такой тупой. — Затем, более мягко и осуждающе: — Ты ему доверяешь. Эндрю не доверял.  И как бы в доказательство, он развернулся на пятках и поднялся по лестнице обратно в Замок, игнорируя отчаянные протесты Кевина. Натаниэль не был на тренировке. Его не было в спортзале. Не было в его комнате. Так что Эндрю поднялся. Прошёл по тому же пути, что и в ту дождливую ночь, до самой крыши. Натаниэль сидел на краю, свесив ноги над пропастью, огненные волосы ярко выделялись на фоне темнеющего неба. — Пришёл попрощаться? — тихо спросил он. Его голос хорошо раздавался в безветренном зимнем воздухе. Эндрю подошёл так близко, как только осмелился. Затем протянул руку и дёрнул Натаниэля за ворот рубашки с края. — Ты мне обещал, — сказал он, прижимая кулак к груди Натаниэля. — Ты сказал, что убьёшь Рико, а потом убьёшь меня. Так сделай это. Докажи, что Кевин ошибается. Что это не было твоим замыслом с самого начала. Натаниэль пристально глядел на лицо Эндрю, на его выражение. Он облизнул губы.  — Ты не дал мне настоящего выбора. Чего Эндрю ожидал от лжеца? Что тот сдержит обещание? — Ничто нереально, — сказал Эндрю и отпустил Натаниэля настолько, чтобы вытащить один из ножей в чужих нарукавниках. Зажал его между ними в пространстве, которое ещё оставалось — прямиком к собственному горлу, где замирал пульс. — Сделай это. Холодные пальцы Натаниэля обхватили шею Эндрю — холоднее стали. Он притянул Эндрю к себе, пока их лбы не соприкоснулись. — Не сделаю, — прошептал Нил, опаляя тёплым дыханием кожу Эндрю. — Нет, если это значит потерять тебя. Нежность пронзила грудь Эндрю, до самого сердца. В те тягучие минуты, что овевали их объятие, он чувствовал, как кровоточит изнутри. Отвращение скрутило его внутренности — от бессилия, от слабости. В этом отношении он был не лучше Жана. В своей неспособности просто жить. Выживать. Покинуть орбиту Натаниэля. Нил не отпускал его. Он держал Эндрю, поднимая, словно в небеса. — Здесь тебе будет хорошо, — сказал Эндрю и почувствовал, как лицо Нила расслабилось. Расслабилось в улыбке. — А Аарону будет достаточно безопасно в Пальметто. Я бы мог использовать тебя там. Не «ты мне нужен». Не «я хочу тебя». Даже не «останься». Просто «я бы мог использовать тебя». Все неправильные слова. И все правильные — сформулированы с точностью, чтобы достичь самых глубоких преисподних души Эндрю. Той части его души, которая жаждала быть использованной. Которая находила в этом утешение. Лицо Нила сверкало бледным лунным светом, веснушки нежно подсвечивались сумерками. Скулы были заострены, словно костяшки пальцев. Голубой цвет его глаз — бедствие, которому Эндрю никогда не мог противостоять. И это — это то, что Эндрю запомнит, когда покинет это место. Что останется с ним, даже когда однажды он тоже закроет глаза в последний раз. Это — и алые губы Нила, звучащие ровной каденцией: «Нет, если это значит потерять тебя».