невротик

      Морозные узоры на окнах полуразрушенной многоэтажки едва ли успели появиться, когда Хван пальцем вывел поверх них корявые буквы. На стене рядом совсем некрасиво пестрила надпись drug's и номер телефона, который он уже заучил наизусть. Шёл седьмой месяц его борьбы между адекватной реальностью и тем, что называется «кайф». Застоялую тишину нарушал только скрип разбитого бетона под подошвами и тяжёлое дыхание сквозь холодную пелену. Хенджин ждал, когда осознанно проиграет эту хватку. Снова.       Полумрак зимней ночи рассеялся с появление его. Чёрная фигура в кожаной куртке, с фонариком на телефоне в руках и рюкзаком за спиной. Дождался.       — Ты сказал, что это было в последний раз, - цедит сквозь зубы голос, готовый сорваться на рык.       — Тебе ли не похуй, Кристофер. Просто дай мне это и все.       Хенджин не церемониться, потому что стадию «я чистый уже месяц» он скипнул ещё полгода назад, а ей на смену пришло то порочное чувство, которое кличут «ломкой». Ломка преследует по пятам, в каждом шорохе и шепоте ветра между стенами многоэтажки, где он привык встречаться с ним. Кристофер Бан стоит неподвижно, выключив раздражающий глаза свет, и в этой темноте декабрьской ночи его взгляд мироточит ненавистью. Хенджин знает, как тот ненавидит его. Каждый раз, когда они встречаются на условленных координатах, когда Бан отдаёт ему клад, когда Хенджин клянётся, что это в последний раз, он чувствует ненависть в глазах старшего. Ненависть эта проедает до мяса, обгладывает до костей, не оставляя Хвану ни единого шанса.       Костяшки на чужих руках сбиты в кровь, потому что Кристофер не любит тренироваться в защите. Он в целом не любит защищаться, а только нападает, аки голодный пёс.       — Что на этот раз стащил у мамаши?       — Не твоё собачье дело.       Первый удар приходится ровно под дых, Хенджин едва ли может устоять на ногах, но после второго, прилетевшего точно в челюсть, его волновой силой отбрасывает в те самые узоры на промерзшем от мороза стекле. Осколки словно в слоумо проносятся перед глазами. Одно ничтожно маленькое мгновение отделяет разбитое лицо от заостренного куска стекла, но что-то тяжёлое накрывает Хвана с головой. Это ощущение похоже на первую дозу, на первый приход, от которого ты стараешься убежать, но тебя накрывает. Побег от реальности, причиняющий несравнимое ни с чем удовольствие вперемешку с ощущением, когда тебя бьют тяжёлыми цепями, в которые ты сам себя и заключил.       Хенджин ударяет кулаком в грудь по свалившему тяжелой грудой телу. Кожаная куртка превращается в грязную ветошь, в момент когда Чан оказывается снизу, получая сравнительно слабые хаотичные удары. Их потасовка похожа на закружившуюся по ветру метель, что творится на улице, где они вскоре оказываются. Пригвожденные к холодному покрывалу свежего снега, два тела теперь уже лежат, раскинув руки в разные в стороны.       — Ты блять сегодня мало людей избил?       — Могу добавить, если хочется.       Горячие пары нагретого в легких воздуха кружаться и растворяются в свете единственного уличного фонаря. Чан находит в себе силы подняться первым, протягивая руку помощи. Но сколько бы он этого не делал, знал - Хван эту руку обязательно отбросит в сторону. Хенджин будет чувствовать себя привязанным на цепь, разбитым, как и его лицо сейчас, прикованным наручниками в своей наркоманской зависимости, но никогда эту помощь не примет. А Кристофер ведь действительно хотел ему помочь.       На первых порах курить дурь было до смешного весело, и Бан помнит, как их лица в отражениях сквозь толщу воды в домашнем аквариуме выглядели комично. Как золотые рыбки, плавающие там, лупоглазо улыбались и даже разговаривали, ведомые чужими приходами. И все это было прикольно, но грань между одноразовым кайфом и пагубной привычкой он никогда не переступал. В отличие от Хенджина.       Однажды они, напичканные вхлам, почти переступили точку невозврата, превратив воздух вокруг старого матраса на квартире в накаленное плотским жаром железо. И пока Кристофер убегал от своих истинных чувств, вибрирующих в несоображающей голове, Хван тонул в пучине потребности быть ближе к нему. Хоть это и означало приковать себя наручниками. Наручниками к дозе и к чужой, сбитой до крови, руке.