Плейлист для двоих

Кампус университета Yale гудел, как улей, особенно в пятницу вечером. Осенние листья шуршали под ногами, а из открытых окон общежития доносились басы очередной вечеринки. Хёнджин стоял у стены с красным пластиковым стаканчиком в руке, наблюдая за толпой. Его длинные волосы были небрежно собраны в хвост, а чёрная кожаная куртка делала его похожим на героя какого-то инди-фильма. Он был звездой театрального клуба — высокий, с острыми скулами и взглядом, который мог заставить кого угодно замолчать. Но сейчас он выглядел слегка потерянным, будто вечеринка была последним местом, где он хотел бы находиться. Хан Джисон, наоборот, был в своей стихии. Он сидел на диване в центре комнаты, окружённый друзьями, с гитарой в руках. Его растрёпанные волосы и широкая улыбка делали его душой компании. Джисон был известен своими спонтанными песнями и тем, как он мог превратить любую скучную лекцию в стендап-шоу. Он учился на музыкальном факультете, но чаще его видели с ноутбуком, где он записывал свои треки, чем на занятиях. Сегодня он был в рваной футболке с логотипом какой-то рок-группы и джинсах, которые явно видели лучшие дни. Их пути пересеклись случайно. Хёнджин, устав от шума, вышел на задний двор, где воздух пах мокрой травой и сигаретным дымом. Джисон уже был там, сидя на старом шезлонге с наушниками в ушах и блокнотом на коленях. Он что-то напевал себе под нос, постукивая карандашом по бумаге. Хёнджин замер, услышав мелодию — что-то мягкое, почти грустное, совсем не похожее на обычный хаотичный вайб Джисона. — Ты всегда такой громкий, а пишешь что-то такое… тихое, — сказал Хёнджин, не удержавшись. Его голос был низким, с лёгкой насмешкой. Джисон поднял глаза, прищурился, а потом ухмыльнулся. — А ты всегда такой мрачный, а стоишь тут, как будто ждёшь, что я тебя развлеку. Хёнджин фыркнул, но не ушёл. Вместо этого он сел рядом, вытянув длинные ноги. — Что пишешь? — Песню. Про то, как всё вокруг шумит, а внутри пусто, — Джисон пожал плечами, будто это было неважно, но в его глазах мелькнула искренняя тень. Хёнджин вдруг понял, что за всей этой энергией Джисон прячет что-то настоящее. С того вечера они начали пересекаться чаще. Хёнджин стал заходить в музыкальную студию, где Джисон возился с микрофонами и сэмплами, а Джисон иногда появлялся на репетициях театрального клуба, сидя в последнем ряду с кофе в руках. Они спорили о музыке — Хёнджин обожал классику и драматические саундтреки, а Джисон клялся, что ничего лучше хип-хопа и рока нет. Но каждый раз их разговоры заканчивались смехом или долгими паузами, когда слова были не нужны. Однажды, после очередной вечеринки, они оказались вдвоём на крыше общежития. Внизу гремела музыка, а здесь было тихо, только звёзды и холодный ветер. Джисон достал телефон и включил один из своих треков — сырой, с гитарными аккордами и его голосом, который дрожал на высоких нотах. Хёнджин слушал, не отрывая глаз от его лица, и вдруг сказал: — Это про меня? Джисон замер, потом рассмеялся, но смех вышел нервным. — Может, и про тебя. Ты же вечно ходишь с таким видом, будто мир тебе что-то должен. — А ты вечно делаешь вид, что тебе всё равно, — парировал Хёнджин, наклоняясь ближе. Их взгляды встретились, и воздух между ними стал густым, как перед грозой. — Может, мне не всё равно, — тихо сказал Джисон, и это было первое, что он сказал без своей обычной бравады. Хёнджин не успел ответить — Джисон потянулся и поцеловал его, коротко, почти случайно, но достаточно, чтобы сердце Хёнджина забилось быстрее. Они не говорили об этом на следующий день. Но Джисон написал новую песню, а Хёнджин добавил её в плейлист, который стал их общим. Вечеринки, лекции, репетиции — всё шло своим чередом, но теперь у них было что-то своё: взгляды через комнату, случайные касания и мелодии, которые говорили больше, чем слова.