love me not

Для человека, который уже полгода выживает на острове, где вокруг — одна вода, в ней — монстр, который не даст уплыть, как ни пытайся, на суше — регулярные землетрясения и все кишит фальшивыми куклами, притворяющимися настоящими людьми — Алфедов очень даже хорошо держится. До сих пор не достиг окончательной точки своей паранойи и не сошел с ума. Повторяет каждый день, как мантру: «Все подделки, ненастоящие и вообще я их всех ненавижу, но жить буду» Кукол с лицами старых друзей он ненавидит особенно. Ненавидит того, кто Секби притворяется, все равно у гада не особо получается — вон волосы почти до плеч отрастил, а у его Секби они едва до ушей доходили. Чешуи на лице и пальцах тоже прибавилось, хотя этот, наверное, в воде никогда и не жил. Но самое отвратительное, что с эмоциями играет он тоже очень неплохо — смотрит каждый раз так сочувственно, улыбается грустно, пытается разговорить ненавязчиво, не давить, не провоцировать — как будто действительно о нем волнуется, как будто скучал. И каждый раз Алфедов почти ведется, но одергивает себя, чувствует себя предателем только лишь за такие мысли. Заталкивает их в воображаемый шкаф в своей голове, подпирает на всякий случай таким же воображаемым стулом. А лучше двумя, и еще диваном, и сам в конце на дверцы наваливается. Но он ведь тоже не железный. Снежный скорее, очень мягкий — чуть-чуть пригреешь и начнет таять. Альцеста тоже ненавидит, с его новой металлической рукой, такой же искусственной, как он сам. Ненавидит, когда эта рука так знакомо хочет похлопать его по плечу. Его смех с хрипотцой, когда он рассказывает истории из жизни до этой чертовой катастрофы так, как будто он действительно там был, ненавидит особенно, потому что сдержаться не может — хихикает вместе с ним. И все вдруг смотрят на него с какой-то грустной надеждой в глазах, но нет — он на их уловки не поведется. А Джаста — Джаста он ненавидит сильнее всех. Даже шанса не дает ему подобраться, а тот и не особо пытается. Поначалу, правда, в первые недели как их на остров выкинуло, Алфедов постоянно на себе его взгляды ловил: задумчивые, оценивающие. Как будто он очередной его проект. Если у этой куклы, конечно, достаточно мозгов, чтобы повторять его настолько хорошо: может просто думал, как лучше подловить его и выпотрошить все его снежные органы. То, что фальшивка Джаст следил за ним, Алфедов знает точно — попал однажды по глупости сам за черту ада, когда порталов там еще не было, и компас вдобавок где-то потерялся, думал: все — умрет. А тут внезапно появляется черт этот, бедрок ломает (причем так же умело, как настоящий: почти с первой попытки), еды дает. Конечно же, отравленной. — Как ты? — пытается быть дружелюбным, втирается в доверие, интересуется. Наверное, это простое «как ты» должно было значить: «Как ты так умудрился потеряться?» «Как ты, не расплавился еще?» «Как ты, нормально себя чувствуешь?» Видимо нет, видимо расплавился, видимо адское пекло стало жечь еще сильнее, ведь как еще объяснить, что Алфедов слышит: «Как ты выдержал смотреть на всех нас, мертвых, каждый день?» «Как ты пережил все это время замороженный, в сознании, один?» «Как ты держишься сейчас, когда видишь нас каждый день, живых?» «Как ты держишься без меня?» Алфедов и благодарен вроде, а вроде лучше бы там и оставил — чувствовать, что плавишься от жары в аду не так страшно, как начинать плавиться от того, что эта фальшивка рядом. Просто фальшивка. Просто фальшивка. И Алфедов не отвечает ничего, отталкивает его, не смотрит даже в его сторону, пока убегает. Вернее, пытается, но обессиленным от голода (он лучше умрет, чем попробует еду, которую дал ему этот фальшивка) и жары получается скорее неловко переставлять ноющие ноги. Фальшивке Джаста не составило бы никакого труда догнать его и распотрошить прямо тут, или как другие пытать его разговорами, или… Но он остается там же, не делает вообще ничего, и Алфедов даже не знает — рад он или разочарован. «Никакого больше ада, никогда вообще больше на поверхность не выйду» — обещает себе.

* * *

Джастовская копия селится в горах, в пещере, конечно же, и это настолько на него похоже, что в сердце что-то неприятно стреляет. Только в этот раз пещеру он выбирает высоко в горах, в самом заснеженном месте острова. Даже Снеговику в таком морозе жить не хотелось бы, а он захотел. Алфедов вообще после месяцев скитания льдинкой в ледяном море, между ледяных айсбергов, где только лед, лед, лед — больше ничего ледяного и снежного не переносит. (…лед, и багровые тела всех его близких, застрявших в таких же льдинках. Только вот они уже давно уснули мертвым сном, а Алфедов — нет) Когда-нибудь и он уснет, а проснется дома, где нет никаких проклятых островов, фальшивок, катастроф и заморозков, переедет к Альцесту на пляж, будет загорать целыми днями и вообще никогда от солнца не прятаться. Даже если от этого растает и превратится в лужицу. Господи, вот бы он просто превратился в лужицу. Но этот Альцест живет в лесу, хвойном и холодном, гоняется за инопланетянами и гоняет всех от себя прочь. У него определенно был потенциал стать любимой из фальшивок у Алфедова. А его друзья тем временем все больше издеваются — собираются вместе постоянно, его зовут, хотят заставить думать, что ничего не поменялось. Алфедов отказывается по началу, прячется от них, но и в лужицу пока не получается раствориться, а значит надо чем-то питаться, и ресурсы для жилья достать, и одному без защиты не безопасно тут, а эти пока что вроде убивать его не собираются. Ждут, пока он доверится, потеряет бдительность, и нападут все вместе — вот так. Но ничего, пускай помогут ему встать на ноги, а дальше он будет готов и сам на них напасть. Если придется. Не приходится, правда, ни через месяц, ни через два, и Алфедов даже расслабляется — находит маленький островок рядом с их большим, и зарывается в него с головой. Остров жуткий, серый, с пиками до облаков (ну почти), травы на нем совсем мало, а земля каменная, черная. Ни одна живая душа или фальшивое существо сюда не сунутся, и Алфедов просто в восторге. А пока он все глубже уходит в себя и свой маленький остров-мирок, жизнь на главном острове только сильнее закипает: заметки, невидимка-подрывник, ученые, старые и, что страшно, не такие уж и заброшенные лаборатории, радио, электричество, железные дороги. Каким-то образом за полгода они доходят (добегают, долетают, телепортируются скорее) с уровня первобытных кирок и мотыг, до того, что у них образуются целые ебанные государства, с документами, КПП, и военными конфликтами. С бесконечными конфликтами и новыми организациями, а Алфедов еще даже не может принять, что Дровосеков больше нет. Секби, его гадская копия, сменяет не только прическу — он вообще словно по прошлому и не скучает, все гонится вперед и вперед, и Алфедова тоже пытается вытащить, заебывает чаще всех. Алфедов на его фальшивку бесится: могла бы хоть ради приличия, и чтоб из образа не выходить, верной Дровосекам остаться, хотя бы форму разок надела, кто же так притворяется? Хотя нет. Правильно, что не надевает — не заслужила, только испоганит собой все. Вот пускай в накидке своей белой гндровской бегает. Глупой, неправильной и некрасивой вообще, ему подходит. И Джасту этому тоже. Настоящий бы никогда их не променял на эту Грибную… что бы это ни было. — Они мальчики молодые еще, с амбициями выше крыш и планами наполеоновскими… Тяжело их на одном месте удержать, — усмехается Альцест, но голос у него невеселый. «А мы разве не такие же?» — хочет возразить Алфедов. Добавить тихо: «А я?» Уже рот открывает, но слова не выходят. Вместо этого он делает большой глоток чая с шишками и ягодами, лично Альцестом придуманный, и даже не отравленный, и ягоды в нем даже не волчьи. Вкусно.

* * *

Все-таки Альцест становится его любимой фальшивкой на острове. Вбивает свою любовь в него почти насильственно, почти по-отцовски, хотя не настолько уж он и старше. Делает это так же, как когда Алфедову было пятнадцать, и он только попал под его крыло: только вместо того, чтобы учить его гонять мячик во дворе, Альцест учил его топором отрубать врагам головы. Или ветки деревьям, что случалось гораздо чаще. Секби тогда казался выше не на голову, а на все десять, еще ходил хвастался тем, как хорошо уже с топорами обращается, и какой он уже взрослый и способный. Придурок. А ведь Алфедов ему действительно завидовал тогда, втихую бесился и по ночам Джаста на улицу вытаскивал — чтобы тот ему помогал тренироваться. Джаста, правда, из дома вытащить и вообще что-то заставить делать почти невозможно, поэтому приходилось подкупать его, а когда не подкупался (гораздо чаще, чем хотелось бы), приходилось переступать через стыд и отвлекать Сантоса от работы. Врать, что это не из-за Секби, а он просто сам хочет стать лучше, а Сантос, конечно, сразу все понимал, трепал его по льдинкам-волосам и обещал, что поможет, как только время будет. Фальшивка Сантоса получилась особенно хорошо: с сочувствующими взглядами Секби и отцовской комфортностью Альцеста (вон даже бороду отрастил похожую), приумноженными с талантом, которого, наверное, не было ни у кого из них. И без вообще чего-угодно, что было у Джаста. Идеальный человек и такая же кукла. И в ГНДРы никакие он не вступал, в отличие от некоторых. Оказалось, Джаста из дома вытащить и что-то заставить делать почти невозможно только для него: когда Пугод (фальшивка) (по мнению Алфедова, еще до катастрофы) объявил о создании ГНДР, Джаст (фальшивка) сам сразу же туда попросился, его даже не приглашали. Пугод его, однако, принял с распростертыми объятиями — конечно, такого талантливого (хоть это и фальшивка, и у него нет и половины способностей настоящего, ага) хочет каждый, а тут пожалуйста: еще и сам инициативу проявляет. Сам к тебе в руки просится. Джаст и инициатива. Для Алфедова даже звучит странно. Для Алфедова инициативы Джаста — это пинок под зад, это «розыгрыш», последствия которого он будет еще несколько дней своими руками отдраивать, это под руку лезть в самый напряженный момент и подъебывать, когда он и так вот-вот и заплачет. Зато Пугод получает все в самом лучшем виде, просто так и ни за что. Бесит. — Что это? — спрашивает Алфедов однажды, когда пролетает над только недавно образовавшейся ГНДР и замечает фальшивого Джаста, шлифующего верхушку какого-то стеклянного сооружения в воздухе. — А на что похоже? — фальшивый Джаст отвлекается на секунду, чтобы посмотреть на Алфедова этим своим загадочным взглядом, и опять принимается за работу. Бесит. Ну не мог подольше посмотреть. — На хуйню какую-то, — фальшивка Джаст не отвечает. — Бутылка что ли? Колбочка, как ведьминская. Ну или как у ученых, но это скучно… А зачем сено внутри? — Тут, вроде как, нужно жить, но места маловато. И некомфортно, когда все стены просвечивают… — Ну да, это тебе не в пещеру зарыться и сидеть там, как черт без солнца, — язвит Алфедов. Колеблется пару секунд, но все-таки решается сесть рядом. — Ну да, это тебе не закрыться на острове и сидеть там, как изгой без социума, — передразнивает фальшивка Джаст. Звучит совсем как настоящий, и снова от этого в сердце колется. Алфедов опять съязвить хочет, но Джаст продолжает: — Ну, в общем, жить тут вряд ли получится, но как место, где можно ночь переждать, согреться и ресурсов взять — вроде неплохо. Алфедов мельком просматривает чужие домики, почти пустые и совершенно ни для ничего не пригодные, и с какой-то неправильной гордостью понимает, что Джаст (фальшивка фальшивка фальшивка) опять всех превзошел. Вслух, конечно, говорит совсем другое. — Такой маленький, даже сундуками с мусором не завалишь… Вообще не в твоем стиле, переделывай. Фальшивка Джаст глаза закатывает, даже позволяет себе взглянуть на него еще раз. Снова на одну ебучую секунду. — Дом мусором заваливать это по твоей части, не надо тут, — усмехается как-то грустно фальшивка Джаст. Ну вот, снова. Они все так делают, перед тем как начать его прошлое вспоминать, доказывать что-то. Так что Алфедов заранее зажмуривает глаза, и готовится вздыхать показушно громко. Но Джаст молчит. Опускается внутрь колбочки, и там что-то подправлять принимается. Алфедов хочет выдохнуть от облегчения, но получается что-то больше похожее на стон. Жалобный, разочарованный. Стоп. И что это, блять, было. Фальшивка Джаст, кажется, ничего не услышал, и Алфедов благодарит за это всех Богов с красными глазами, Ктулху, Зон, ученых или кого там надо благодарить — так опозориться перед фальшивкой он бы не пережил. И это самый очевидный знак того, что надо бежать, пока он не заигрался в этот кукольный домик. Перестал просто подыгрывать им и начал воспринимать все взаправду. Поэтому он осторожно поднимается, расправляет элитры и прыгает… Прямо внутрь стеклянной колбочки. Блять. — А вот и по твоей! И березовые доски эти были просто отвратительные. Блять. Что он вообще делает. А фальшивый Джаст довольно улыбается. Так же, как это делал настоящий, когда в чем-то его побеждал. Только в чем победил этот?.. — Конечно, лучше же было жить в фиолетовом стрипушнике посреди болота. — Да там им даже и не пахло, это все Нео со своим больным мозгом… — Да-да. — Что «Да-да»? Разве я не прав? Джаст закатывает глаза опять, но без раздражения, даже как-то по-доброму, а Алфедов чувствует, как холодное сердце отстукивает примерно сто двадцать раз в минуту, и от напряжения даже глаза закрывает.

* * *

А когда открывает, сидит в фургоне у Альцеста, ждет, пока тот закончит на кухне возиться. Перед ним экран, заслуга все того же Альцеста и еще каких-то фальшивок, помешавшихся на идее радио, спутников и вышек, ну и вот — теперь у них есть ебучий телек. Программы 24/7 там конечно не крутят — просто некому, и смотреть бы их вряд ли кто-то стал, но важные мероприятия и объявления теперь транслируются. Алфедову все равно на то, что происходит на главном острове, но Альцест позвал. Да и эти тупые ГНДРовцы. И так весь остров на уши поставили, собрали пушки, поделили землю, газеты и баннеры свои поразвесили, везде с лицом Пугода самым крупным планом, чтобы потом в кошмарах эта чертова шляпа снилась. Теперь решили и в телек залезть: «Прямая линия с ГНДР. Ваши вопросы — наши честные ответы!». Как будто кому-то они сдались. А сдались они, оказывается, очень многим: у радиостанции в центре острова целая очередь собралась. — Придурки, — бубнит Алфедов, утыкаясь носом в шерстяной плед и скрючиваясь на импровизированном из автомобильных кресел диване. Какой же всё-таки удачной идеей был дом в фургоне. Альцест смеётся, подсаживаясь рядом и опуская между ними поднос с чаем и какими-то сладостями. Приятно ненавидеть кого-то вместе. И когда тебе готовят чай со сладостями тоже приятно. И когда тебя хотят видеть в гостях, или просто видеть, приятно особенно. Алфедов злится на себя за это невероятно, знает же, что это фальшивка, и настоящий Альцест и все-все вообще — мертвы. Но как же ему приятно быть здесь, и как он больше терпеть не может свой одинокий мрачный остров… — Смотри, — выдергивает его из ловушки самобичевания Альцест, — Начинается. Сперва раздается музыка, тяжёлая, гнетущая, похожа на гимн, но разве что какой-нибудь диктатуры. Как раз в стиле ГНДР. Изображение чёрно-белое, с помехами и зернистым шумом, наверняка тоже для поддержания имиджа. Альцест уверяет, что лично помогал цветное изображение настраивать, и у них даже получилось. — Показушники, — заявляет он, в конце концов. Алфедов согласен. Атмосфера такая, словно вот-вот выйдет Пугод в своем идеально выглаженном-вылизанном черном костюме, поднимет правую руку, и за окном раздадутся звуки сирен и бомбежек. В принципе, Алфедов даже не против такого расклада: пускай фальшивки друг друга переубивают и ядеркой все зашлифуют, а его радиоизлучение наконец-то превратит в лужицу. Пугод действительно выходит первым — правда выглядит не так зловеще, улыбается самой голливудской улыбкой, как будто он в самом деле смазливая знаменитость с телешоу, а не глава диктаторского государства. За ним — пара фальшивок, а следом — два предателя в белых плащах. Фальшивка Секби даже отказался от своей вонючей жёлтой накидки ради этой формы, а у фальшивки Джаста темная облегающая часть костюма почти сливается с его темной кожей. Если не вглядываться, кажется, что кроме красно-белой ткани на плечах и коротких шорт на нем ничего и нет. О боже. Тупые ГНДР со своим тупым чёрно-белым телевидением, и черно-белой формой, и чёрно-белым чёртом. Хотя последний им принадлежать явно не должен. Даже если это просто копия. Они с Альцестом вздыхают почти одновременно, неодобрительно, слегка разочарованно даже. Камера снова возвращается к Пугоду, и тот начинает, своим противным, словно вдвое ускоренным голосом: — Уважаемые обитатели острова! В последнее время наша любимая страна очень активно развивается и со стороны может показаться, что мы претендуем на какое-то главенство или представляем угрозу для нейтральных жителей острова, что, конечно же, абсолютно не является правдой! Мы хотим строить мирные и взаимовыгодные отношения с другими организациями и иметь доверительные отношения с людьми, скажем, вне политики, и поэтому, посовещавшись с моими дорогими товарищами, я принял решение провести прямую трансляцию, на которой мы ответим на все интересующие вас вопросы! Алфедов ни одному его слову не верит — не начинают мирные государства свои истории с военных стычек, еще и с теми, кто гораздо меньше и слабее. Но в прочем, ему верить и не надо, ему — все равно, к нему лишь бы не лезли. — Напоминает наши лучшие времена, да? — спрашивает Альцест, — Президентство, выборы, мы тогда на всю округу страх наводили. А сейчас… «– Нет, — думает Алфедов. — В наше время солнце было ярче, жизнь живее, фальшивок меньше, Дровосеки с Якудзами по-настоящему воевали, на равных, а не как эти, были выборы и настоящий выбор у людей, а сейчас один фальшивый Пугод накрыл весь остров своей шляпой. Накрыл все цветное и важное своими бесцветными накидками» — А эти вон и сейчас всю округу в страхе держат, — вслух говорит, как и всегда, другое. Возможно, он и вовсе уже давно говорить разучился, запомнил только как язвить и ругаться, и даже это по праздникам. Сегодня, кстати, определенно был. — Только под флагом другим и по-тупому, не как мы. У нас хотя бы весело было, с изюминкой. — Да уж, — хрипло смеется Альцест. — Но навыки все равно не пропьешь. Вопросы им задают скучные: что-то про фермы, про дефицит грибов и мицелия на острове, про их границы, удары по Верстании и планы на будущее. Алфедов слушает вполуха, потом перестает слушать вообще. Зато смотрит пристально, не отрываясь, на фальшивку Джаста в его отвратительном облегающем костюме. Тот сидит ближе всех к Пугоду, в основном молчит, только разъясняет что-то, когда остальные не могут, улыбается так дипломатично и аккуратно, когда Пугод к нему обращается. Алфедов вспоминает их неловкие первые выступления как Дровосеков, и не понимает, когда тот успел так повзрослеть. А вот у Пугода рот ни на секунду не закрывается, руки на одном месте не задерживаются: вот он ими активно что-то изображает перед собой, через секунду уже Нео по плечу хлопает, еще через минуту пальцев Джаста касается. Всего на секунду, почти случайно проведет по костяшкам, подымется до запястья, и опять руку убирает… Чтобы в следующую секунду перекинуть ему за спину. Блять. И смотрит же еще на него еще с таким интересом, как будто Джаст не про тупые редстоуновые достижения рассказывает. И даже когда ничего не рассказывает, все равно то и дело на него поглядывает. Алфедов и сам не лучше, глазеет жадно, как будто больше никогда не насмотрится. Но ему хотя бы можно, они за все эти годы какими только друг друга не видели: и в выглажено-вылизанной золотой форме, и в дурацких костюмах на Хэллоуин, и голыми, с их еще угловатыми мальчишескими телами, и с ног до головы в крови, чего одна судная ночь стоила… А вот у Пугода такое право откуда? А оттуда, понимает совсем скоро, что Джаст сам ему это право дал. В ответ на (не)случайные касания по пальцам он слегка сжимает его колено, в ответ на руку на своих плечах — головой льнет в его сторону. Пугод позволяет себе поглядывать на него иногда игривым взглядом, а Джаст в ответ — пялится почти все время, восхищенно, с обожанием. Алфедову дурно становится, и чтобы больше не смотреть на эту мерзость на экране, он на Альцеста оборачивается. У того лицо не менее кислое, но все же по другим причинам — он-то слушает внимательно, ворчит из-за того, что они говорят, а не из-за того, как они там друг друга взглядами поедают. — Пойду проветрюсь, — тихо произносит Алфедов, выпутывается из вороха одеял, и вылезает из фургона наружу, захватив с собой кружку с остывшим чаем. С шишками и ягодами. Альцест понимающе мычит в ответ. Лес пахнет хвоей и грибами, когда Алфедов приваливается к передней двери фургона и видит свое отражение в треснутом машинном зеркале. Запах хвои успокаивает. Запах хвои — это Дровосеки, это топоры из золота, это знать, что все возможности мира у тебя в кармане, это лучшие друзья всегда под боком, это дом. Запах грибов — это ГНДР, это черно-белый мир, это вязкая паранойя, это фальшивые куклы вместо друзей, это попытка прожить до завтра, не понимая, а нужно ли тебе вообще это завтра? И если запах грибов — это предупредительный выстрел, это «ранил», но судно еще не потоплено, то отражение в треснутом зеркале — это контрольный, это «убил», доставайте шлюпки, прыгайте в воду и спасайтесь. Хотя это уже вряд ли поможет, ведь первое, что видит Алфедов в зеркале — это смявшийся, заношенный и никогда не глаженный, но черный костюм. Почти точь-в-точь такой же, как у Пугода. Поменять бы галстук с голубого на желтый, натянуть шляпу так, что лица не видно — и их почти не отличить. Вот как, значит. Может его друзья ослепли, пока были льдинками, может сознание помутнилось, может Алфедов был слишком грубым и они сдались — увидели кого-то похожего, но более открытого, жизнерадостного и перспективного, выбрали его. Он их даже не винит, сам бы к нему присоединился, если бы тот не был фальшивкой. И если бы у него осталось еще хоть какое-то желание двигаться дальше. «Если бы не гордость», — шепчет мерзкий и противный внутренний голосок. Интересно, как бы все сложилось сейчас, если бы они действительно выжили. Если бы это были действительно они, не фальшивки. Если бы лед работал как криокамера — они все уснули, но не мертвым сном, а скорее впали в кому, а проснулись бы точно такими же, какими засыпали. Исхудавшими, подбитыми, но внутри такими же. Был бы он на его месте сейчас, если бы не выбрал одиночество. Не закрылся бы на своем острове, не закрылся бы там от всего мира. Если бы их истории, разговоры, взгляды и попытки убедить в своей настоящности были искренними. Если бы сердца внутри них действительно бились, если бы они не были куклами. Если бы… Смотрел бы он на него также сейчас, если бы он сам не оттолкнул его тогда. Если бы, ну вдруг, ну может быть… Алфедов не может больше этого выдержать — сползает вниз с противным скрипом пиджачной ткани по двери машины, утыкается лицом в ладони. Вдруг становится слишком жарко и слишком холодно, легкие начинают сокращаться с сумасшедшей скоростью, воздуха не хватает. «Такой же сумасшедшей — как ты», — шепчет тот же голосок. Добивает: «Что если единственная фальшивка тут — это ты?» И Алфедов впервые за долгое время, с того самого инцидента в аду, думает: «Все. В этот раз — точно конец». Никто не появится из ниоткуда и не спасет его. И в этом виноват только он сам.