love me not

Алфедов определенно чувствует себя слишком спокойно и счастливо для человека, словившего паничку из-за собственных глупых мыслей. Но какая ему теперь вообще разница — он открывает глаза, перед этим пощурившись из-за самых ярких солнечных лучей в его жизни (а может уже и смерти), и видит перед собой спину Альцеста. Не просто Альцеста, а Альцеста в гавайской рубашке: той, которую он купил много лет назад, когда Дровосеки ушли в отпуск и он решил заняться пляжным бизнесом. Той, которую Альцест с острова фальшивок никогда не надевал и не смог бы — откуда ей тут взяться? А значит — он наконец-то дома, наконец-то поселится на пляже, будет загорать целыми днями и вообще никогда от солнца не прятаться. Даже если от этого растает и превратится в лужицу. Алфедов довольно и по-кошачьему потягивается, зевает протяжно, и Альцест оборачивается на звук. От его металлической руки отражаются солнечные зайчики, снова слепят Алфедову глаза, но тот даже не против, ведь… Секунду. От его металлической руки? Все солнце за долю секунды исчезает из комнаты, стягиваются облака, сгущаются грозовые тучи, вот-вот польет дождь. Ливень даже. — О, очнулся наконец, — Альцест с беспокойством вглядывается в него, вздыхает облегченно: порядок, живой. — Ты бы хоть предупредил, что тебе реально плохо стало. Я-то думал просто в телек так долго пялиться надоело… Алфедов не отвечает ничего, цепляется непослушными пальцами за край его цветной рубашки, как за спасательный круг, как за переключатель: может, подергаешь два раза, и нереалистично яркое солнце снова загорится, и вместо дома на колесах он окажется в деревянной лачуге на берегу. — Ты как, голова не кружится? — спрашивает Альцест, беспокойство опять начинает нарастать в его голосе. «Ты как». Почти как: «Как ты». Почти как: «Как ты держишься сейчас, когда видишь нас каждый день, живых?» «Как ты держишься без меня?» «Никак, блять, не держусь» Алфедов протягивает руку вперед, хватается за запястье Альцеста и большим пальцем пытается нащупать пульс. Пытается найти доказательство того, что вот он — живой, настоящий, выживший, не сдавшийся над своей жизнью, и теперь не сдающийся над его. «Так глупо», — думает Алфедов, — «На его месте я бы сам себя давно бросил». А своей холодной кожей, кажется, начинает улавливать слабую пульсацию под чужой теплой. Бам. Или ему просто кажется? Бам. «Если бы сердца внутри них действительно бились, если бы они не были куклами. Если бы…» Бам. Бам. Бам. Да похуй уже на это «если бы». — Ты настоящий? — шепотом спрашивает Алфедов. Голос тоже не слушается, срывается, а мозгу уже все равно, он слишком устал: ответит «да» — и Алфедов поверит ему. Ответит «нет» — ну, что ж, пускай тогда сразу распотрошит его, прямо на этом импровизированном из автомобильных кресел диване. Самом уютном в мире. Альцест смотрит на него в недоумении пару секунд, переводит взгляд то на руку, то обратно на него, а потом смеется. С фирменной хрипотцой, громко и долго, и Алфедов, как и всегда, невольно подхватывает. Мышцы щек начинает сводить — настолько редко он улыбался в последнее время. — Конечно же я настоящий, самый настоящий из всех, — восклицает Альцест, все еще посмеиваясь. Треплет его по голове, и Алфедов даже не сопротивляется. — Дошло наконец? — Не знаю… — честно отвечает Алфедов. — Ничего больше не знаю. Альцест понимающе кивает. — Ну, это уже прогресс, — говорит он. — А тебя надо осмотреть по-хорошему. Не знаю, сколько ты вчера на сырой земле провалялся, пока я тебя не нашел. Представляешь вообще, как я испугался, думаю: что-то тебя долго нет, выхожу проверить… — Рубашка, — резко вспоминает Алфедов, — Откуда? — А? А-а, ну так я в ней и был, когда тут очнулся впервые. Не надевал просто ни разу потом, сам понимаешь — хотелось хоть что-то в целости на память сохранить. Алфедов снова хочет рассмеяться: еще одно большое доказательство было прямо тут, прямо под носом. Более того, все это время доказательств было так много, и все такие очевидные, что даже искать не надо. Их ему прямо в лицо тыкали, убеждали и уговаривали, возились как с упрямым ребенком, а он все игнорировал… И когда он стал таким? Хотя, он себя и не особо винит: Альцест может быть настоящим, лишившимся руки, постаревшим и погрубевшим, но это ведь только доказывает, что его жизнь продолжается. А остальные — почти не поменялись, почти ничего не потеряли. Не могли ведь выжить абсолютно все? Даже Альцест к половине из них с подозрением относится, с неприязнью, и Алфедов ему в этом доверяет. Ведь доверять кроме него и некому.

***

Спустя полгода выживания на проклятом острове, Алфедов наконец достиг окончательной точки своей паранойи и смирился: «ну да, все подделки, ненастоящие и вообще я их всех ненавижу, но что поделаешь, жизнь же продолжается». И теперь, когда он наконец спокоен, он начинает оценивать то, во что превратилась его жизнь за период отшельничества и сжигания всех мостов. И, честно говоря, то, что он видит, его не сильно радует. Зато у Джаста жизнь так и бьет ключом: фермы, Зона, ГНДР, еще с десяток проектов, над которыми он тихо работает где-нибудь глубоко в своих пещерах, чтобы потом громко представить их всему острову. Так, как только он один умеет. Алфедов ненавидит, когда это происходит. Ведь внезапно вообще все начинают о нем говорить, каждая мелочь — его напоминать. И с появлением ГНДР все становится в тысячу раз хуже — теперь у них есть газета, в которой они конечно же напечатают лицо своей главной гордости на обложке. Его имя — в первой полосе. Затем доставят ее любезно, против твоей воли, прямо в дом. Повесят копию в центре острова, выставят в своих магазинах: на, любуйся, такой обожаемый, но больше не твой. А был ли вообще твоим? — Друг, ты сейчас в газете дырку глазами прожжешь, — вздыхает Секби. А это ведь он виноват: он со-автор этой газеты, он же редактор и он же решил, что поместить Джаста на обложку, а потом (он же доставщик) как ни в чем не бывало отнести ее в руки Алфедову и пытаться втюхать за сколько-то алмазов — охуенная идея, сто из десяти. И будет прав — Алфедов ведь купит. Поломается сперва, поязвит для вида, купит, чисто чтоб тот отвязался. Поставит в рамочку, за прочное стекло. Будет сдувать с нее пыль каждое утро. — Отьебись, — отрезает Алфедов, даже не удостаивая Секби взглядом. Следом за Альцестом в его лист не-фальшивок попадает Сантос (Алфедов решает, что он слишком хорош, чтобы врать; а даже если он все-таки кукла — Алфедову уже похуй, он просто слишком хорош). Секби в этот лист не попадает — сам себя туда вписывает, игнорирует все недовольство Алфедова, все его границы и личное пространство. Сам приносит газету, сам приглашает себя остаться на чай, сам готовит его для обоих, сам с собой беседует. Пытается с Алфедовым, и тот не то что бы его игнорирует — просто как только он видит Джаста, говорить он больше не может. Только смотреть неотрывно и жадно. Как тогда на экране. Лишь бы в этот раз в обморок не свалиться. Секби он сперва вычеркивает, но все же приходит к выводу, что фальшивка не стал бы так долго и навязчиво добиваться его доверия, и вписывает обратно. Но пока только карандашом. На испытательный срок. — Да в чем твоя проблема? — полчаса разговоров со стенкой — неудивительно, что Секби начинает закипать. Алфедов бы сдался еще двадцать девять минут назад. Однако Секби все еще тут, смотрит на него, непонимающе и с закрадывающимся разочарованием. Тогда Алфедов (с огромным, титаническим трудом) отрывается от газеты, прищуривается, смотрит на Секби в упор. Хотел? Доволен? В чем его проблема? Да много в чем, но сейчас конкретно — в противном красивом лице Джаста на первой странице, и в том, что сразу за ним, на второй, — ухмыляющееся лицо Пугода, скрытое шляпой. Мелочь, подумают все; каждый ебанный раз так, подумает Алфедов. Словно тот пропитал собой все, что делает Джаст, проник идеей в каждый его проект, занял все его время. Стал его тенью, или, вернее, — сделал Джаста своей, а тот и не против. Самая большая проблема в том, что ведь Джасту все нравится. Даже Секби в своей тупой статье — Алфедов успел мельком ее просмотреть, — пишет, как ему нравится их дуэт, сколько химии он там видит, и в какие грандиозные проекты во славу ГНДР это может вылиться. А теперь сидит напротив и спрашивает, в чем его проблема. Действительно. Алфедов думает слишком долго, и Секби принимает это за очередное молчаливое «отъебись» и сдается. — Ладно, мужик, — говорит он, пока поднимается из-за стола, — оставлю тебя тут с твоими фантазиями, газету просто так забирай, по старой дружбе. Мне идти надо, у нас еще собрание с ГНДР сегодня… — Стой, — Алфедов резко поднимается за ним, газета улетает на пол. Он не знает, зачем это делает, почему, и какая муха его вообще укусила, но он слышит «собрание с ГНДР сегодня» и вдруг в голове ничего не остается. Только горит красный, бьют тревогу и требуют действовать. — В смысле… Стой, эм, а не слишком ли часто они у вас? — Такие времена, — хмыкает Секби. Срочно, срочно, срочно, разузнай у него все, только аккуратно, чтобы не выдать себя. — А когда? Ну, в смысле, во сколько? И где? Ну типо мне не очень интересно, но типо ты мог бы еще задержаться, — тараторит Алфедов. Очень аккуратно, совершенно не подозрительно. Секби недоверчиво косится на него несколько секунд, мол, за дурака меня не держи, пока Алфедов не выдыхает, выдавая себя. Просит тихо: — По старой дружбе. И Секби не задаёт никаких вопросов.

* * *

Алфедов успевает двадцать раз передумать, пятьдесят раз накрутить себя, десять раз почти разворачивается обратно, один раз все-таки возвращается. Но только для того, чтобы забрать газету — она работает на него, как энергетик, как генератор целый — зависти к Пугоду и желания забрать свое обратно. Прикоснуться хотя бы. Хотя бы посмотреть. Поэтому Алфедов здесь — в почти незастроенной части острова, вдали от грибного островка и мицелия — странно романтичное место для собрания диктаторского государства. Но с другой стороны, что у этих ГНДРовцев может быть не странного? До начала собрания еще остается время, но Джаст уже тут. С Пугодом, конечно. «Пришли пораньше, чтобы провести побольше времени вместе?» — просыпается мерзкий голосок в голове. Алфедов чувствует себя мудаком, еще не сделавшим глупость, но вот-вот собирающимся. Злым бывшим, который готовиться ворваться на свадьбу (теперь) чужого человека, и закричать «Я протестую!», хотя те даже не женятся. Они ведь даже не вместе. Или все-таки вместе и счастливы, и он просто помешается? Влезет не в свое дело? Блять. Да с каких пор вообще Джаст «не его дело». Алфедов замечает приближающихся Секби и Нео, а Секби замечает его. Все понимает, читает, как открытую книгу, смотрит предупреждающе и даже угрожающе, но на Алфедова это работает как спусковой крючок. Он снова чувствует себя мудаком, и всё-таки позволяет себе сделать глупость. — Я протестую! — все-таки кричит он. Потом будет стыдно, очень стыдно, но это потом. А сейчас он подлетает к ним на элитрах и приземляется прямо перед Джастом. Прямо ему в руки. Тот выглядит слегка удивленным, но не напуганным и не раздраженным, и таким красивым, и он так близко, близко, впервые за долгое время. Пугод сбоку от них хихикает, но под злобным взглядом Алфедова замолкает и отшатывается на пару шагов назад. — И что ты в нем нашел? — спрашивает Алфедов глупо, с претензией, с отчаянием: теперь он не злой бывший, а главная героиня мелодрамы для женщин среднего возраста. — Вылизанные черные костюмы? Так я тоже их ношу, ради тебя буду по полчаса выглаживать, закажу несколько костюмов-двоек, хоть троек, хоть коллекцию галстуков с ними! Или его шляпа? Ненавижу шляпы, но если ты скажешь… Или его голос? Его лицо? Хотя вряд ли, у него наверное шляпа намертво к башке приросла. Его тело? Блять, только не говори, что его глубокая личность, я не поверю… Но тогда что?! Алфедов останавливается, чтобы перевести дыхание, голос начинает хрипеть. Его рука лежит на груди у Джаста, ноги не держут, но он даже не замечает этого. Он оборачивается, и видит, что Секби с Нео уже успели подойти, но остались чуть в стороне, Пугод — уже рядом с ними. Стоит согнувшись, пытается сдерживать смех, а Алфедов искренне не понимает, что тут смешного: будь он на его месте, и если бы к его парню так приставали, он бы уже рвал и метал. А тот… жмет руку Секби?! И Нео смотрит на них, ухмыляется. Конечно, ещё много лет назад больше всех про стрипушник на болоте шутил. Дошутился, блин. Грудь под рукой Алфедова начинает потрясывать, и только теперь Алфедов понимает, что все это время почти полностью опирался на Джаста. Смотреть ему в лицо — страшно, узнать трясет его от злости или от смеха или от чего-то другого — еще страшнее, получить ответ — страшно, пиздец, но без этого просто невыносимо. И Алфедов рискует, пытается сказать что-то еще — оправдаться, или начать умолять — тут как получится. Не получается. Джаст прерывает его, не целует, но так — рот рукой нежно закрывает, спрашивает серьезно, а в глазах черти пляшут: — Но ты ведь с фальшивками не разговариваешь, зачем тебе я? Алфедов смотрит на него растерянно: после всего, что он пережил, спустя столько времени, Джаст серьезно будет такое спрашивать? Разве уже не очевидно? — Да хоть с хуивками, блять, — раздраженно вздыхает Алфедов, глаза закатывает. Прижимается ближе. А Джаст отстраняется, пытается мину серьезную держать, головой качает. Видно же, насколько он довольный. — Нет, так не пойдет, — тянет он. — Видишь ли… Алфедов не хочет ничего видеть. Алфедову уже похуй, пускай Джаст ненавидит его после этого — но теперь его очередь закрывать ему рот. В этот раз не руками. Он обхватывает его лицо ладонями, слабыми и все еще дрожащими — целует агрессивно, рвано. На зло им обоим — вспоминает о Пугоде, хочет вложить всю свою ревность. Но получается думать только о том, как Пугод стоит сзади, в стороне, и смотрит, а целует то Джаста сейчас не он. И от этого так тепло становится, так легко, и Алфедов расслабляется, сбавляет темп. Ему так хорошо. Но Джаст отстраняется. Переводит дыхание, пытается спрятать глупую улыбку, и смотрит так нежно-нежно. Наклоняется и шепчет: — Дома поговорим. Целует напоследок, быстро и целомудренно, и убегает в сторону своих тупых хихикающих товарищей. С Пугодом и Секби переглядывается, и Алфедова внезапно осиняет: весь этот цирк, начиная с петтинга в прямом эфире и заканчивая статьей от Секби, – только чтобы его вывести. Довести до предела, свести с ума настолько, чтобы обратно в себя пришел, чтобы признался наконец – и себе, и Джасту. Алфедов краснеет так, как нормальные снеговики никогда не покраснели бы, чувствует себя придурком. Обманутым и бессердечно преданным придурком. Счастливым это-все-ради-меня придурком. Дома поговорим? Что ж, им предстоит очень долгий разговор. ...но только после дел поважнее.