Большой И

3.М29 Сегментум Игнис, Просперо, Башня Тысячи Тишину медитационного зала нарушил звук падения тела. Магнус рухнул на колени, его неудержимо рвало кровью. Невероятная слабость вкупе с головокружением — вот единственный результат очередной неудачной попытки. Какой по счёту? Семнадцатый? Тридцатый? Примарх уже давно сбился со счёту. Всё его существование слилось в самую настоящую рутину — проснулся, придумал новый способ, очередная неудачная попытка, отдых, короткий сон, и снова. И снова. И снова. И всё это было безрезультатно. Первоначальный порыв давно уже иссяк, а на место уверенности и робкого оптимизма пришла лишь природная упёртость Магнуса. Тот, кто всегда знал ответ на любой вопрос, а если не знал, всегда мог узнать, сейчас находился в тупике. И лишь осознание того, что лишь он способен что-то сделать, помочь братьям, помочь Империуму, заставляло его вставать и пытаться, вновь и вновь, несмотря на своё состояние и моральное опустошение. Но раз за разом он встречал лишь глухую стену. Та первая удачная попытка оказалась лишь единственной успешной. После чего всё встало. И Магнус не мог понять, в чём именно причина, ведь он делал всё то же, что и раньше. Уже пошёл четвёртый месяц с момента раскрытия Разлома, и всё это время примарх не оставлял попыток. Но всё казалось тщетным. Лишь тепло Астрономикона поддерживало его упрямство. Без него он, вероятнее всего, уже давно бы опустил руки… Возможно. А может и нет. В любом случае, очередная его идея провалилась, и сейчас его настиг откат. Он сидел на полу, опираясь о холодный камень руками, и просто дышал. Кровь на губах наполняла нос ароматом металла — он уже привык к нему, что само по себе было нехорошим признаком. К чему не стоит привыкать, так это к вкусу собственной крови как к норме. Это было важно — просто дышать, пока тело приходило в себя. Откаты становились тяжелее. В начале — лёгкое недомогание, головная боль, час отдыха, и снова в строй. Сейчас — кровь. Слабость, которая прижимала к полу с такой силой, что подняться казалось невозможным несколько минут. Его тело, созданное для того, чтобы выдерживать то, что убивает обычных людей, начинало говорить ему, что у всего есть предел. Магнус не хотел его слушать. За куполом зала — тот же Разлом. Тот же багровый шрам через небо Просперо, который он видел каждый день уже четыре месяца. Он смотрел на него снизу вверх — с пола, куда его в очередной раз уложило, — и думал о том, что Разлом не изменился. Ни на сантиметр. Ни на йоту. Он стоял, также, как и стоял месяцы до этого, огромный и безразличный, и не замечал всего того, что Магнус делал с ним. Или замечал — и смеялся. Разумеется, варп не умеет смеяться в человеческом смысле, но если бы умел, то вдоволь бы насмеялся тщетным попыткам жалкого человечка. — Хорошо, — произнёс он вслух в пустой зал, тыльной стороной ладони вытирая не останавливающуюся, несмотря на организм примарха, кровь. — Хорошо. Значит, этот способ тоже не работает. Звук собственного голоса помог. Немного, но помог. Он сел — сначала просто сел, потом выпрямился, потом встал. Медленно, по частям, как собирают что-то сломанное. Дошёл до стола, налил воды, выпил. Вода неизменно отдавала металлом. Посмотрел на руки — они слегка дрожали. Он думал о Хорусе. Хорус сражался. Прямо сейчас, где-то в Сегментуме Примус, его венценосный брат вёл флот против Бориса Бритвы, и каждый день этой войны стоил жизней. Каждый день, пока Магнус сидит здесь и бьётся об эту стену. Хорус не знает, что происходит за Разломом. Жиллиман не знает, что происходит по эту сторону. Два Империума — слепые друг к другу, каждый воюет в одиночку, думая что он один. Это нужно исправить. И это может исправить только он. Магнус не произносил этого вслух — не из скромности, просто потому что это было фактом, а не достижением. Других псайкеров его уровня на Просперо не было. В академии были сильные практики, были опытные библиарии — но не того класса, который мог работать с Разломом один, без хора, не теряя при этом рассудка. Он мог. Пока мог. Он поставил кружку на стол. Посмотрел на Разлом ещё раз. — Давай попробуем иначе, — сказал он, смотря прямо на гнилостно-кровавую полосу на небе. * * * Попытка двадцать восьмая — или двадцать девятая, он честно уже не был уверен — отличалась от предыдущих тем, что Магнус пытался не пробить Разлом, а обмануть его. Логика была следующей: Разлом — это живое явление, реагирующее на намерение. Каждый раз, когда он пытался пробиться, Разлом чувствовал его намерение и усиливал сопротивление. Что если скрыть намерение? Что если подойти не как тот, кто хочет пробиться, а как что-то безопасное — сигнал, который Разлом не будет воспринимать как угрозу? В теории — красиво. Псионическая мимикрия, маскировка намерений, растворение своего присутствия до уровня фонового шума варпа. На практике — Магнус обнаружил, что не умеет быть незаметным. Это было неприятным открытием. Он был одним из самых мощных псайкеров в галактике, и это само по себе делало его присутствие в варпе чем-то вроде маяка. Маяк не может притворяться обычным камнем. Он светит — потому что это его природа, потому что это то, чем он является. Скрыть это было всё равно что скрыть солнце за листком бумаги. Он всё равно попробовал. Потратил три часа на подготовку, ещё два — на попытку. Разлом не отреагировал агрессивно — просто Магнус не смог достаточно замаскироваться, и как только он коснулся Разлома, тот его почувствовал. Откат был средним — не тяжёлым, просто неприятным. Голова болела несколько часов. И это у него, примарха, настоящего полубога. Любой обычный смертный псайкер, пусть он бы и был альфой, давно бы уже сошёл с ума от одного только приближения к Разлому. Следующие два дня он просто думал. Ходил по Башне, читал, разговаривал со студентами — не о своей работе, просто разговаривал, потому что несколько недель почти в полном одиночестве делали что-то нехорошее с мыслительными процессами. Голоса других людей помогали. Немного. Студентка второго курса по имени Аеша спросила его однажды — осторожно, почти шёпотом — как он себя чувствует. Она явно давно хотела спросить и наконец решилась. — Нормально, — ответил он. Она посмотрела на него с тем видом, который говорил: вы плохо лжёте. — Хорошо, — поправился он. — Я устал. Но это нормально. Продолжайте учиться. Ему стало немного лучше от этого разговора. Он не понял почему — может быть, просто от того, что кто-то спросил. На третий день он вернулся в Зал Хора. * * * Отчаяние пришло ночью. Оно накапливалось постепенно, как вода, которая просачивается сквозь трещину: по капле, по капле, пока не оказалось, что внутри всё залило уже по колено. Магнус сидел в центре зала, после очередной провалившейся попытки — тридцать первой или тридцать второй, он снова сбился, — и просто сидел. Не медитировал, не планировал следующий шаг. Просто сидел, восстанавливая дыхание. Снаружи ночной Просперо. Тишина. Разлом. Тот же, что всегда. Он думал о том, что прошло четыре месяца. Четыре месяца, и он не продвинулся. Один раз — один! — ему удалось поймать обрывок сигнала с той стороны. Один раз за четыре месяца. Это не прогресс. Это единственная удача за время полного отсутствия прогресса. Он думал о том, кто сейчас на той стороне Разлома. Жиллиман со своим Империум Секундус. Пертурабо. Ангрон — который к этому моменту, вероятно, превратил целый сектор в поле битвы. Другие братья, каждый из которых воевал, не зная о существовании союзников с этой стороны. Он думал о Хорусе. О том, каково это — нести всё это в одиночку. Хорус никогда не жаловался — это было не в его природе. Но Магнус знал своего брата достаточно, чтобы понимать: за той спокойной уверенностью, которую Архистратиг демонстрировал публично, была усталость. Та же самая усталость, что сейчас терзала и его. Он думал о пятидесяти семи людях, которые погибли раньше — в начале, когда он ещё работал с хором. Пятьдесят семь добровольцев, которые пошли на это, зная риск. Пятьдесят семь человек, которые погибли ради одного перехваченного обрывка фразы. Это была очень дорогая цена за очень маленький результат. — Отец. Он произнёс это тихо — не как молитву, не как обращение, просто как слово. Просто потому что нужно было что-то сказать в тишину. — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я знаю, что ты занят. Я знаю, что у тебя нет ресурса на разговоры. — Он смотрел на Разлом сквозь купол. — Но мне нужна помощь. Не решение — просто скажи, что я делаю не так. Просто намекни. Тишина. Она не была злой или безразличной — просто тишина. Огромная, пустая, как всё пространство варпа вокруг Просперо. — Я продолжу, — сказал Магнус в эту тишину. — Ты знаешь это. Я не останавливаюсь. Просто... мне нужно знать, что я иду в правильном направлении. Хоть какой-то знак. Тишина. Он прикрыл свои глаза, внутри всё сжималось от нестерпимой боли, которую он, всё же, несмотря ни на что, терпел. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Конечно. Золотой Трон поглощал каждую каплю силы Императора — держать Разлом от расширения, держать Астрономикон, держать всё то, что держалось на этой силе. У Отца не было ни времени, ни ресурса на ответы. Это было понятно. Это было логично. Но это не делало его одиночество меньше. Магнус сидел в тишине и думал о том, что он, возможно, делает что-то фундаментально неправильное. Что сорок дней — не тридцать попыток разными методами, а сорок дней попыток пробить то, что не хочет быть пробитым. Может быть, проблема не в методе. Может быть, проблема в подходе. Он не пробивает стену. Он пытается войти через дверь, которой нет. Что если создать дверь? Не пробить — создать условия, при которых Разлом сам раскроется. Хотя бы ненадолго. Хотя бы на щель. Он думал об этом. Варп — это эмоции, желания, страхи разумных существ. Разлом держится на определённых условиях — давлении, турбулентности, хаосе. Что если успокоить варп в конкретной точке? Не пробить — утихомирить, как утихомиривают море перед тем, как переплыть его. Это было другое. Совсем другое. Это было, честно говоря, значительно сложнее, чем всё, что он пробовал раньше. И именно в тот момент, когда эта мысль оформилась — он что-то почувствовал. Не свет, не голос. Просто присутствие — лёгкое, далёкое, как тепло Астрономикона на краю восприятия, только другое. Более личное. И ощущение — лёгкое, мимолётное — чего-то, что было похоже на ладонь на макушке. И эта ладонь слегка потрепала его по волосам. Магнус замер. Потом медленно выдохнул. Успокоить. Правильно. * * * Следующие недели слились в непрерывное усилие другого рода. Это была тихая работа — тише, чем всё, что было до. Не удары, не давление. Он искал в Разломе источники турбулентности, узлы, где варп-потоки сталкивались и создавали давление. Составлял карту — мысленную, без бумаги и без чернил, просто держал в голове структуру, которую медленно понимал всё лучше. Каждый день он пытался развязать один-два узла. Медленное, терпеливое расслабление. Иногда узел, который он расслаблял вчера, затягивался снова — и приходилось начинать заново. Это было похоже на лечение раны, которая не заживает: можно уменьшить воспаление, но нельзя заставить её затянуться быстрее, чем способен залечить сам организм. Были плохие дни — когда казалось, что он движется назад, что всё, что он сделал за неделю, откатывается за ночь. В такие дни он просто уходил из Зала Хора, шёл вниз по лестнице, садился в библиотеке и читал что-нибудь не связанное с Разломом. Это не помогало разобраться с Разломом — но помогало разобраться с самим собой. Были хорошие дни — когда один крупный узел наконец сдавался, и несколько соседних ослабевали сами, потому что давление снижалось. В такие дни Магнус позволял себе минуту чего-то похожего на удовлетворение. Только минуту — потом снова работать. Он худел. Это было заметно — его и без того далеко не упитанное тело становилось угловатей. Спал он мало, ел по необходимости, а не по желанию. Аеша, та студентка, которая однажды спросила как он себя чувствует, теперь регулярно оставляла у двери Зала Хора поднос с едой — молча, без комментариев. Магнус ел, не всегда понимая, что ест. Это было внимательно и трогательно. Один из старших библиариев — ветеран, который был в легионе ещё с момента формирования на Терре — остановил его однажды в коридоре и сказал просто, без лишних слов: «Мы все верим в вас, примарх». Магнус кивнул и пошёл дальше. В горле было что-то, о чём он предпочёл не думать. Он не привык к тому, чтобы в него верили — он привык к тому, чтобы знать ответы. Вера предполагала неопределённость. Сейчас неопределённости было слишком много. И вот однажды ночью — он уже не считал, какой это был день, но знал, что прошло больше месяца с момента нового подхода, — он почувствовал, что граница близко. Разлом в точке утончения реагировал иначе. Не сопротивлением. Чем-то похожим на усталость — как стена, в которую долго давили с одной стороны, и которая начинает немного поддаваться, не потому что её пробили, а потому что материал устал держать. Магнус навалился. Всем, что у него было — не технически, не методично, просто всем. Усталость, которая накапливалась месяцами. Страх не успеть. Злость на собственное бессилие. Тоска по братьям. Желание наконец сделать хоть что-то, что имело бы смысл. Всё это шло в одно усилие — туда, в точку, где Разлом был тоньше всего. Это было больно. Не физически — в том смысле, который сложно описать, но который настоящий. Как будто ты берёшь что-то своё — что-то важное, что принадлежало только тебе, — и тратишь это окончательно и безвозвратно. Магнус тратил. Он знал, что тратит. Но продолжал. И начал сдавать. Ресурс заканчивался — примарх не просто уставал, его силы именно заканчивались. Ещё немного, и он потеряет фокус, и всё откатится, и Разлом сомкнётся так, что следующая попытка потребует ещё больше, и он уже не будет знать, есть ли в нём столько сил. И тут — снова. Присутствие. Тёплое. Твёрдое. Далёкое — очень далёкое, как едва слышимый голос через стену, — но настоящее. Не сила — просто поддержка. То, что бывает, когда кто-то стоит рядом и не помогает физически, но его присутствие само по себе даёт тебе что-то. Уверенность, что ли. Знание, что ты не совсем один. Магнус почувствовал это — и почувствовал, как его ресурс, который уже почти иссяк, получил что-то дополнительное. Немного. Столько, сколько было необходимо. Он продолжил давить, сжигая свою душу. Разлом начал двигаться. Медленно. Болезненно медленно. Как тянется что-то, чему не положено двигаться — материя, которая сопротивляется изменению. Магнус тянул. Разлом тянул в обратную сторону. Это было похоже на перетягивание каната, в котором противником был физический закон. Ещё. Ещё немного. Разлом схлопнулся — не полностью. Он разделился. Там, где было одно сплошное, непроницаемое образование, теперь было два — с узкой прорехой между ними, нестабильной, вибрирующей, готовой в любой момент закрыться. Не окно. Щель. Очень узкая щель, сквозь которую почти ничего не видно. Почти. Магнус сидел в центре разгромленного зала — несколько панелей купола треснуло, одна витрина с книгами лежала на полу, — и судорожно дышал. Руки дрожали, словно примарх был завзятым алкоголиком с многолетним стажем. Голова кружилась, будто после пьянки с Руссом. Всё тело говорило ему, что оно сделало больше, чем должно было. Но он не слушал своё тело, ведь прежде тела - дух. Примарх потянулся к щели — осторожно, как тянутся к чему-то хрупкому. Сформировал сигнал. Отправил его туда, в узкую прореху между двумя половинами Разлома. Сигнал пошёл. Медленно. Нестабильно. Сквозь помехи, которые делали его едва разборчивым. Сквозь расстояние, которое было не только физическим. Но пошёл. Магнус держал щель раздвинутой — это требовало постоянного усилия, и каждая секунда стоила дороже предыдущей. Разлом давил с обеих сторон, пытаясь соединиться обратно. Он держал. Ждал. На той стороне — братья. Жиллиман, которому он хотел задать один вопрос. Другие — каждый со своей войной, со своим одиночеством. Они не знали, что он здесь. Они не знали, что сигнал идёт. Щель вибрировала. Магнус продолжал удерживать её, не давая стянуться вновь, и продолжал попытки связаться с братьями. Наконец, один из них откликнулся. И Магнус замер, не в силах поверить в ту информацию, которую получал.