Полное затмение сердца

      Это похоже на прыжок в ледяную воду, заставляющий все органы вмиг заледенеть. Сердце падает в живот, неприятное ощущение холодом скручивается под рёбрами. Пальцы непроизвольно прикасаются к губам, прикрывая рот. Буквы перед глазами складываются в слова, слова в предложения, предложения обретают смысл. Он закрывает крышку ноутбука и немигающим взглядом уставляется в окно, не убирая рук с теплой поверхности гаджета. Что-то подобное он и представлял, но когда столкнулся с правдой, оказался не готов. Теперь можно было объяснить разлад в братстве, изменившегося Кадзуху с его вспышками гнева и истерическими всплесками, Сяо, который неохотно делился подробностями прошлых лет. Томо был близким другом этих двоих, членом братства, а когда он внезапно умер, мир вокруг изменился. Некоторые вещи всё ещё беспокоили Скарамуччу, такие как мотоцикл, который так хотят все, и то, почему Кадзуха так враждебен к Сяо. Что там, мать твою, произошло? Статьи, найденные по запросу, были сухими.       Авария произошла за городом, в Оробаси, округе Инадзумы. О тех местах Скарамуш никогда не слышал, хотя не то что бы он когда-либо интересовался. Ещё раз просверлив взглядом фотографию профиля tomo_uomo, он почувствовал озноб от мысли, что смотрит на страницу мертвеца. Этого парня уже несколько лет нет в живых, а его лицо до сих пор улыбается с фотографий в соцсети.       Захлопнув крышку ноутбука, Скарамучча какое-то время сидит неподвижно, только стучит ногтём по передним зубам и обдумывает, что ему теперь делать. Он так рвался к этой правде, а что дальше? Сяо об этом рассказывать не стоит. К тому же теперь чаша весов доверия заколебалась. Кто в этом грёбаном городе достаточно осведомлён и кому можно доверять? Кто с меньшей вероятностью соврёт ему? Ответ пришёл сам собой — он мог поговорить только с одним человеком. Кадзуха Каэдэхара был озлобленным и опасным, но он мог либо послать его, либо сказать правду. Обдумывая это, он написал Сяо сообщение и даже не подумал о том, что впервые за много лет пользуется мессенджером: «Я буду».       Погасив экран телефона, Скарамучча прислоняет его к подбородку и задумчиво жуёт губу. Вдохнув поглубже, щурится, когда небо окрашивается в красный и закатный свет касается лица. Облачное плачущее небо затянуло маревом, алым, как свежая кровь. Возможно, грядёт что-то плохое, но тучи уже сгустились над головой. Всё было решено, когда он приехал сюда, а, возможно, и задолго до этого. Всё шло к этому моменту. И если ничего уже не сделать, тогда пешке Скарамучче нужно стать ферзём. Только что теперь делать с Сяо? Конечно, он поедет с ним. Думать о том, чем может закончиться эта ночная вылазка, Скарамуш даже боялся — от этих мыслей живот скручивало узлом. Вариантов развития событий — тысячи, и, кажется, ни один из них не был безобиден, так что если будущее туманно и мрачно, он решил сосредоточиться на более мелких проблемах, вроде того, как объяснить отцу, куда он собрался среди ночи? То, что его без вопросов отпустят на ночную прогулку в незнакомом городе, исключалось сразу, несмотря на то, что он уже считался совершеннолетним и до недавнего времени не воспринимался родителями как проблемный ребёнок. Конечно, сбежать ночью было бы проще, но из этого вытекал ряд других затруднительных задач — что, если хватятся или закроют дверь на внутренний замок, или он не успеет вернуться к тому времени, когда отец просыпается, а по своим внутренним часам он встаёт достаточно рано… Всё это сдавило голову чугунными тисками.       Скарамучча заворачивается в одеяло, оставив снаружи только торчащий нос и глаза, сверлящие угол пустым взглядом. Хотелось закрыть глаза и чтобы всё как-нибудь само собой решилось, без его участия. Моргая всё реже и реже, он сам не замечает, как засыпает. А просыпается, когда за окном уже темно. В комнате тихо, только ветер играет с тюлем, где-то вдалеке шумит город, но на их улице слышны только отголоски кипящей жизни. Несколько секунд он лежит, пялясь в темноту, в полном непонимании, сколько сейчас времени. А потом вскидывается и судорожно роется в постели, откапывая из-под одеяла телефон. Экран показывает девять часов вечера. Не проспал. Выдохнув со свистом, Скара облегчённо откидывается на подушки и трёт глаза. Голова тяжёлая, как будто сделанная из свинца, и болит ещё сильнее, чем прежде, а веки кажутся неподъёмными, так и норовят снова сомкнуться. Но он мотает головой и садится, тут же зябко поёжившись. Вот от чего он проснулся — ноги, что он во сне вытащил из-под одеяла, совсем заледенели. Нетвёрдой походкой прошаркав к балкону, он закрывает дверь, рассматривая собственное тёмное отражение в стекле. Оно бледное, лохматое и выбеленное лунным светом. Щёлкнув по выключателю в ванной, он умывается холодной водой, забрызгав каплями зеркало. И прикладывает холодные руки к отчего-то разгорячённой шее, окончательно просыпаясь.       Дверная ручка громко щёлкает в тишине, заставляя вздрогнуть. Скарамучча замирает с полотенцем у лица. Чжун Ли немного приоткрывает дверь, на губах слабая улыбка. — Можно? — Да, да… — растерянно кивает Скарамуш, суетливо комкая полотенце в руках. Смахивает прядь волос со лба и спрашивает, — что-то случилось?       Моракс качает головой, странно смотря на него. Его рука так и остаётся лежать на дверной ручке, проходить в комнату он не решается. Закатанная до локтей рубашка, небрежно расстёгнутая на верхнюю пуговицу, слегка взлохмаченные волосы. — Хотел пригласить тебя к ужину. Немного увлёкся, поэтому сегодня получилось позже, — он неловко покашливает в кулак и Скарамуччу прошибает током вдоль позвоночника от понимания.       О боже, они с этим…       Отец что-то ещё говорит, но Скара не слышит, погрузившись глубоко внутрь себя. Кивает, хотя не может разобрать ни слова, что слетает с губ Моракса, и смотрит перед собой даже когда дверь закрывается. Мысли о том, что его отец действительно близок с кем-то чужим, слишком больно ранят, чтобы не замечать этого. Возможно когда-нибудь он привыкнет, что отец ест, спит, проводит время, живёт и любит кого-то другого, но сегодня ему всё ещё жжёт в груди от подобного осознания. От этих размышлений Скара внезапно начинает злиться, уязвлённость вновь переходит в приступ ярости, когда он швыряет полотенце на корзину для белья. Раз отцу есть, о ком позаботиться, дела Скарамуччи не должны его волновать. А чувства Моракса не должны волновать Скарамуччу. Они живут в одном доме, связаны кровным родством, но у каждого из них своя дорога. Линия между ними Чжун Ли прочертил ещё шесть лет назад, сделав выбор за них двоих. Спускаясь к ужину, он решается — теперь он ферзь на этой доске. Маленький, но страшный.       За ужином он ничего не говорит о том, чем до краёв забита его голова. Он молча ест, иногда прислушиваясь к разговорам старших, едко ухмыляясь, когда слышит, что Тарталья уезжает. Возможно, Селестия всё же милостива к нему, раз решила сделать ему такой подарок. Поднимаясь к себе в комнату, он ловит себя на том, что даже насвистывает незамысловатый мотив, витая в облаках. Впервые за эти дни он не беспокоится ни о чём.       Но предаться беспечности у него ещё будет время. Плотно закрыв за собой дверь, как будто её собираются сорвать с петель, Скара прыгает на постель, зажав в пальцах телефон. Ледяные ладони потеют от волнения и весь он напряжён, как натянутая тетива. Сяо прочитал его сообщение и ответил молчанием, но ничуть не удивил Скарамуша — за это время он уже понял, что сосед не особо болтлив.       Время в ожидании — самое утомительное, потому что тянется, как кишка. Поэтому темноволосый включает сериал, расположив ноутбук на коленях и укладываясь на подушках. И он хоть и пялится в экран, но под конец серии ловит себя на том, что его мысли слишком далеки от чёрного экрана с титрами. Он всё же нормальный человек, который не может в подобном напряжении спокойно проводить время за фильмами, так что решает одеться — тёмно-серый тёплый костюм, завязанные вокруг лодыжек кроссовки. Спрятав руки поглубже в рукава, выходит на балкон, облокотившись на ледяные перила. В доме Сяо горит свет на первом этаже, а в его комнате сквозь жалюзи виден только приглушённый холодный свет, как от ночника. Скарамучча думает о том, что сейчас происходит за этими окнами. Чем занимается Сяо? А его мать? Уходя от них, она всё ещё была потеряна.       В соседских домах тускло горят окна, на подъездных дорожках мерцают оранжевым тёплым светом огоньки, золотя ровный газон и мелкие камешки. Вдалеке, за крышами и облетающими кронами, искрятся слишком яркие и громкие огни города, высотки упираются в чернильное тихое небо. Сегодня вечером он, возможно, понимает, почему отец выбрал это место. Возможно, иногда здесь не так уж и нестерпимо.       Он уходит с балкона, когда перестаёт чувствовать кончик носа от холода. Проводит время в напряжённом ожидании, курит и слушает музыку, но мысли разлетаются, как светлячки — никак не поймать. В половине второго он тихо выходит из комнаты, на пороге ещё раз оглянувшись, но всё же закрывает дверь. Задержав от волнения дыхание, тихо крадётся по лестнице в ночи, как вор, а голос в голове шепчет: «только бы не издать ни звука». Шаги шуршат и пару раз он поскрипывает лестницей, но тут же замирает, прислушиваясь. Ночь накрыла дом тяжёлым одеялом, и в этой тишине каждый собственный шаг слышится как гром, прорезающий небеса. Стиснув зубы, Скара старается унять беснующееся в груди сердце, которое неистово бьётся в ушах. Он останавливается у двери и медленно проворачивает замок. Он тихо щёлкает, и в этот момент внутри всё обрывается. Он закрывает глаза, уже готовясь к шагам в левом крыле, но… ничего не происходит. Дом всё так же погружен в глубокий сон, не заметил неспящую душу. Чуть надавив на ручку, он медленно открывает дверь, впуская холодный ночной воздух, который жадно расползается под ногами. Тихо скользнув за дверь, он закрывает её и несётся со всех сил на лёгких от адреналина ногах к перекрёстку. Наруками-авеню провожает его погасшими огнями домов. Лицо горит, когда он останавливается и позволяет себе вдохнуть, захлёбываясь воздухом. Лёгкие жжёт, кажется, что они вот-вот разорвутся на куски. Скарамучча садится на поребрик, обхватив колени руками и пониже натянув капюшон. На перекрёстке сейчас тихо — горят вывески магазинов, откуда-то вливаются в уши далёкие звуки ночной жизни, проносятся две машины и всё. Воздух пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями, мокнущими под кроссовками.       Звук мотора разрезает мглу, горячие колёса останавливаются прямо перед лицом. Скара поднимает голову и встречает своё отражение в шлеме водителя. Перепуганное отражение, как у потерявшегося ребёнка. Несколько секунд они смотрят друг на друга, и хотя лица второго не видно, Скарамучча знает, что он точно так же не отрывает от него глаз. Водитель стаскивает шлем с головы, обнажая изумрудные волосы, в темноте кажущиеся смоляными. Глаза Сяо искрятся приглушённым золотом. — Сбежал, что ли?       Скарамуш щёлкает языком, протягивая руку за шлемом. Сяо, взвесив его в руке, передаёт, подкинув. — Не всех мамочка отпускает на променад в такое время, — отвечает темноволосый, напяливая шлем на голову. Дрожь в голосе бесследно исчезла, кровь внутри уже кипит не от страха, а от какого-то извращённого предвкушения. — Да ладно, я тоже свалил, мать только недавно уснула, — отмахивается Сяо, полуобернувшись за спину, к усаживающемуся Скаре. Тот не отвечает, обхватив сидение пальцами, только спрашивает, перекрикивая ветер, когда они оставляют за спиной тишину Наруками-авеню: — Куда мы?       Сяо выжимает газ, взвизгивая резиной, и кричит ему, не отрывая глаз от дороги: — По делам, конечно! Ты же не можешь усидеть на месте, Нэнси Дрю! — Не называй меня так!       Пока они рассекают ночь, Скарамучча вертит головой по сторонам. Глаза слезятся от ветра, что бьёт по щекам, залезает под ворот грубыми пальцами и лохматит волосы Сяо в разные стороны. Всё перед глазами размывается, огни сливаются в одно светящееся пульсирующее пятно. Коршун проносится между редкими машинами по дороге, зажатой стеклянными небоскрёбами, шпили которых растворяются в чернильном небе. В дождливую погоду езда на мопеде — не самое безопасное дело. Сцепление с дорогой ужасное, и хотя Сяо ведёт уверенно, темноволосый не расслабляется, для надёжности обхватив торс соседа кистями рук. В таких делах стеснение ни к чему, хотя он не может не думать, что это немного по-гейски. Отчего-то, на мгновение поймав взглядом их случайное отражение в стеклянной витрине, Скаре хочется смеяться и кричать во всю глотку. Возможно, он оставил свой стыд и страх на Наруками, потому что сейчас он ощущает на заледеневшем от встречного ветра языке только освежающий вкус свободы. Как будто впервые за восемнадцать лет он так близко подобрался к этому чувству, как будто в этот момент у него за спиной выросла пара крыльев, взмахни, — и унесёшься далеко, где любая мелочь ничего не значит, где можно упасть в океан и вынырнуть, родиться и умереть, туда, где нет ничего невозможного.       Они оказываются на Ватацуми. Сяо чуть сбавляет скорость и заезжает в переулок между небольших заброшенных магазинов, тянущихся рядом вдоль дорожного полотна. — Почему мы остановились? — напряжённо спрашивает Скарамучча, стянув шлем с головы и зажав его подмышкой. Сяо оборачивается к нему, нахмурившись. — Потому что раздолбанный мотор, ревущий на милю вокруг, привлекает слишком много внимания. А чем меньше мы его привлечём, тем лучше.       Коршун приваливается к каменной стене металлическим боком. Сяо забирает у Скарамуччи шлем и, зажав подмышкой, присаживается на корточки, раздвигая рукой прогнившие мокрые доски у левой стены. В небольшую дыру в стене он проталкивает шлем, тут же закрыв щель досками, и встаёт, отряхивая руки. Судя по ловкости и знанию дела, с которыми он это проделал, это не впервые. Сяо выруливает из переулка, жестом позвав за собой. Они выскальзывают из темноты на неоновую улицу, как две бесшумные тени. Пройдя несколько десятков метров в молчании, Скарамучча понимает, почему Сяо ведёт себя ещё тише, чем обычно. Энканомия — несколько улиц с барами и кабаками, улица пьянства и грязи. Парни с сумасшедшими причёсками и странной одеждой, раскумаренные девушки, грубо уводимые за руки в ближайшую машину или укромный угол. Поймав агрессивный взгляд парня в разорванной рубашке с оголённым торсом, Скарамучча опускает голову, смотря только на кроссовки Сяо перед собой и грязную дорогу в подтёках чего-то яркого красного и вспененного, похожего на пиво. Несколько голов оборачиваются на них, шепотки становятся тише, голоса — вкрадчивее и нахальнее.       Сяо незаметно оборачивается на Скарамуша и тот ускоряет шаг, равняясь с соседом. Они останавливаются под розовым ядовитым неоном. В тёмном стекле ничего не видно, только размытое светом лицо Скарамуччи. Навстречу им из бара вываливается парень, согнувшись пополам, и его выворачивает желчью почти им под ноги. Скара отскакивает, прижав руки к груди от брезгливости, Сяо морщится в отвращении и переступает через порог, звякая дверью, отсекая их от внешнего мира. Внутри — подвального типа помещение, с зелёным светом, длинным баром на три бармена, треском разбивающегося льда в шейкере, плеском жидкости в стаканах, шипением пузырьков газировки и брызгами цветных теней на нетрезвых лицах. В воздухе пахнет удушающей смесью духов, естественных запахов, алкоголя и сладкого дыма. Сяо не растрачивает время попусту, ловко проскальзывая между качающимися силуэтами и протискиваясь к бару. Скара, то и дело сталкиваясь с кем-то, следует за ним, но к началу разговора не поспевает. — …здесь?       Бармен пожимает плечами, без энтузиазма протирая бокалы. От этих движений тёмные волосы покачиваются в хвосте. — Как обычно, ты же знаешь. — Спасибо, Флинс.       Сяо хлопает ладонью по столу, а когда убирает её, то на стойке остаётся мятая купюра. Сяо, обернувшись на темноволосого, стискивает его ладонь, ведя за собой. Они минуют весь кабак до самого конца. Скарамучча крепче сжимает холодные пальцы Сяо в своей мокрой ладони. К покрытой испариной коже липнет алкогольный перегар, вонь табака, въедающаяся в одежду и волосы, и кислый запах потных тел, трущихся друг о друга.       Они спускаются по винтовой лестнице. Бар, оказывается, в два этажа, нижний из которых менее оживлённый, здесь всего несколько человек и слегка облезлые кожаные тёмные диваны вокруг стеклянного столика. Сяо останавливается, но руку Скарамуччи не отпускает, а тот врезается ему в спину. Лохматая рыжая голова, склонённая над столиком, победно вскидывается. Парень откидывается на диване, вытянув руки по спинке, и закидывает голову назад, смеясь. На столике перед ним — банковская карточка, стекло столешницы припорошено белым, как будто снегом. Обескураженные мысли в голове Скары опережает расслабленный алкоголем голос: — Ты максималист, Тома-а-а… так нельзя.       Тома ничего не отвечает. Наверное, в его голове мир сейчас плывёт, множится, пока не становится слишком бесконечным, и разбивается на осколки, а что-то тёплое, невесомое, обволакивает всё тело, так, что не ощущается собственный вес. Он как будто нигде и везде одновременно, в каждом предмете, и бесконечные «я» кружат голову, заставляя челюсть «ездить».       Аято тихо смеётся, присев бедром на широкий кожаный подлокотник, и отпивает из стакана, облизав влажные губы. Случайно вскинул глаза к лестнице и его взгляд сверкнул. Криво улыбнувшись, он отсалютовал бокалом и опрокинул в себя, утираясь рукавом. Кадзуха, сидящий напротив, нахмурился и повернулся к ним. — Малыш Сяо, ты знаешь, что невежливо заваливаться на чужую вечеринку без приглашения?       Сяо отмирает и медленно спускается по ступеням, остановившись в самом низу. Скрестив руки на груди, окидывает затуманенный дымом зал. — Это «вечеринка»? — он брезгливо морщится и плюхается на диван рядом с Томой, напротив Кадзухи. Блондин наклоняет голову, ухмылка трогает уголки губ.       Тома рядом устало тянет: — Привет, дружище…       Но его затыкает Аято, пнув по лодыжке. Молчаливое противостояние Сяо и Каэдэхары искрит электрическими вспышками. Кадзуха поворачивается к Скарамучче, водя пальцем по нижней губе: — Ты пришёл сюда для меня?       Скарамучча столбенеет. Сглотнув, едва сдерживается, чтобы не потереть шею с побежавшими по ней мурашками от озноба, охватившего тело. — Нет.       Блондин разочарованно отворачивается, кисло поджав губы. Скарамучча в его глазах стремительно становится скучным. Сяо барабанит пальцами по колену, начиная разговор. Аято качает закинутой ногой на ногу, прислушиваясь. — Стоило того?       Каэдэхара тянется к жестяной банке с пивом, вскрывает её щелчком. — Что именно? — отпивая, он не сводит глаз с собеседника. — Ворваться в гараж ночью, как вор, перерыть всё и остаться… ни с чем, — Сяо, издеваясь, делает печальное лицо, но тут же злорадно улыбается. — Ты же действительно не думал, что Жатва стоит и ждёт тебя прямо в моём доме?       Лицо Кадзухи темнеет. Он собирает со стенок банки капли конденсата большим пальцем, не обращая внимания на зеленоволосого. — Я думал, что ты тупее. Но я ошибался. Сейчас я думаю, что ты очень наглый. Скажи мне, твоё появление здесь — это глупость или тупая храбрость?       Чиркнув зажигалкой, он закуривает. Зажав зубами сигарету, складывает руки на груди и вперивается красными глазами в Сяо, выпустив дым ноздрями, как дракон. Скара мнётся на лестнице, совершенно не понимая, что ему делать. Здесь он точно сегодня зря. Он делает шаг вперёд, намереваясь встать где-то в углу, но приковывающий гвоздями к месту взгляд Аято заставляет окоченеть на ступенях, когда тот качает головой, жестом указывая остаться. — Мне нечего бояться, не я врываюсь в чужие дома, — парирует Сяо. Нога его нервно ходит ходуном. — Тогда спешу тебя заверить, — тараторит Кадзуха, лениво вскинув брови, — что и мне бояться нечего. Я могу сделать это хоть завтра днём — и мне ничего не будет. — Он разводит руками в воздухе. — Но приходить сегодня было действительно глупо, если только у тебя нет чего-то интересного для меня.       Зеленоволосый сжимает зубы, взгляд становится твёрже и жёстче. — Я не отдам Жатву. — Правда? Малыш зарвался и хочет усидеть на двух стульях?       Камисато и Каэдэхара тихо хихикают, как две гиены. — Не в этом дело. Для меня она важна. — О! — удивляется парень. — Наверное, важнее, чем Томо, потому что о нём ты не думал, когда влазил в дерьмо. Ты рассказал ему? — блондин кивает на Скару.       Сяо качает головой и предупредительно сжимает челюсти. Каэдэхара улыбается, обнажая ряд белых влажных зубов, хищные клыки бликуют в полумраке. Маленькая власть доставляет ему извращённый вид удовольствия. Пробормотав, что кто-то должен это сделать, он допивает пиво и сминает банку пальцами, как будто она сделана из картона. — Вот ведь как выходит, — он откашливается и встаёт на ноги, сцепив руки за спиной, и начинает рассказ, расхаживая по залу. — Был у нас друг. Мировой парень. Но из-за твоего дружочка попал в дерьмо и умер, — на миг блондин задумывается, закусив щёку изнутри. — Сейчас уже ничего не попишешь, и единственное, что от него осталось — мотоцикл. А ведь приятно иметь что-то в память о близком человеке, правда? — он закидывает Скарамучче руку на плечо и по-дружески приобнимает. Скара оказывается прижат к его плечу, уткнувшись носом в пахнущие табаком волосы. — А Сяо опять упрямится, хотя само по себе то, что он остался жив — ошибка. На его месте я бы вёл себя тише воды, но наш герой такой упрямый!..       Тома, оклемавшись, устало тянет: — Да, братишка Томо был клёвый чува-а-ак, — и снова уходит в отключку. — Можно же всё решить дипломатичным путём, — тихо бормочет Скарамуш, и Кадзуха опускает голову к нему, кончиком носа касаясь тёмных волос.       Скарамучча смело поднимает голову и теряется в пугающе близко смотрящих на него кровавых глазах. — Конечно, можно, — шепчет Кадзуха, не моргая. Белки у него красноватые и болезненные. — Только пора предупреждений закончилась. Я устал ждать и иду по пути наименьшего сопротивления.       Сяо вскакивает, разнимая их. Каэдэхара нехотя отпускает Скару, отшатнувшись к стене, и чуть не падает. Лёгкие пьяные ноги подводят его. Толкнув себе за спину соседа, зеленоволосый говорит негромко, но настойчиво, так, чтобы его слышал только блондин: — Поговорим, когда ты будешь трезвее. Может, тогда в твоей голове прояснится. — Может быть, — весело отвечает ему Каэдэхара, — Только ты уходишь один. — Что? — хмурится Сяо. Переступает с ноги на ногу в непонимании. — Ты слышал меня, — повторяет светловолосый уже без улыбки. Он чуть наклоняет голову, скрывая глаза. Тени на его лице разрастаются к подбородку. — Уходишь только ты. Твой «плюс один» остаётся со мной. Мне думается, это справедливо — не слишком ли многим ты себя окружил, малыш? — Зачем он тебе? — зеленоволосый мгновенно взвивается. Аято смешливо присвистывает где-то за их спинами. Но сейчас Скарамушу совсем не до него, потому что он буквально в эпицентре набирающего обороты торнадо. — Мне просто скучно. Не переживай, я не дам ему загрустить без тебя. — Я пришёл с ним и уйду с ним, — упрямится парень, — я несу за него ответственность. — Ответственность? О какой ответственности мы говорим? Когда ты нарвался на неприятности, то спрятал голову в песок. Сейчас время сделать так же.       Не обращая внимания ни на кого больше, светловолосый наклоняется к Скаре. — Во сколько тебе надо быть дома, дружище? — В четыре. — Хорошо. Видишь? Он будет дома в четыре.       От Кадзухи очень плохо пахнет. Безумием. Если его немного подтолкнуть — неаккуратным словом или делом — он вспыхнет. Поэтому Скарамучча выдыхает, не доверяя собственному рту, роняющему обнадёживающие слова: — Ты… езжай домой. Со мной всё будет в порядке.       Сяо неверяще смотрит на него, как будто Скарамучча с силой вонзил клинок ему в спину, а теперь безжалостно его проворачивает в кровоточащей ране. Его рот немного приоткрывается, когда Аято со вздохом «ну ладно, хватит» лениво встаёт и подталкивает его вверх по лестнице. Нить между их взглядами натягивается, пока с треском не рвётся, когда сосед исчезает наверху. Выдохнув, Скарамуш поворачивается к Кадзухе, привалившемуся к дивану. Тома за его спиной дышит со свистом, срывающимся с потрескавшихся губ. — Развлечёмся?       Внутри Скарамуша всё сжимается. Грудь под толстовкой уже мокрая от пота и слишком горячая. Он жалеет, что не надел футболку. Капля пота стекает по горячему от прилившей крови лбу, почти ледяная, тянущаяся от линии роста волос. Он аккуратно садится на диван, закинув ногу на ногу, и напряжённо следит за каждым развязным движением Кадзухи. Он безучастно плюхается напротив, прямо рядом с рыжим парнем, и толкает его в сторону, освобождая место. Тот послушно заваливается набок, как кукла. Закинув ноги на столик между ними, блондин прищуривает глаза, подперев подбородок пальцами. — Зачем я здесь? — Боишься меня?       Они говорят одновременно. Скарамучча умолкает от растерянности, а Каэдэхара не выглядит смущённым. Он выжидающе присматривается к темноволосому. — Веду себя осторожно, — наконец отвечает Скарамуш.       Кадзуха пожимает плечами. Серьёзный задумчивый вид рассеивается, как туман. — Тогда стоило изначально остаться дома. — Но я здесь. — Точно.       Они немного молчат. Скарамучча исподтишка изучает блондина перед собой, тот сонным взглядом буравит пол. — Я ничего тебе не сделаю, — неожиданно говорит он, не поднимая головы. — Что?       Их глаза встречаются над стеклянным столиком. — Ты же об этом сейчас думаешь? Я не псих, ясно тебе? — неожиданно блондин вскакивает, со злостью пнув стол ногой. Тот с грохотом опрокидывается, и Скара едва успевает убрать ноги, в ужасе поджав их.       Кадзуха буравит осколки взглядом. Его грудь вздымается, как после бега, покрасневшее лицо теряет краски. Он проводит рукой по волосам, сжав пальцы, и направляется к лестнице, бросив взгляд на темноволосого. — Пошли.       Скарамучча неуверенно поднимается и следует за ним, напоследок обернувшись на рыжего Тому. Тот переворачивается во сне, почесав нос.       Кадзуха грубо расталкивает липкие качающиеся тела, Скара торопливо следует за ним. Вывалившись на улицу, он наконец вдыхает полной грудью. Холодный воздух отрезвляет голову, как будто от этих запахов он и сам опьянел. Улица пуста, небо теряет насыщенность мглы, готовясь к рассвету. Толпившиеся ранее силуэты растворились вместе с ночной темнотой.       Каэдэхара, не оборачиваясь, идёт к ближайшему переулку, и выкатывает мотоцикл. Матовый красавец ревёт мотором, настоящая тёмная лошадка. Блондин седлает его, посмотрев на Скарамуччу. — Так и будешь стоять? — Ты же нажрался пива, а может, ещё и нанюхался… — Я не нюхал, — обрывает его парень, — только пил. Ничего не будет. — Мы разобьёмся! — кричит Скарамуш, теряя самообладание. — Да не наводи ты шороху! Заткнись и садись. Выбора у тебя нет! — рычит Каэдэхара, мгновенно зверея. И угрожающее щурит глаза.       Скарамучча мнётся, но садится позади блондина, вцепившись пальцами в холодным металл под собой. Скара бормочет свой адрес, а Кадзуха ничего не отвечает.       Пока они летят по скользкой дороге, Скара старательно отгоняет мысли о том, сколько Кадзуха выпил. Но ведёт он уверенно, хотя от страха кишки в животе сжимаются в змеиный узел и холодеют. Едва не слетев с мотоцикла на повороте, Скарамучча сжимает торс Кадзухи руками, приказав себе ни о чём не думать. Тело под его пальцами чуть напрягается, но тут же снова расслабляется. Блондин ничего не говорит и за это темноволосый ему благодарен.       Они разрывают полотно тишины Наруками громким рёвом. Кадзуха раздражённо закатил глаза от настойчивого бормотания Скарамуччи о том, что не следует высаживать его прямо у дома и стоит остановиться чуть раньше. Темноволосый спрыгивает, взлохматив в неловкости волосы. Кадзуха смотрит на него, как будто чего-то ждёт. — Спасибо, — пожевав губу, говорит Скара, косясь в сторону дома. — За что? — странно смотрит на него тот. — Ты привёз меня домой. Я думал… — Что я напою тебя и изобью? Или, может, изнасилую? — Кадзуха криво улыбается, снова превращаясь в извращенца и ублюдка. — Что-то вроде того. Я хотел спросить… зачем ты сказал Сяо уйти? — Потому что я не звал его сегодня ночью. Надо же было показать ему его место, — блондин нетерпеливо барабанит пальцами по рулю. — Вы двое заявились ко мне, как хозяева жизни, и я должен проглотить это? Сегодня был показательный урок не только ему. Хорошенько запомни это. Рулю. Ситуацией. Всегда. Я.       Скара пятится, не разрывая зрительный контакт, а потом срывается на бег, спиной чувствуя кипящий взгляд, бьющий точно между лопаток. Быстро пробираясь в свою комнату и залезая под одеяло, разбросав одежду по комнате, Скарамучча думает только о глазах. Красных ядовитых глазах, испепеляющих всё, на что бросят взор. Как самое тёмное проклятие. Каэдэхара Кадзуха — проклятие этого города.