Полное затмение сердца

      «Плохое никогда не случается с хорошими людьми» — это вдолбил в меня мой отец, когда я только начал осознавать самого себя. Наверное, это одно из первых, самых ранних моих воспоминаний, из далёкого детства, когда ребёнок только начинает откладывать моменты в памяти. Это были смутные образы, больше ощущения, чем картинки перед глазами, очень смазанные, местами, возможно, даже додуманные, потому что мозг всегда дорисовывает то, что не может вспомнить. Плохое никогда не случается с хорошими людьми. Значит, я был не из их числа, но, по крайней мере, я никогда и не старался, всегда оставаясь где-то посередине: ни двоечник, ни отличник — в школе, ни общительный, ни замкнутый — среди людей. Не нелюдимый, но не очень любящий толпу, держащий дистанцию с другими, но если кого-то и принимаю, то вкладываю в его руки всё, что имею.       Наверное, Сяо из прошлого, только что переехавший в Инадзуму Сяо, который рассеянно следил, как грузчики заносят в дом мебель, спросил бы нынешнего себя, Сяо, как мы дошли до этого. Но с ответом не смогу найтись ни сейчас, ни, наверное, в другое время. Возможно, переезд сюда был ошибкой с самого начала, как и думалось, когда отец только сообщил о своём намерении. Но мы с матерью были ослеплены отцом, он всегда был таким — все слушали его, раскрыв рот, и любая ерунда, которую он говорил, воспринималась как истина. Его уверенность передалась и нам, хотя сейчас я понимаю, что это глупо, ибо какая может быть уверенность, когда перевозишь всю семью в незнакомые края? В собственном доме ты не можешь быть уверен, что твой гараж не взломает и не разгромит какой-то псих, которого ты до сих пор не можешь исключить из собственной жизни. И со стороны папы подобное — показатель безответственности перед семьёй. Но тогда наша маленькая семья только собирала вещи, мама перевязывала коробки скотчем и ловко орудовала маркером, подписывая: «хрупкое», «рождество», зажав колпачок в зубах. Моя старшая сестра устроила истерику и заперлась в комнате, проклиная нас всех, потому что её парень оставался здесь, в Мондштадте, и для неё это было концом всего. Тогда я только смеялся над ней — подростковая драма сестры казалась мне самой смешной ерундой за последнее время. Возможно, тогда следовало послушать Мавуику и остаться дома, в Монде. Там, где были пушистые одуванчики, горели огненные закаты, а в замке, оставшемся ещё от средневековых аристократов в исторической части города, жили призраки, воющие ночами по ушедшим векам, а если прислониться щекой к холодному камню одной из стен и прислушаться, то слышно, как внутри гуляет свистящий ветер. В Мондштадте жизнь ощущалась совсем другой.       Так мы переехали в Инадзуму. Не всем составом, к сожалению. Хотя, к чьему сожалению? Быть может, если бы Мавуика осталась с ними, она не была бы сейчас там, где находится. И всё же, даже несмотря на то, что иногда я по ней скучаю, я рад за неё. И благодарен своей сестре, что она из всей нашей семьи всегда была бойцом. Пусть даже мне пришлось пожертвовать ей, если это приносит ей счастье… пускай так. Где бы она ни была.       Осень в этом году не похожа на другие. Метеорологи отвечают только, что это глобальные катаклизмы, влияние жизнедеятельности людей на климат и что-то ещё, но я не слушаю. Я просто наслаждаюсь дождями и тёплым солнцем, уже не таким яростным, как летом, а дарящим последнюю нежность. Только недавно я поймал себя на мысли, что больше меня не беспокоят ливни, хотя прошлая и позапрошлая осень были для меня тяжёлыми. После всего ливни рождали во мне страх, звук оглушающего скрежета металла об асфальт в ушах, ощущение горячей липкой крови, стекающей по виску, и жжение содранной на ладонях кожи. Возможно, что-то не забывается никогда, и даже если кажется, что больше это не тревожит, страх находит дорогу в сны. Он насылает кошмары, в которых оживают ужасы из самых глубин души, и только во снах они обретают истинную силу. Но ночь проходит, а за ночью всегда наступает рассвет. Только моя ночь затягивается, и как ни стараюсь отыскать, не вижу впереди огненную полоску рассвета. Нашла ли ты свой рассвет, Мавуика? Мне хочется думать так, иначе всё это бессмысленно. Иначе я никогда не прощу тебя, если ты пожертвовала нами ради ничего.       Последние дни рассказали мне о самом себе больше, чем предыдущие годы. Оказывается, я не знаю самого себя. Часть меня, которая отвечает за эмоции и чувства, за необдуманные импульсивные поступки, молчит, но я рад, что она спит или просто затаилась, потому что эту часть себя я до ужаса боюсь. Она неуправляема и непредсказуема, как стихийное бедствие, она сметает всё на своём пути, поэтому я не люблю пускать внутрь себя людей. Потому что их заденет ударной волной. Я запер себя на сто замков и надеюсь, что они не откроются никогда. Я лучше выберу ничего не чувствовать, чем ощущать слишком много и взорваться, как бомба.       «Только чувства делают нас живыми, братец», — говорил Томо, лениво улыбаясь. И трепал ладонью по голове, как младшего брата. Я тогда жутко злился, к смеху остальных, но боялся признаться себе, что мне нравится. Нравится, что я стал своим среди этих людей, и пусть они смеются надо мной, пусть потешаются, я готов терпеть это, потому что я уже отдал им своё сердце. Томо, Кадзухе, Аято и Аяке. Возможно поэтому я никак не могу разорвать с ними связь. Некоторые узы просто невозможно разорвать. Они связывают людей намертво, и сколько бы лет и событий ни прошло, эти связи остаются.       Воскрешать мёртвых в своей памяти неприятно. Потеря всегда оставляет тёмный отпечаток в душе, который не стирается с течением времени. Ужасы той ночи до сих преследуют меня, обретают силу после заката, досыта наедаясь моими кошмарами, хихикают надо мной из углов, куда не добирается лунный свет, ждут часа, готовые сожрать меня целиком. Возможно поэтому я чувствую, как жизнь вытекает из моего тела, словно сквозь решето, — потому что я больше не могу стать целым, потому что на мне ни единого дюйма без шрамов и заплат.       Последние дни лета перед университетом прошли в лёгком волнении — наверное, самая сильная эмоция, которую я чувствовал в последнее время. Выпуск из школы прошёл смазанно, я помню только торжественную речь директора и как нас с Кадзухой разнимал преподаватель тригонометрии, пока мы катались на футбольном поле, сцепившись, как голодные шакалы. Я пробороздил ногами зелёный газон, а Кадзуха вымазал белый смокинг травой и комьями земли, летевшими в стороны. Это было перед годовщиной Томо, почти год после ночи в Оробаси, в то время, когда горе отступило и осталась только невысказанная ярость, искрившая между нами двумя. После этого встретиться нам удалось только в стенах университета, но меня радует мысль, что для Кадзухи этот год — последний. В этих стенах, конечно же. Но я не хочу много говорить о нём, потому что мысли о Кадзухе неизменно навевают сожаления и воспоминания, которые слишком пугают меня, чтобы проживать их снова».       Дневник. 2 октября.