Полное затмение сердца

            В университете обстановка немного гнетущая. Или ему только кажется. В любом случае, все молчат больше, чем обычно. Новости в подобных небольших консервативных городах разлетаются, как журавли, потому уже на следующее утро все, конечно же, знают о взломе гаража. Наверное, это не так уж и страшно, в конце концов, никто не пострадал и ничего не пропало, но подобное не происходит каждый день, оттого первые две пары Сяо ловит внимательные взгляды, сопровождающие его повсюду. Скарамуччи сегодня нет, и смотреть на его пустое место — странно, как будто Сяо так быстро привык к его присутствию. От этой мысли его нервно передёргивает и он с кислым выражением лица устраивается на стуле поудобнее. Не стоит привязываться к незнакомому человеку. Да и вообще к кому-либо.       На ланче Сяо одним из первых, вскинув сумку на плечо, покидает аудиторию. Он быстро сбегает по западной лестнице, на ходу застёгивает замок кофты и пониже натягивает рукава, так, что остаются видны только узловатые пальцы. Он выуживает из кармана мягкую упаковку сигарет, вытягивает одну ртом и зажимает в зубах, заворачивая в маленький закуток между двумя корпусами: во время пар — почти уединённое, на ланче — самое оживлённое место университета. Потому он приходит сюда первым, чтобы успеть поймать свою минуту тишины. Пока он пишет сообщение Скарамучче, рядом раздаётся негромкое хмыкание. — Надеюсь, ты здесь не для того, чтобы просить принять работу. Срок сдачи для всех един, — устало выдыхает блондин, выпустив прозрачный дым тонким носом. — Итэр-сан! — кланяется Сяо, чуть не выронив сигарету изо рта. И тут же становится стыдно показаться в подобном свете перед преподавателем, так что он быстро прячет сигарету за спину, но выглядит ещё бо́льшим дураком и снова зажимает её губами.       Итэр кивает, прикрыв глаза, зажав сигарету между указательным и средним пальцами, упираясь запястьем в колено. Встретить его здесь оказывается неожиданным, к тому же, подобного человека трудно представить в таком месте, даже если захочется. Импровизированная курилка с окурками вокруг, старая трибуна для зрителей, которую прошлый выпуск притащил сюда после ремонта гимнастического зала, совершенно не вязалась с классическими брюками со стрелками, чуть укороченными и открывающими тонкие щиколотки с чёрными строгими лоферами на туго завязанном шнурке. Белая хлопковая рубашка и накинутый на плечи пиджак. Он походил скорее на старшекурсника, нежели чем на преподавателя такой бесполезной дисциплины, как философия. Под выжидающим молчанием Сяо нехотя отвечает: — Я не искал с Вами встречи, сяншэн. Всего лишь пришёл в излюбленное место. — Это хорошо, — помолчав, говорит преподаватель и бросает окурок под ноги, затаптывая пылающий огонёк и размазывая тёмный пепел.       Проходя мимо Сяо, он молча чиркает перед его лицом зажигалкой и поджигает сигарету между его зубов, смотря только в глаза. Сяо моргает и тут же втягивает воздух. Ничего не сказав, блондин уходит, оставив парня, наконец, в одиночестве, слегка сбитым с толку и рассеянным. Начинают подтягиваться остальные — девушки в красивых юбках, достаточно неподходящих для сегодняшней погоды, что видно по их покрасневшим от ветра голым ногам; парни в мокрых кроссовках с разводами грязи на подошвах.       Момент одиночества упущен и с некоторым сожалением зеленоволосый быстро докуривает, тушит дотлевающий огонёк о мусорку и собирается уходить, когда ощущает толчок, заставляющий его от неожиданности завалиться вперёд, как безвольную игрушку. Он еле успевает выставить руки перед собой, припав к стене, когда тут же в подколенную ямку правой ноги впечатывается жёсткий удар носка чьего-то кроссовка, отчего нога подгибается и Сяо падает на колени, сдирая на ладонях кожу о мокрый асфальт. Он не успевает поднять голову, когда нога с силой впечатывается ему под рёбра, выбивая остатки воздуха из лёгких, он давится, закашливаясь сухим кашлем, больше похожим на лай. Ладони скользят по мокрой земле, камни впиваются в кожу, под ногти забивается грязь. Воздуха не хватает. Боль, разливающаяся огнём между рёбер, намертво спаивает зубы — ни вдохнуть, ни выдохнуть. Единственное, на что хватает сил — вскинуть голову навстречу оскалу Аято, который опускается перед Сяо на корточки, рассматривая его нахмуренное лицо и покрывшийся испариной, красный от напряжения лоб. — За что? — всё, что выдыхает, наконец, Сяо, поднимаясь на коленях. Рот наполняется кислой слюной, как будто его сейчас вырвет. Но он сглатывает ком, повторяя вопрос: — За что? — Да ладно, ты идиот, но не глупый, Алатус, — Аято почти по-отечески треплет его по взлохмаченным волосам, улыбаясь одними губами. Он нежно играет с прядью зелёных волос, прежде чем грубо натянуть её, приближая лицо Сяо к себе. — Как думаешь, где сейчас старший брат?       Сяо замечает взгляды, направленные на них, — нерешительные, заинтересованные, преисполненные отвращения или жалости, но никто ничего не делает, только молча смотрят и ждут. Ждут, что случится дальше. Но Сяо и не рассчитывал ни на чью помощь. Парень порывается встать, но за плечо его дёргает обратно рука Аято под улюлюканье толпы: — Я не разрешал тебе вставать. — Я не спрашивал, — отвечает Сяо, скрипнув зубами. — Так ты знаешь, где он? — щёлкает языком Камисато, удерживая цепкими пальцами тощее плечо парня. Тот скидывает чужую руку, брезгливо отряхивая рукав. — Без понятия. — На допросе. Кто-то (не ты, конечно), нашептал шерифу, будто в твоем гараже навели порядок, и не кто-то, а брат. — Я не был у шерифа, я…       Но договорить зеленоволосый не успевает. — Заткнись. Я не верю ни единому слову, что вылетает из твоего рта.       Нога перед Сяо отталкивается назад для размаха и стремительно возвращается, приближаясь к его лицу, когда вместо ослепляющей боли в глазах рябит светлая юбка, трепещущая от резкого движения, как крылья бабочки. Сяо приподнимает глаза. Перед ним — Аяка, сцепив зубы, на её тонкой ноге — грязное алеющее пятно, как раз по размеру кроссовка Аято. Встав между ними, как последний рубеж, она говорит тихим голосом: — Хватит.       Аято тяжело дышит, взглядом исподлобья просверливая в голове Аяки сквозную дыру. «А краснеет он от шеи», — думает Сяо, когда красные пятна злости стремительно растекаются от мощной крепкой шеи до лица. Между братом и сестрой Камисато немая борьба, когда они впериваются друг в друга глазами. Тихая война взглядов и ничего вокруг, как будто их разом накрыл купол, изолирующий от запахов, цветов и звуков. Старший Камисато отступает первым — не выдерживает упрямства или изображает подобие благородства, пойдя на уступку, но только нервно поправляет воротник и уходит, лишь на секунду задержавшись у самого уха сестры: — Надеюсь, твой парень знает, как ты коротаешь свободное время.       И исчезает, скользнув мимо застывшего Сяо.       Аяка разворачивается, подав ему руку. На её протянутую ладонь падают первые капли дождя. Вмиг начинается ливень, силуэты вокруг редеют, размываются, пока не исчезают совсем. Волосы девушки намокают и темнеют, свисая сосульками вдоль лица, а на нахмуренных бровях оседают кристаллы воды. Сяо ухватывается за её ладонь только в качестве молчаливой благодарности, и ещё несколько секунд сжимает её в своей руке, прежде чем утянуть за собой, стрелой разрезая школьный двор. Он не оборачивается, чувствуя только её тёплую ладонь в своей и стучащие набойки каблуков за спиной. Дождь усиливается, хлестая…       …в окно. Осень в Инадзуме мрачнее и гневливее, чем в Мондштадте. Из-за непогоды уроки в школе отменили, так что они встретились в гостиной за приставкой. Аяка удобнее устраивается на диване, поджав колени, у её ног на полу Кадзуха, зажав сигарету в зубах, стискивает покрепче в пальцах джойстик, прожимая кнопки. Пепел с тлеющей сигареты падает ему на колени, но он только сильнее напрягается, нахмурив брови. Рядом с ним, едва не касаясь плечом, Томо сосредоточенно следит за плоским экраном телевизора, зажав коленями картонную коробку с картофелем фри, и то и дело скашивает глаза на комбинации кнопок, которые прожимает Кадзуха. Когда становится очевидно, что Томо проигрывает, он смахивает упаковку в сторону, усаживаясь удобнее, и усиленно старается взять первенство.       Сяо прикладывается к бутылке с пивом, проглатывая ледяные пузырьки, щипающие язык. Холодок прокатывается по пищеводу и падает в желудок. Кадзуха сдувает со лба упавшую прядь и, прожав клавиши, заваливается назад, закинув руки за голову, на колени Аяки. Томо обречённо стонет, растекаясь по полу. Навия наклоняется и целует его в лоб. Золотистые кудри щекочут его нос и он утягивает её с дивана на пол, прижимая к себе. Она шуточно брыкается, но укладывает голову на твёрдую грудь блондина, слушая бьющееся сердце, гулко, как раскаты…       …грома прямо над их головами. Спрятавшись между колонн на крыльце университета, они стараются друг на друга не смотреть. Аяка с напускным вниманием выжимает волосы и поправляет юбку, Сяо утирает мокрый нос рукавом и засовывает руки в карманы. — Спасибо, — говорит Сяо хрипло и откашливается. Аяка приподнимает бровь, отвлекаясь от вымокших волос. — За что? — Ты помогла мне.       Она снова отворачивается, как будто пристыженная или смущённая его внезапной благодарностью. Но всё же тихо отвечает, не поворачивая головы: — Дело не в тебе. Не только в тебе. Я не поощряю травлю. С тебя уже хватит. И я не думаю, что это ты виноват в том, что случилось с Кадзу.       Сяо кладёт ладонь на грудь. Туда, где уже давно болит сердце. — Я не был в полиции, клянусь тебе. — Спасибо, — только и говорит она. И в этом слове звенит чистая искренность.       Они немного стоят в тишине. Все слова уже сказаны. — Тебя подвезти? — неловко разрезает тишину Сяо, не отрывая глаз от рассматриваний собственных обгрызенных ногтей. — Не думай, что мы снова друзья. Вы с Кадзухой всё ещё враги, а я всё так же его девушка. Ничего не поменялось.       Она расправляет плечи, стряхивая усталость, и выходит под стену дождя, моментально промокая до нитки. Шелковая блузка становится прозрачной, облепляя её талию и руки, как вторая кожа. Чёрный бюстгальтер под блузой делает её силуэт более жалким, но она только прячет ладони подмышки и быстрее шагает прочь. Точно. Они не друзья. Сяо ещё смотрит ей в след, пока…       …дождь не прекращается. Город накрывает вечер, когда они выходят из дома, обмениваясь тычками под рёбра и общим смехом. Сяо пытается вырваться из захвата Кадзухи, который кулаком лохматит ему волосы, Томо прощается с Навией: она поправляет ему воротник рубашки, накинутой поверх футболки, а он притягивает её к себе за шею, заставляя уткнуться в плечо. Она обнимает его сзади, чуть задрав голову, и что-то шепчет, водя ладонями по широкой спине. Томо отстраняется, разглядывая её лицо прикрытыми от усталости глазами, водя большим пальцем по щеке. — Моя потрясающая женщина, — в тихом восхищении бормочет он, оставляя в уголке её губ поцелуй. — Останься сегодня.       Блондинка качает головой в невысказанном сожалении между сомкнутых губ. — Я правда не могу, — и тут же добавляет: — у нас впереди ещё всё время мира, я успею тебе опостылеть. — А если я вдруг завтра умру? — говорит он, зарываясь в её локоны пятерней.       Навия разрывает объятия и берёт его руку в свои ладони, прижавшись губами. Огрубевшими костяшками её согревающее дыхание и прикосновение тёплых губ ощущается как трепетание крыльев бабочки. — Не говори так.       Обернувшись, они натыкаются только на ждущих их Кадзуху, Сяо и Аяку. Магия момента близости между Навией и Томо рассеивается, как треснувший в пыль сухой лист клёна между пальцами. Каэдэхара со скучающим выражением лица кладёт подбородок на плечо Аяки, стоящей в его объятиях, Сяо кисло закатывает глаза, рассматривая чистое звёздное небо без единого облака. В воздухе звенит свежесть и влажность после дождя, под ногами — мокрая сочная зелень газона и потемневший асфальт. — Я довезу тебя, — говорит Томо, доставая ключи из кармана.       Блондинка перехватывает его руку. — Нет, мы уже договорились с Сяо.       Томо вскидывает брови и накидывается на Сяо, дурашливо хватая того за грудки. — Ты, блять, ухлёстываешь за моей красоткой? — Дай мне хоть один вечер побыть джентельменом, — закатывает глаза зеленоволосый, отцепляя от себя чужие руки. — Как мило, — ехидно замечает блондин с рубиновыми глазами, прощаясь с Томо.       Они обмениваются крепким рукопожатием, объятием, похлопывая друг друга по спине, и с некоторой завистью, грызущей изнутри, Сяо думает, что всё же Кадзуха и Томо между собой ближе. Наверное, классика дружбы втроем. Возможно, познакомься он с ними раньше… но это не важно. Он был благодарен судьбе только за то, что эти двое просто появились в его жизни, нагло ворвались в его сердце и остались там. И тени вокруг стали светлее. Как будто ему всю жизнь чего-то не хватало, но осознал он это лишь когда оно у него появилось. Чувство принадлежности к чему-то большому, общему, многорукому и многоногому, как недостающая конечность целого организма, вдруг вставшая на место. В этом вечере ему было уютно: в крепких прощальных объятиях Томо, который пах выпитым ликёром и османтусовым парфюмом Навии, в рёве мотора «Коршуна» по мокрой дороге, что перекликался с рыком «Клятвы» Кадзухи, в шуршании гравия на подъездной дорожке дома Навии, когда она спрыгнула с мопеда и помахала рукой, не оборачиваясь.       Уже позже, когда Сяо приехал домой, а Кадзуха и Аяка рванули дальше, скрываясь в ночи, он рухнул на постель и понял, как ужасно устал. Ещё минуту назад он, казалось, был полон сил, а сейчас едва был в состоянии закинуть ноги на кровать. Но сон не шёл. Наверное, из-за сильной усталости — мышцы скручивало тяжестью, конечности налились свинцом. Через узкие щели жалюзи проклёвывался искусственный свет уличного фонаря — блёклая полоса на тёмной улице. Деревья трясли тяжёлыми от дождя гривами, не замолкая шептали листьями, но их шёпот ускользал от засыпающего сознания Сяо, растворяясь в чернильном небе. Дождь больше не осмелился пойти. А «завтра» не спешило…       …наступать. Больно наступать. Он замечает это не сразу, только когда садится на мопед. Думает об этом, пока едет под моросящей пылью — эхо прошедшего ливня. Город начинает оживать: на Микава-стрит распускаются бутоны разноцветных зонтов в руках прохожих. Сяо собирает все красные светофоры, на каждом клочке скользкой дороги равняясь с редкими в такой час автомобилями перед потоком пешеходов. На следующем светофоре мигающий красный свет тенью ложится на его руки, держащие руль, и только тогда парень замечает, что они мелко подрагивают — от холода или накатывающих спазмов боли.       Когда «Коршун» разносит брызги вокруг себя на Наруками-авеню, зеленоволосый притормаживает, плавно останавливаясь у дома Скарамуччи. В окнах не горит свет, дом как будто застрял в безмолвии. Решает сначала закатить мопед в гараж, с усилием открывая заевшие ворота. Машины матери нет, в гараже пахнет моторным маслом и металлом. Привалив мопед к стене, запинается о брошенный им самим недавно гаечный ключ и, чертыхаясь, закрывает гараж. Воровато оглянувшись, Сяо шлёпает в промокших кроссовках до крыльца, стучит в дверь и нетерпеливо ждёт, шмыгая носом. Вечность спустя дверь тихо открывается крепкой рукой господина Чжун Ли. — Господин Чжун Ли, — кланяется Сяо, на секунду замешкавшись, когда перед глазами плывут круги, а во рту становится кисло. Сглотнув, он выпрямляется — с вежливой полуулыбкой, сложив руки перед собой в замок. — Доброго дня, Сяо.       Моракс кивает, пропуская его внутрь. Кроссовки, полные воды, в тишине дома жалко чавкают, заставляя парня пристыженно закрыть глаза. Мужчина не обращает на это внимания, непринуждённо ожидая, пока Сяо разуется. — Как Скарамучча? — спрашивает он, нарушая затянувшуюся паузу. — Сносно. Спасибо, что не оставляешь его, Сяо.       Он кладёт руку на плечо парня и несильно сжимает в порыве какой-то благодарности. Но Сяо не спрашивает, только кивает и открывает дверь.       Скарамучча на кровати — призрак самого себя. Бледный и измученный, уже не такой заносчивый, как обычно. Сяо жуёт губу, разрываясь между жалостью и злостью. — Ну и что это было ночью? — Ты это у меня спрашиваешь? — Скарамучча моментально заводится, крепче сжав в руках пододеяльник. — А у кого ещё? Я вернулся домой без происшествий, — хмыкает зеленоволосый. — Я тоже.       Глупый. Глупый, как новорождённый ребёнок, не понимающий, что за каждым действием наступают последствия. — А чего тогда бежал до дома, как будто за тобой погоня? — Ты следил за мной? — Само собой, я пас тебя из окна. Не нужно было? Мне показалось, что ты не отдаёшь отчёт своим действиям, должен же кто-то за тебя думать, раз сам не хочешь.       Точно глупый. Скарамучча препирается с ним, как капризная девчонка, и Сяо только закатывает глаза. Боль под рёбрами разгорается пожаром, оплавляющим внутренние органы, и он молится, чтобы Скарамуш отвёл взгляд хотя бы на секунду, чтобы перевести дыхание и немного выдохнуть. Но Скарамуш всё так же враждебно пилит его воспалёнными глазами, а Сяо крепче поджимает пальцы, спрятанные в рукавах. — Только не надо меня поучать. Мы оказались там из-за тебя. — Именно поэтому я не оставил тебя без присмотра. Но всё же тебе не стоило оставаться наедине с Кадзухой.       Ну, конечно же, Скара только отмахивается. Беспечный, слишком неосторожный, недостаточно внимательный, чтобы читать сигналы. Чтобы понять, что Кадзуха — торнадо. И этот ураган движется прямо на Скарамуччу. — Мы были не одни. — Ну, конечно. С вами ещё был обнюханный Тома. — Ничего не случилось. Нет нужды переживать. — Ага. Теперь ты думаешь, что это я ненормальный. Слушай, Кадзуха может казаться уравновешенным. Может казаться нормальным. Но это не так. Когда вживую увидишь безумие — ни с чем не спутаешь.       И это было правдой. Очевидной, которую почему-то приходится разжёвывать. Но Сяо всё же делает это. Однажды он уже позволил одному мальчику влезть из-за него в дерьмо. Сегодня этот мальчик лежит в нескольких футах под землёй. — О чём говорил Кадзуха? — отвлекает его голос темноволосого. — А? — переспрашивать парень. — Он сказал, что Томо погиб из-за тебя.       Точно. Удар, прошибащий насквозь, как кинутый Кадзухой дротик, вонзившийся в самое сердце цели. На секунду Сяо заторможенно моргает, но всё же отвечает бесцветным голосом: — Косвенно. Возможно, так и есть. Мне и самому так кажется иногда. Как бы повернулось всё, если… ладно. Это уже не важно. — Но это правда? — Правда. — И тут же добавляет: — правда Кадзухи.       Скарамуш прочищает горло. — Расскажи мне всё.             Рассказать всё? Наверное, не хватит и всей ночи. Этот повторяющийся разговор, как заезженная пластинка, начинает раздражать. Они топчутся на месте и ни один из них не хочет уступать другому. Сяо не думает, что это касается Скарамуччи, а того раздражает мысль жить в неведении.       Сяо выбирает ничего не отвечать: не солгать и не сказать правду. Он треплется о мелочах, так, что его рот говорит сам, а мысли возвращаются к ноющим рёбрам, и он даже незаметно запускает руку под кофту, проверяя, не останется ли на пальцах липкой красной крови. Но его пальцы абсолютно чистые, бледные, как всегда. Скарамучча в темпе поедает принесённый соседом сэндвич, смакуя кусочки рыбы в промокшем хлебе. Пока он ест — молчит, и это несколько минут рая для зеленоволосого, так что он прикрывает глаза, вдыхая поглубже спёртый воздух. — Ты бы хоть проветрил, — саркастично замечает Сяо, приоткрыв один глаз, раскачиваясь в позе лотоса на кровати.       Скарамучча утирает рот от крошек и стряхивает их с колен. — Прости, папа, что я такой плохой мальчик, — закатывает он глаза.       От этого паясничества они одновременно смеются, как два придурка. За окном сгущается тёмный вечер, как будто кто-то закрыл стекло чёрным покрывалом. Когда Скарамучча и Сяо прощаются, темноволосый выглядит чуть лучше, бледная болезненная кожа подрумянилась, сонные потухшие глаза влажно заблестели, как стеклянные ёлочные шары, которые мама Сяо хранит в коробке и достаёт, как только на землю ложится первый слой снега.       Он закрывает входную дверь с витражным окном, устало прижимается к ней сам, согнувшись и уперев руки в колени. Головная боль дробит лоб, как молоток, разбивающий ломкий шоколад. Он ловит воздух губами, ожидая, когда дышать станет немного легче. Но жадные глотки сменяются кашлем, а кашель — булькающими хрипами в глубине горла, когда Сяо валится на живот, не успев подставить руки под голову, чтобы не размозжить череп. Не в силах встать, он с ужасом думает о том, что почувствует мать, найдя его здесь, в прихожей, с раскроенной черепной коробкой. Но подняться хотя бы на четвереньки нет никаких сил.       «Я засыпаю?» — проносится мысль, прежде чем кто-то выключает свет перед его глазами, а нос перестаёт дышать.       В последнем осколке угасающего сознания он чувствует, как горячая лужа расползается под виском.