Полное затмение сердца

      Скарамучча сидит на барном стуле в позе лотоса, поджав пальцы на ногах, укутанных в толстые высокие носки. Горло всё ещё саднит; он, закутавшись по самые кончики пальцев в пижаму, крохотными глотками тянет лимонный чай, дрейфует между бодрствованием и сладкой дрёмой, начиная клевать носом. Сообщение Кадзухи заставило чувствовать себя, как будто с него заживо содрали кожу — беззащитно и страшно даже в собственном доме. Так что он не мог прийти в себя — сначала почти два часа стоял под горячим обжигающим душем, остервенело тёр кожу пальцами, пока она не стала красной, как будто варёной. На груди и торсе остались алые полосы от ногтей, когда от нервозности Скарамучча начал испытывать зуд, как если бы под кожей по всему телу заворошились оникабуто. После — завернулся в толстую пижаму, сел на кухне и принялся ковырять палочками только поджаренные маффины. Кусок в горло не лез, хотя в желудке образовалась засасывающая чёрная дыра.       Отец приезжает среди ночи, уставший, с тёмными кругами под глазами, завёрнутыми вокруг предплечий рукавами рубашки и с пальто, перекинутым через локоть. В волосах — бисеринки дождевых капель, чуть растрепавшийся от ветра высокий тонкий хвост за спиной. Он разувается, одной рукой держа телефон и читая что-то в нём с кривой улыбкой на губах. Непривычный, похожий на влюблённого дурака. Видеть отца таким неприятно, как новое напоминание о том, что его жизнь складывается отлично и без них с матерью. На душе становится ещё поганее, так, что приторный чай начинает горчить и Скара отодвигает стакан. Скрежет стекла по столешнице отвлекает Моракса: он в замешательстве вскидывает голову, приподняв бровь. — Не поздновато для чайной церемонии?       Скарамучча пожимает плечами, стуча ногтём по стакану. Ему сейчас не хочется даже языком ворочать. Рука отчего-то подрагивает, но темноволосый быстро обхватывает кисть пальцами другой руки, унимая дрожь.       Моракс закрывает ажурные занавески окна над раковиной, выходящего на Наруками-авеню, не раздеваясь, кладёт пальто на соседний стул и треплет Скарамуччу холодными пальцами по волосам. От неожиданности он вжимает голову в плечи, как собака, ожидающая удара, и замирает. Рука Чжун Ли зависает в воздухе. Он сжимает пальцы в кулак и неловко поправляет собственные волосы за ухо, тут же отворачиваясь к холодильнику. Дёрнув дверцу, Моракс зашелестел упаковками от сочной зелени и овощей, перекладывая их на стол. — Я собираюсь перекусить салатом перед сном. Хочешь разделить это со мной? — И опять есть у камина, как старики? — закатывает глаза Скарамучча, уронив голову на сложенные руки. — Нет. Я задержался и не позаботился о камине, поленья уже давно дотлели. И так делают не только «старики», молодой человек, — замечает отец, орудуя ножом. Лезвие ловко перерезает хрустящие стебли зелени.       Экран телефона Чжун Ли загорается от звонка. Он кидает быстрый взгляд на контакт, принимает звонок, а потом зажимает телефон между плечом и ухом, продолжая шинковать. Скарамучча напрягается, как на той стороне слышится истерический плач и попытки сказать что-то внятное. Моракс делает ещё два движения ножом, бросает его, прячет телефон в карман и выволакивает Скарамуччу со стула за руку, утягивая к двери, по пути прихватив своё пальто. — Идём. Сейчас же. — Что происходит? — запыхавшись, спрашивает темноволосый, шнуруя кожаные лоферы.       Отец кидает в него собственное пальто: — Оденься.       Всё происходит сумбурно и слишком быстро, но то, как они запирают дверь и бегут по газону перед домом Сяо, заставляет всё внутри Скарамуччи сжиматься, как будто за приближающейся дверью соседского дома ждёт что-то очень плохое. Моракс распахивает дверь и тут же падает на колени у самого порога. Его брюки стремительно намокают, пропитываясь тёмным и липким. За рыдающей на полу госпожой Сянь Юнь и головой отца Скарамучча не сразу видит, что происходит. А когда, наконец, взрослые расступаются, между ними лежит Сяо. Мир сужается только до красного пятна на полу прихожей, всё в голове начинает звенеть, а сердце набатом грохочет в глотке.       «Он мёртв и меня сейчас стошнит», — шепчет раз за разом Скарамучча, когда отец трясёт его за лицо. Проморгавшись, посреди хаоса прихожей, он пытается сфокусироваться на серьёзном лице Чжун Ли. Он что-то настойчиво говорит, но с его губ не срывается ни звука. — Ты здесь? Скарамучча, не время уходить в себя, мать твою, — чертыхается мужчина.       Скарамуш, наконец, различает слова. Он мотает головой, вытесняя металлический звон в висках. Круги перед глазами перестают тошнотворно плыть. Глаза сами возвращаются к раскроенной голове Сяо, которого перемазанными в крови руками прижимает к себе его мать. Ужасно пахнет металлом и сладким удушливым ароматом. — Да. Да. Я здесь. — Сяо очень нужна помощь.       Скара заторможенно кивает, облизывая губы. Он прикрывает глаза на секунду, сглатывая и пытаясь взять собраться, прежде чем выдавить: — Что мне сделать?       Моракс крепче перехватывает Сяо в своих руках, перекидывая ключи от машины Скарамучче. Тот ловит трясущимися руками и они обмениваются молчаливыми кивками, когда Скарамуш запрыгивает на водительское сидение и заводит автомобиль. — Меняемся, — рявкает Чжун Ли, открывая заднюю дверь.       Скарамучча без лишних слов на автопилоте скользит на сидение, когда отец кладёт к нему Сяо. Он едва успевает скинуть с плеч отцовское пальто и закинуть его на соседнее сидение. Голова Сяо влажная, и Скарамуш стягивает ночную сорочку через голову, от силы рывка пуговицы трещат и рассыпаются, прыгая по салону, как дорогие бусины. Он сматывает сорочку в валик и прикладывает к голове Сяо, положив её себе на колени. Ткань быстро мокнет, пропитываясь теплом, тёмные пятна стремительно расползаются. Кровь. Скарамучча смотрит на лицо Сяо, безэмоциональное и бледное, бледное, бледное. Покрепче перехватывает парня в своих руках, прижимая к себе, пытаясь хоть немного согреть его холодные конечности. — Доедь до больницы, Сяо. Только дотерпи до больницы.       Сянь Юнь дрожит на переднем сидении и всё время оборачивается назад. Чжун Ли молча ведёт машину, но по его резкой, дёрганой езде, явном превышении скорости и тому, что он то и дело ловит взгляд Скарамуччи в зеркале заднего вида, становится понятно, что он переживает не меньше остальных. И тон его лица бледнее, чем обычно. Невольно Скарамучча думает, переживал отец, если бы подобное случилось с его собственным сыном? Соседский мальчик вызывал у него больше отцовских чувств, чем родной ребёнок. И тут же стыдится своих мыслей. Этой ночью Скара точно последний человек, нуждающийся в жалости, потому что Сяо в его руках выглядит хуже с каждой минутой.       Сянь Юнь оборачивается на них, потом снова на дорогу. — Как я буду, если он… — Он не, — скрипит зубами Моракс, выкручивая руль.       Уже в пути, сквозь истерические вдохи и заикания, госпожа Сянь Юнь коротко рассказывает, что она приехала домой после автомастерской, оставила машину в гараже, увидела мопед Сяо у стены. Зашла домой, но входная дверь упёрлась во что-то твёрдое. Она несколько раз безуспешно толкнула её, прежде чем протиснуться в узкую щель, а когда увидела, что мешало открыть дверь полностью, попыталась привести сына в себя и позвонила Мораксу, потому что просто не знала, что делать, и растерялась. Они заезжают на парковку городской больницы, не притормозив на повороте. Отец выпрыгивает из машины с грацией льва и распахивает заднюю дверь, подхватывая Сяо с колен Скарамуччи. Тот вылезает следом, торопливо накидывает окровавленную сорочку, запахивая её, как кимоно, и цепляет под руку Сянь Юнь, потому что ее нервный силуэт не внушает веры в то, что она не упадёт, едва сделав шаг.       А дальше начинается бюрократический ад. Запыхавшийся Моракс, перемазанный в алой крови, напряжённо смотрит на закрывшиеся двери операционного блока, куда увозят Сяо. Руки Скарамуччи не лучше. В красных разводах и пятнах. Сянь Юнь заполняет бесконечное множество бумаг на стойке, разбирается с медицинской страховкой и портит капающими с ресниц слезами два бланка. Ей сочувственно заменяют их на новые.       Чжун Ли и Скарамуш садятся на стулья в коридоре, касаясь плечами друг друга. На душе тяжесть неопределённости. Отец похлопывает его по плечу. Темноволосый растерянно поднимает голову. Моракс немного улыбается. — Ты молодец, — хрипло говорит он.       И обнимает его. Это обескураживает, но Скарамучча не двигается. Только кладёт голову отцу на плечо, закрывая глаза. И даже запах пота и крови не заставляет его отстраниться.       Минуты капают, как вода. Скарамучча отсчитывает время по два: два вдоха, две стука сердца, два выдоха, два постукивания пальца, два взмаха ресниц. Сяо переводят в палату интенсивной терапии спустя полтора часа, когда его тело под простыней вывозят из операционного блока. Обритый висок с заметным швом, белое бессознательное лицо. То, что Скарамучча надеется никогда больше не увидеть. Но ужасы ночи начинают рассеиваться, как тени с приходом рассвета, разгоняющего тьму. В пять часов утра, когда небо начинает светлеть до фиолетово-голубого, а над водой густеет туман, они едут домой. Мать Сяо остаётся в больнице и Скарамучча обещает навестить соседа после университета. Конечно, никуда он с утра не пойдёт.       Едут они в тишине. Отец с усталым видом и залёгшей между бровей морщинкой едет более длинной дорогой, но Скарамучче всё равно. Пока город просыпается, он думает только о предстоящей мягкости подушки, её тёпле и запахе чистоты, о приятной тяжести одеяла. Красный свет фар машин мажется перед слезящимися от сонливости глазами, а рот разрывается от бесконечных зеваний. Эта ночь была слишком долгой. Пора ей наконец закончиться.       Когда отец останавливается у закусочной за набережной и выходит из машины, Скарамуш теряет всякую концентрацию. Его голова опускается в дремоте, и от этого он тут же просыпается, но снова засыпает, и этот цикл повторяется бесконечно, пока отец не садится на водительское сидение с двумя жирными хот-догами в бумажной упаковке. Один из них он протягивает сыну, а второй деловито разворачивает сам. От запаха желудок скручивается узлом и подкатывает к горлу, а рот наполняется слюной. Видеть мрачного владельца архитектурной фирмы, жующего хот-дог на миллиард калорий, очень забавно. Это даже заставляет темноволосого улыбнуться, откусывая сосиску. Пока отец ест и копается в телефоне, Скаре удаётся поближе его рассмотреть без стеснения. За последние несколько часов он как будто постарел лет на пять — взгляд потускнел, под глазами темнота кругов, и он всё ещё в окровавленной рубашке, как из фильма ужасов. Безразличный ко всему на вид, Чжун Ли обладал сострадательным живым сердцем, которое переживало даже за чужого ему по крови мальчика. И одновременно с этим это сердце было абсолютно жестоко с собственными плотью и кровью, оставив их на шесть лет. Даже аппетит пропал. — Я предупредил Перуэр, что ты будешь отсутствовать до конца недели, — бросает мужчина, вытирая рот салфеткой. И чертыхается: — До чего гадость! Тонна жирья. — А по-моему, хорошо.       Чжун Ли смотрит на него с недовольством: — У мамы ты тоже таким питался? — Чаще всего, — пожимает плечами Скарамуш, сминая пропитавшуюся маслом упаковку, — она ничего не запрещала. — И это совсем нехорошо. — Мне не очень нравится, куда идёт этот разговор, — обрывает парень холодным тоном.       Больше этим утром они не разговаривают.       Завалившись в комнату, он на ходу сдирает с себя вещи, оставляя за собой след из шмоток до самой ванной. Почти час трёт кожу под горячей водой. Но покрасневшая кожа всё ещё пахнет кровью и страхом. А узел, затянувшийся внутри, не распутывается. С водой в слив утекают алые разводы, стойкий запах больницы и медикаментов, неприятный и неестественный. Такой, который витает только в плохих местах. В носу всё ещё пахнет кровью. Полотенце, которым темноволосый вытирает тело; новая хлопковая пижама, которую он с усилием натягивает на влажную кожу; смятое постельное белье, в которое он утыкается носом, прежде чем закрыть глаза и открыть их уже в пасмурном дне. Телефон на тумбе почти разряжен, и только благодаря белым цифрам местного времени на экране, Скарамучча понимает, что сейчас уже вторая половина дня. Он проспал всё утро, совершенно разбит и встаёт с постели уже уставшим. Мочевый пузырь сводит болью. Из-за этого, кажется, он и проснулся. Полоскает рот от гадкого запаха, плещет водой в лицо. Холодные струи заливаются ему в рукава, но он только сильнее трёт красные глаза, как будто в них насыпали песка. Когда темноволосый утирает лицо, вокруг его босых ног на полу у раковины образуется лужа воды.       Он шлёпает мокрыми ногами по полу, снова забирается на кровать и просто лежит. Потом шарит по сумкам, достаёт электронную сигарету и неспешно курит, выдыхая пар в потолок. Тело становится лёгким, голова — пустой. Во рту расцветает сладкий привкус химозных фруктов. Возможно, всё не так плохо. Сейчас вообще нет дела ни до чего. В доме стоит тишина и это ощущается как дар Селестии. Слишком роскошный подарок, которым Скарамуш, конечно же, пользуется — без зазрения совести час проводит за телефоном, курит, катаясь по постели и листая ленту новостей. Потом теряет вейп где-то в одеяле и чертыхается, пока перетряхивает постель, но находит. Споласкивается в прохладном душе, сушит волосы массивным феном, мажет кремом сухое лицо и прячет флакон обратно в одну из сумок, потому что одно дело — ухаживать за кожей посреди душевой, другое — чтобы об этом знал кто-то ещё. «Это по-пидорски», — сказал Аратаки Итто про его феминное телосложение, прежде чем его кулак врезался Скарамучче в челюсть.       Как он и думал, дом пуст. Ни отца, ни, чёрт его дери, долбаного Тартальи. А отец даже записки не оставил. Не ссора, но своеобразный знак о натянутости отношений после утренней стычки. В любому случае, Скарамучча ловит себя на мысли, что даже напевает себе под нос, пока ловит выпрыгивающие из тостера ломтики поджаренного хлеба. Он делает нехитрые бутерброды из мясной нарезки, любовно укладывает тонкие слайсы сыра с ажурными дырочками, и с аппетитом вгрызается в тёплый хрустящий хлеб. И даже хмурое небо за окном не портит этот день. Телевизор на стене показывает трансляцию с Недели моды в Фонтейне, холёную и блестящую жизнь. Скарамуш качает головой, облизывая пальцы от жира. — Живут же люди.       О том, что сам живёт лучше многих других, он не вспоминает.       Как и обещал, Скара решает зайти в больницу к Сяо. На улице прохладно, но ветра нет, так что он решает прогуляться — берёт с собой немного наличных денег, надевает спортивный костюм, натягивает капюшон и хватает ключи из ключницы. Воздух на улице свеж, пахнет влажностью и надвигающимися холодами. Коричневые прелые листья под ногами липнут к подошвам, как выползающие после дождя слизняки. Несмотря на то, что он никуда не опаздывает, по привычке идёт довольно бодро. Заходит в незнакомую кофейню на углу Наруками-авеню, где пахнет кофейными горькими зёрнами и шоколадом, заказывает стаканчик горячего кофе с собой и тянет его почти до самой больницы. В маленьком супермаркете покупает небольшой пакет ассорти фруктов: они не близки с Сяо, но он надеется, что ему понравится хоть что-то из этого.       На стойке у него проблем не возникает — медсестра без проблем ведёт его к палате, но у двери предупреждает, что посещение до шести часов вечера и что Сяо в любом случае ещё не пришёл в себя, но это абсолютно нормально. Скарамучча кивает, прежде чем тихо потянуть ручки, скользнуть внутрь и закрыть за собой дверь. Она закрывается не плотно, потому несколько секунд Скарамучча возится с дверной ручкой. — Вот же блядство! — шипит он. — Потяни вверх до щелчка, — раздаётся за спиной.       Скарамуш в шоке отпускает ручку. Она щёлкает и этот звук кажется оглушительным в комнате, где молчат слишком много людей. Трое. Обернувшись, Скарамучча натыкается на обтянутую чёрной косухой спину. Знакомую спину, преследующую его, как проклятие. Утихнувшее плохое предчувствие набирает силу и начинает нестись галопом по венам вместе с кровью. — Сколько неожиданных поворотов готовит Селестия своим детям, да? — нарушает молчание Кадзуха, стоя со сложенными на груди руками. Он даже не оборачивается. — Что ты здесь делаешь? — …и как странно наблюдать, что человек, которого ты ненавидишь, зависит от проводков, подсоединённым к его венам, — продолжает он, как будто не услышал вопрос. — Знаешь, зачем наркоманы перевязывают руки перед дозой? Это предотвращает обратный отток крови в венах к сердцу. В артериях кровь под более высоким давлением, поэтому она все еще может проходить. Затем кровь скапливается в венах, заставляя их набухать, что облегчает их поиск и попадание иглой. А если пустить в вену каплю воздуха… — блондин щёлкает пальцем по прозрачному проводу капельницы, тянущейся от бледной руки Сяо, — наступает смерть.       Внутренности Скарамуччи вмиг холодеют, как будто его рёбра раздвинули и раскрыли грудную клетку настежь. Он осторожно суёт руку в карман, в поисках чего-то, хоть, блять, чего-нибудь, и среди хрустящих обёрток от леденцов нащупывает ледяной ключ от дверного замка, с острыми зазубринами, впивающимися в потную ладонь. Кадзуха чуть поворачивает голову на тихую возню за спиной: — Кислород забирает жизнь, но без него мы умрём.       Он разворачивается полностью. Уродливый лиловый синяк, растёкшийся по левой скуле, рассечённая нижняя губа, порванный уголок рта. Неаккуратные, свисающие до плеч волосы, слипшиеся в тонкие пряди, как будто он попал под стену дождя. Накинутая косуха бугрится чёрной кожей на плечах, под ней — футболка, обтягивающая торс и руки с выступающими венами и пухлыми артериями, а по руке тянется змея — хищная злобная тварь, разинувшая клыкастую голодную пасть. Кровавые стеклянные глаза мертвеца. И нижняя челюсть, жутко ходячая ходуном, как будто от холода. Взгляд сумасшедшего. — Нравится тебе такое, mon coeur?       Кадзуха начинается улыбаться. От разводящихся в разные стороны уголков рта трещина на губе расходится, алая кровь начинает течь по белой коже к подбородку. Блондин ловит языком каплю, размазывая кровь по лицу и зубам, которые становятся жёлто-красными, почти болезненными. — Просто уходи, — на выдохе шепчет Скарамуш, сжимая в руке ключ до клыкастых следов на ладони. Он смыкает челюсти, но из-за внутренней дрожи зуб на зуб не попадает. Кадзуха тихо посмеивается, утирая рот рукавом, и показывает пальцем на Скарамуччу. — Только посмотри на себя, дрожишь, как кленовый лист на ветру. Боишься, что ли?       Он идёт к Скарамушу медленными крадущими шагами. Темнолосый напряжённо смотрит ему в глаза, не в силах отвернуться. Молчаливая война взглядов. Когда блондин останавливается в половине фута от него, Скарамучча думает, что ему стоит только поднять руку, и он натолкнется на вздымающуюся грудь Кадзухи. Красноглазый любезно наклоняется, чтобы Скарамуш лучше его слышал, и шепчет: — Запомни эти плохие мысли, которые я у тебя вызываю. И прежде, чем лезть ко мне, вспомни их ещё раз. Это уже не детские забавы, а ты — совсем не малыш. Твой друг — глупый. И посмотри, куда это его привело. Мне кажется, ты будешь умнее. Будешь хорошим мальчиком. И тогда даю тебе слово, в жизни проблем у тебя не будет. Если, конечно, сам их не создашь. — Ты мне угрожаешь? — Так и есть. Значит, точно не глупый. Не всё так плохо. Пойдём, поговорим.       Кадзуха хлопает его по плечу — дружеский безобидный жест, но Скарамучча только больше напрягается. Жуя губу, он ставит пакет на тумбу и выходит за дверь вслед за блондином. Кадзуха пропускает Скарамуша вперед и тихо щёлкает дверной ручкой, отрезая палату Сяо от коридорного шума. Днём здесь оживлённо, но Каэдэхара обгоняет Скарамуччу, даже не задев плечом, уверенно лавирует между докторами, пациентами в одинаковых хлопковых больничных рубашках, и пока темноволосый плетётся за блондином, тот успевает на ходу подмигнуть медсестре и криво улыбнуться, складывая пальцы около уха в жесте «шака». Она смущённо улыбается, обнажая ровный ряд зубов, поправляет волосы и ускоряет шаг, кусая губу. Тележка гремит перед ней, как съехавшая с рельсов вагонетка.       Они выходят на крыльцо, Кадзуха на ходу застёгивает косуху на торсе. Вытянув зубами сигарету из пачки, зажимает ее между губ и растерянно хлопает себя по карманам в поисках зажигалки. Выцепив её двумя пальцами, щёлкает металлом и вопросительно косится на Скарамуша. — Ну, говори. — Я? — опешивает темноволосый, прикладывая руку к груди.       Западный ветер приносит с собой холод, так что Скара тут же зябко морщится и прячет ладони подмышки. За несколько минут погода сильно изменилась. — У тебя ко мне претензии, — пожимает плечами Каэдэхара и внимательно хмурит брови, но взгляд не поднимает. — Я слушаю. — Нет никаких претензий. Не больше лёгкой неприязни. — От чего? — Кадзуха даже замирает и наконец смотрит на Скарамуша. — Я, как джентльмен, довёз тебя до дома прошлой ночью. — Я не просил, — огрызается Скарамучча, из-за ветра переминаясь с ноги на ногу. — Ничего бы не случилось, если бы я вернулся домой самостоятельно. — «Самостоятельно», — кривляется Кадзуха, пародируя его. — Малолеткам нечего делать в тех местах. В лучшем случае к тебе бы появились вопросы у здешнего контингента. — А в худшем? — Пустили бы по кругу, — обыденно говорит блондин, не поднимая глаз. Он прикуривает сигарету, прячет зажигалку в карман узких джинсов и так же заталкивает ладони подмышки куртки, зажимая сигарету зубами.       Скарамучча стряхивает омерзение, мотнув головой. Красноглазый весело смотрит на него между затяжками. — Ты так смешно злишься, Ска-ра-муч-ча-а-а, — по слогам тянет парень, упирая руку в бедро, — как редис краснеешь. — Именно поэтому ты и не нравишься мне.       Кадзуха прищуривает глаза с интересом, сокращая расстояние между ними за один шаг. Они снова слишком близко друг к другу. Это становится нездоровой тенденцией. Эта его маниакальная тяга к телесному контакту, запугиванию и сближению всё больше разгоняет кровь по венам темноволосого от выброса адреналина. Скара отступает, но рука блондина удерживает его за локоть на месте. Не сильно, но достаточно властно и требовательно. Упираясь взглядом в кадык Кадзухи, темноволосый почему-то не может заставить себя поднять голову и посмотреть ему в лицо. — Тогда необыкновенная удача, что я встречаюсь с Аякой, а не с тобой, да? — доверительно шепчет блондин в макушку Скарамуччи. — Потому что ей я очень нравлюсь. Она каждый раз мне это шепчет, когда я глубоко внутри не… — Прекрати! Пожалуйста, прекрати!       В порыве Скарамучча толкает Кадзуху в грудь, и тот послушно пятится. — Мне неинтересно, с кем ты встречаешься, с Аякой, с той медсестрой в больнице, которой ты обещал позвонить, а может и ещё с кем-то, это только ваши дела! — Скарамуш замолкает, секунду переводя дыхание, прежде чем спокойно продолжить: — и я совсем не понимаю, зачем мы сейчас вообще разговариваем.       Сделав последнюю затяжку, Кадзуха роняет окурок между пальцев, размазав подошвой. Чёрная полоса пепла уродливо рассекает причудливый узор выложенной плитки. — Всё о том, что дела местных не касаются чужаков. — Мы с Сяо друзья, — вырывается само собой, но не то чтобы это неправда. — Тогда и судьбу разделите одну.       Подмигнув, он уходит, небрежно махнув рукой, оставляя за собой шлейф несказанных слов и незаданных вопросов. На душе паршивее некуда, небо над головой темнеет тяжёлыми тучами. Когда темноволосый заходит обратно в двери больницы, за его спиной обрушивается стена дождя.       Возвращение домой под таким ливнем — сумасшествие. Поэтому он скачивает местное приложение такси и вызывает автомобиль. Попадает в пробку, но доезжает без происшествий, выпрыгивает из машины, не забрав мелкие купюры сдачи, на ходу поблагодарив водителя за поездку, и даже ставит высокую оценку в приложении, пока ковыряется с дверным замком, — водитель был молчалив, а беседа по душам была последним, в чём Скара сейчас нуждался. В любом случае, окончание дня он проводит в комнате, не вылезая оттуда даже на ужин. Какая-то тяжесть и апатия ко всему сковывает конечности, так, что он не может даже встать с постели. Только лежит и смотрит в стену. Стены душат. Не выдержав, он рывком поднимается и выходит на балкон. Ночной воздух тут же хватает его в объятия, выбивая кислород из лёгких. На улице умиротворённое молчание, мягкий свет фонарей, блеск росы на газонах. Хотелось остаться в этом моменте как можно дольше — в спокойствии, прохладной осенней ночи, в одиночестве. Но этот покой — обман. В Ли Юэ было ужасно скучно. В Сумеру его душила дисциплина и педантичность. Но это место… что-то другое. Этот поезд едет в один конец, и сейчас он только набирает обороты.       «Этот город проклят, — решает Скарамучча. — Какой-то рок несчастий навис над Инадзумой, как грозовое облако, которое не может прогнать ни один ветер». Пропахший сыростью воздух сковывает горло.              Он качает головой, сбрасывая с себя морок, и уходит с балкона — одинокий сгорбленный силуэт. За его спиной над Наруками-авеню восходит дурная луна, заливая кровавыми реками всё, чего касается. Красная, как вино, вестница горя и зла.