как умирает чёрная дыра.

— рапунцель, спусти свои волосы, — знаете, всем, кому готье хоть раз хотел бы сказать о скэриэле не поверят в это, но, честно, отдавая голову на отсечение, он мог поклясться, что в тусклом свете луны и глизе, вперемешку с запоздалым мегрецом, глаза у него куда ярче обычного, а лицо выделяется бледным-бледным. у готье внутри груди проходит опыт по теории большого взрыва в лучшем его проявлении: все бабочки тут же гибнут, а в животе разлетаются плюсы (и кто успел похоронить его либидо?). он спускает, — не волосы, а ручку окна — и то нараспашку открывается в прохладной ночи осени, будто скэриэл не первый, кто отругает его за простуду. — наступит день и отец заштопает окна в комнате гвоздями, — фыркает готье в непривычном тоне. кто бы мог подумать, что принц-белая мышка в виде крысы хоть раз произнесет что-то большее, чем способен на самом деле. мечты, мечты, мечты — скэриэл такую картину перед собой наблюдает каждый вечер; иногда, самого себя удивляя, сардонически насмехается над готи, прежде чем щелкнуть у его лица с невинным лицом, остроумно и бесстыдно, по-чертовски. дьявол во плоти, убийца его коварных снов и мальчишка, появившийся из ниоткуда, будто всё так и должно быть, а ты, радость моя, смирись, что есть в этом мире икона, заставляющая пылать изнутри, разжигая свечи. его личный космос. — не вижу минусов! хоть в чем-то будет опасность и резвость нашей молодой жизни, а иначе я сам найду способ забираться к тебе другим путем, — скэриэл, словно дьявол в идеальной оболочке (и его привычное до боли: «а иначе», что никогда не приводило эту вселенную в огромных масштабов радость) проходит дальше по комнате и ставит книгу на полку — видимо, на этот раз что-то из научной фантастики, астрономии или физики, что готье не рисковал брать в руки вновь, — так-так… готи, а ты знал, что у тебя в глазах крапинки ригеля в галактическом узоре? иногда смотришь и взгляд не свести. люди знают так ничтожно мало о звездах, и как ты мог быть таким жестоким, не рассказывая мне о них? — извини, не решаюсь давать тебе новую пищу для прогрессирующего эскапизма, — готье накручивает локон волос на палец, будто девица, прежде чем присаживается на кровать. в ответ скэриэл ранимо и по-чертовски дважды падает сбоку от него, драматично прикрывая глаза запястьем (актер в своей малюсенькой душе, рассыпанной орионом повсюду — он, казалось, чувствует эту невесомую значимость вечеров. будто каждый такой делает их ближе к звездам); кто бы мог подумать, что готье хитклиф так нелепо и несчастно глядит на лучшего друга, пока у другого на уме чертов войд волопаса, что с виду так крупна, но в себе не держит абсолютно ничего. он пуст, как пуста чёрная дыра, и также устрашающе красив. — готье, не наглей, кто еще посмеет забраться в твою комнату во второй половине ночи, чтобы рассказать о звездах? готье честно-честно хочет ответить: «кто угодно, имеющий хоть каплю рассудка в голове и не страдающий от последней стадии кретинизма решит, что это заведомо плохая идея, а не станет стремиться идти напролом», но вместо этого — и, как выражается скэриэл, вечной духоты, засранец — он смотрит на лоу, распластавшегося на мягкой постели готье в виде морской звезды. не совсем его компетенция, но, знаете ли, быть любой звездой — великая заслуга, не говоря уже о космических. сравнить бы скэриэла с ярким до глубины души поллуксом, желающим идти только вперед. для него он действительно самый яркий во вселенной. и не только для него. — с такого ракурса ты больше похож на сказочного принца, — скэриэл на выдохе расплывается в миловидной улыбочке своей, пока в голове у готье распад на ионы и осадки в виде хлопьев; агрессивно вызывающе, по привычке и особенности, так давно въевшейся на корке его сознания, лоу кладет руку на его колено, слегка сжимает и ведет рукой вверх, пока разочаровывающе не останавливается. возможно, есть что-то в его действиях такое, что заставляет готье из ряда вон выходяще мурлыкать, вопиюще желать и, совсем немного, честно, клянется последней частичкой самоуважения и гедеоном, собственнически умолять о большем. когда-то и он успел стать извращенцем, возраст - не радость, а его друг волшебным образом успел превратиться в единственную мысль в дырявой как карман голове готье. что поделать? его абсолютно устраивал такой расклад событий. — не ерничай, — готье отталкивает холодную и тонкую руку скэриэла, предательски оставляет умирающий без воздействия актерский талант его умирать, пока отходит закрыть окно. — развел здесь прохладу, а мне из-за тебя болеть. ему мало, мало болезней. и болеет он лишь темными вихрами на чужой голове, зажатыми в кулаках водопадами мельхиоровых струн, пальцами, пальцами, пальцами тонкими и аккуратными для своего придурковатого хозяина. готье болеет самой яркой звездой его личного небосвода; готье болеет поллуксом, сражающимся так остервенело за роль лучшей звезды большого ковша. готье болеет черной дырой, квазаром, желающим забрать его к себе, не давая и минуты на воздух. что для скэриэла – начало, для готье – конец. иногда готье думал, что в глазах у скэриэла квазары; черные дыры, поглощающие всё вокруг себя безвозмездно, абсолютно точно забирая воздух в его легких, чему готье не сопротивлялся. говорят, если долго смотреть на бездну — она начнет всматриваться в тебя. куда еще хуже? ночами наблюдать за невесомостью мнимой в послемраке зрачков стало его рутинным вечером каждый раз, когда в окно неожиданно стучали. настолько, что в груди у готье оставалась дыра — недостаточно большая, чтобы обращаться за помощью, но, возможно, чересчур обманчива, чтобы о ней забыть. — будь спокойнее, готи, иначе появится седина, — остроумие покинуло скэриэла лоу в тот же момент, что он решил появиться в комнате готье. возможно, это какое-то заражение; куда более вероятно — у них оно на двоих, поэтому следующий месяц придется провести в изоляторе. вдвоем. и звездами, что куда лучше. — хотя, готов поспорить, она и не будет видна на твоих белобрысых волосах. о, какое недоразумение. — переживу. в обоих случаях. — куда ты денешься, прелесть, — он подмигивает по-чертовски (единственное слово, подходящее скэриэлу абсолютно во всем), возводит млечный путь в совершенство, сбивает на пути астероиды, последний воздух в легких готье и… гедеона, возникшего в дверном проеме так внезапно. — убирайся, — он выгибает бровь, а через секунду оказывается у постели. может и было в его жизни что-то ужасно сказочное: принц на белом коне, дракон, дракон, гедекон? замок, спящая красавица, отравленная иголка (на языке скэриэла — передающая зппп и последние граммы наркоты), злой отец, желающий выдать его замуж и, возможно, дурацкая влюбленность в никудышного спасителя его былых снов. скэриэл лоу — новый предел мечтаний. которого за шкирку уводит его собственный брат.

☆

@h1tkliFf: ты создал много шума много шума в его голове. всегда. везде. и готье хочет — желает — попросить скэриэла не останавливаться. @quasarXdd: о, дурость! если гедеону не спится, могу посоветовать замечательное место на смену для его влажных снов - собачья будка :) @h1tkliFf: очень смешно @quasarXdd: как трогательно, готье хитклиф познает азы остроумия и черного юмора. ущипните меня, не верюю @h1tkliFf: ну всё, блокирую тебя. @h1tkliFf: пока-пока, сказочный придурок @quasarXdd: нУ ПРЕЛЕСТь :(( скэриэл лоу абсолютно точно получит премию по самым смущающим сообщениям, просто потому что готье — позор, просто занавес — под одеялом утыкается в подушку розовато-красным лицом и кусает губы в противной привычке, отчего не раз получал — и фигурально, и буквально. в силу своей испорченности. @quasarXdd: эй, готи @quasarXdd: вернемся к тому на чем остановились, м ?? готье краснеет от одной мысли — куда еще больше, хитклиф? — а на душе блазары делают поворот на триста шестьдесят градусов. у него в глазах вселенная гибнет, ядро галактики разочарованно взрывается, сердце сокращается с большей скоростью, а щеки кровью обливаются. романтик на душе своей, даже если таким тешился скэриэл, а не он. даже если скэриэл сейчас, он уверен, сидит в своем уютном доме, расслабленно раскинувшись на диване. он хочет быть рядом, хочет сесть сбоку, под, над скэриэлом. готье становится влюбленной девицей, когда рядом появляется лоу. @h1tkliFf: хм @h1tkliFf: если ты предлагаешь говорить о звездах, то да @h1tkliFf: унижать своего брата я не очень то и хочу @h1tkliFf: по крайней мере сегодня @quasarXdd: понял, принял ! @quasarXdd: звезды, так звезды ;) и вселенная гибнет — медленно, неосознанно. взрывами сверхновых под выдохами резкими, треска за ребрами, веками из под карих глаз. очаровательных всё-таки. а готье кажется, что вселенная в руках у него поселилась навечно. скэриэл иногда сипит ночами сквозь сжатые губы, шепчет имя на выдохе — ничего не значащее, пустое, неразборчивое порой. его привычное: «спи, готи» до боли потерянное, нездешнее и запятнанное будто, уже отразилось на стене души его медной проволокой разбитых стекол. время утекает сквозь пальцы потухшими квазарами стирается, захватывает в шар свой крохотный и ложится седыми песками очаровательно. что бы это не означало, готье продолжает смотреть на темное небо: кометы насмешливо машут хвостами из ниоткуда, летя в никуда. и может сквозь столетия мнимые закрывает глаза, смежает веки в окончательном сне, всем существом своим стараясь не сгубить звездопад, оставить таким нетронутым человеческой рукой. скэриэл такой же. ничейный, свободолюбивый. и родной.

☆

— и долго ждать твоего метеорного потока? — готье бровь усиленно выгибает и кладет в рот отрезанный кусочек яблока (спасибо, сильвия). скэриэл перед глазами туда-сюда мельтешит и не останавливается. уже за полночь, а звезды так и не вышли из своего уютного укрытия. пора бы им двоим пропасть в нем, затеряться в темноте черных дыр, а скэриэлу наложить алебастр на запястье, поскольку последний час оно не оставалось в покое. готье тоже нужен покой. рядом со скэриэлом. — долго, долго, готи. не беси, — и отворачивается на триста шестьдесят градусов, словно насмешливый блазар. он знает каково это — помнит, чувствует, желает. готье ничего не говорит, но со скукой в глазах и молчанием настывших стен желает лишь одного: быть ближе сейчас, укутаться в мягкий плед (спасибо, сильвия, дважды) и умирать так, пока космический мусор не зажжется в артериях и сосудах. пока залитые кровью белки темной материей не распадутся к рассвету. одна ночь за другой, но ни одной пролетевшей незаметно звезды. такой же, как скэриэл, уже не найти — яркой, быстрой, мгновенно падающей, но вечно светящейся, как бесконечный источник счастья. вспененные черные-черные волосы между его пальцами, вихри и волны морские, блеск ночи на коже и приоткрытые наполненные губы. готье знает его наизусть. знает, поскольку видел слишком многое и всё равно мучительно недостаточно. видел созвездия из веснушек и мелких родинок, что пересчитать он способен вдоволь, пока в голове оставалась лишь часть благоразумия. скэриэл смотрит на него сверху вниз и шагает навстречу. за полосатой рубашкой у него черные дыры и пояса астероидов от впадинки ключиц до самых незаметных костей, выпирающих из под кожи. готье идет против судьбы. планида крепко держит за горло, хохочет свирепо и сардонически тянет ко дну, а скэриэл ничего не говорит — вглядывается внимательно, ищет что-то родное в голубых глазах и находит. находит в них себя, смеется беспечно и знает (конечно, чтоб его, знает) о его любви к звездам. и к скэриэлу. только ему, пожалуйста, не говорите. он — бесконечный выброс адреналина в кровь; чистый, вперемешку со звездной пылью, измазанный красками всевозможными, извечно радующийся. извечно готовый помочь, если готье это нужно. если быть честным, то скэриэл — его погибель. — и? — звезды отказались падать на землю, поскольку побоялись увидеть назойливого и докучливого чистокровного перед собой, вот что, готи, — скэриэл пагубно улыбается, падает рядом с готье на подоконник и бросает пыльную, покрытую хлопьями книжку на пол. где ей самое место. хватает парочку порезанных яблок, морщится от кислоты (зеленые, обожаемые лично готье), но доедает без слов, прежде чем вновь взглянуть на своего «готи». — м, а знаешь что? — не знаю, расскажи, — расскажи обо всем, что когда-либо было в твоей голове, расскажи о мыслях, мечтах, страхах, тревогах. расскажи о чем угодно и заставь готье слышать. он молчит, держится вперемешку с желанием сесть к скэриэлу на колени. и терпит крах, когда тот приближается чуть ближе, протягивает руку к уху готье, убирает длинную прядь за него и удивленно вытаскивает обратно. — извини, только сейчас вспомнил, что волосы у тебя, словно рассыпанные по галактике маяками, — он смеется. еще бы. готье взреветь хочется в молитвах богомольных, хочется врубить свой собственный маятник тревожный, хочется дать ему пощечину и покинуть свою же комнату. и всё равно — выхода у него нет. есть только скэриэл, притягательный во всех возможных смыслах. есть только звезды на небе, дразнящая морось, заставляющая таять под чужим взглядом и много-много тепла поздней осенью, что весьма странно. со скэриэлом всегда так. странно. — о чем бы ты сейчас не думал, — скэриэл убивает вселенную, — остановись и поговори со мной, готи. готье скучает по бетельгейзе, скучает по яркой-яркой глизе. скучает по скэриэлу, в конце концов. — ты когда-нибудь хотел того, о чем никогда не подозревал? глупо, глупо, глупо. и так чертовски неожиданно. скэриэл ничего не говорит, вздыхает лишь чуть слышно, склоняет голову к плечу и кругом него галактики взрываются, ускоряются до невозможного, незримого. сливаются воедино, а пространство вокруг рвется на части, дребезжит и тянется до предела. это сладость, от которой бывает сильная зависимость. это потеря сомнений, желание услышать «да» на всё. что бы не спросил скэриэл, готье обязательно согласится. всегда и везде. — возможно… — он делает короткий вдох, а в глазах словно огни разжигаются, — я хочу этого постоянно. — романтик хренов, — готье посмеивается, кладет в рот зеленое кислое яблоко, морщится немного и смотрит в упор. смотрит так, словно смотрел бы на скэриэла вечно. словно в голове при одном лишь взгляде на него все рушится. галактика рушится, звезды заканчивают свой жизненный период, коллапсируют в черную дыру, превращаются в сверхновую, исчезают — всё, что на душе стынет. у готье просто исчезает. теперь скэриэл — песок меж пальцев, кристаллики льда, тающие на руках, желанные: «пожалуйста», не менее крепкие и уверенные: «да». скэриэл… господи. как сильно он его ненавидит? ровно также и желать не перестает. невозможно оставаться внутри черной дыры, невозможно дышать, видеть, слышать мир сквозь ничего. сквозь вселенскую пустоту. у готье свой гравитационный коллапс, быстрое сжатие под действием этих сил, потеря свободы, распад на маленькие сгустки. равномерная идеальность — скэриэл в своем роде. и кто из них попал в круговорот уничтожающих зависимостей? — я сказал: «возможно», готи. готи. — на счет звезд ты говорил также. скэриэл много что говорил. говорил, что любит невозможно, говорил, что готье — его личный вид мирового искусства. скэриэл клялся о поиске утешения в безутешных прикосновениях готье. молил, разрешал и, возможно, слишком много для такого как готье. после скэриэла не остается ничего, кроме вечного вакуума. маленькие карликовые планеты где-то на просторах космических пустот. у него нет ничего, и одновременно имеется слишком много. слишком много того, что можно безжалостно отобрать, как и поступал скэриэл в своем привычном поведении крушить и красть принадлежащее другим. скэриэл всегда такой. готье знает об этом, знает его как облупленного, знает о каждом вздохе, знает пустоту. всё это — сжатие черных дыр. гравитационная сила квазаров сожмет его с головы до ног, одновременно растягивая и разрушая. нет ничего лучше сверхмассивной черной дыры, имеющей ужасающий эффект. ничего лучше истребляющего и пагубного вечно разрушения. ни-че-го. он к этому привык. разрушить черную дыру извне нельзя. он и об этом прекрасно знает. то, чего никогда и в помине не было, не получится стереть с лица земли за секунду, минуту, и даже чертов год. это аномалия пространства-времени, у которой нет физической поверхности, чтобы приложить к ней усилие. это — бесконечные терзания, привычные, вдоволь потерпевшие его влюбленные выпады. дыра — объект неуничтожимый. она может только расти, но не может ни уменьшиться, ни исчезнуть совсем. такова жизнь.

☆

— прости, что ты сказал? — скэриэл вновь слишком рядом. слишком недостаточно, слишком, чтобы готье смог так спокойно стоять здесь. день после экзамена, короткий ливень и тусклые облака на небе, а он — тот, кто пошел за ним даже так. тот, за кого готов принять лезвие меж ребер, украсть душу, сердце, жизнь, и всё так же желанно надеяться на лучшее; готье стоит в метре от скэриэла, с его большим черным зонтом, на котором золотым цветом вырезаны созвездия. созвездия любви, чувств, его самонадеянных мыслей. готье, опять же, стоит и может думать лишь об одном. рядом со скэриэлом он не может контролировать себя. не может отпустить мысли прочь, взлететь вверх, словно птица, забыть о дразнящей душу мороси, заставляющей таять под чужим темным взглядом, к которому готье так неприлично и неспокойно падок. он теряется в остатках своей гордости, думает не о том, ни о чем, и одновременно о невозможно многом так, что мозг в голове взрывается, словно умирающая звезда. словно готье сам умирает. — я сказал, что у тебя сегодня по-особенному обкусанные губы. видимо, экзамен так себе? — он в обыденной привычке, словно так и должно быть берет рюкзак готье в свою руку. крепкие мышцы, покров на покрове, созвездия из веснушек на коже. красный гигант – бетельгейзе – словно ядро, мнимое, большое и сомнительное притягивающее заполняет весь цвет на небе. космос из кудрявых локонов, темных зрачков глаз, невероятно. он не похож на обычную звезду: всего лишь оболочка, придуманная заранее. и всё равно готье из раза в раз хочет-хочет-хочет сказать: «остановись»; хочет сказать, что ему не идет быть сверхновой. из всех космических объектов в огромном и необъятном космосе, скэриэл ярче миллиардов обычных звезд и примерно стольких же световых энергий, сколько солнце вообще может выделять. он пересекает горизонт возможностей, безжалостно хватает в свои путы. с к э р и э л ярче любой звезды. темнее самого квазара – сверхмассивной черной дыры. даже звездам приходит время умирать, а он? никогда. никогда в жизни, лишь ярче самого светилы, скэриэла не уничтожить извне, не испепелить взглядом, не разорвать материей и не заставить исчезнуть навечно. скэриэл сожмет его в руках, заставит пожалеть о каждом — каждом — вылетевшем слове. скэриэл неуничтожимый, словно аномалия. и готье вновь падает в круговорот повторяющихся мыслей. — да, ты же меня знаешь, — знает. знает каждый локон спадающих на лоб волос, знает о россыпи ориона в виде родинок у готье сзади на шее, знает мелкий-мелкий шрам от виска после неудачного падения в детстве. знает о худых лопатках под горячими ладонями, об обжигающем коже дыхании тоже знает — а кому не знать? белая кожа, словно первый снег, кровь, медленно капающая на него же. о почти болезненном: «прости?» перед отцом, о несказанных словах перед матерью. скэриэл знает слишком много. и готье позволяет ему знать. он расправляет зонт, когда где-то сверху начинает немного покапывать. лужи повсюду: на душе, в голове у него тоже грязь и ливни непрекращающиеся. со скэриэлом всегда так морозно, обдувающе холодом по кончикам пальцев. всë это — эффект домино. никакая панацея не спасет его от зависимости. не спасет от черных дыр, беспощадно пожирающих душу. в глазах туман от его взгляда. словно что-то извне заражает.

☆

и никто тебя, сказочного принца, уже не спасет. — скэриэл? — готье тонет, а видит перед собой не скэриэла, не кудрявые локоны волос, не ямочку от улыбки на щеке, не блеск в вечно темных глазах. фальшь. притворство и едкая ложь на коже отпечатывается клеймом. хлесткая пощечина наотмашь — он сам честно-честно не знает в чем дело. скэриэл знакомый от и до, руками исследованный вдоль и поперек, но все еще ничтожно и убийственно далек от него. все еще. как долго готье плавал в потопе мечтаний и творений его собственной фантазии? как часто петля позволяла ему дышать, вырываться из задерживающей жизнь веревки, а затем вновь, зависимо и желанно, падать в тот же канал, лишь бы видеть одну и ту же картину. лишь бы позволять себе смотреть на нее, как на музейный экспонат. он его ненавидит. ненавидит черные дыры, не имеющие вокруг себя ничего. ненавидит то, как скэриэл это ничего хотел нелепо и бездушно отобрать. может готье тоже — ничего? может это он его уничтожил. свобода в вечном заточении, созвездия из мелких шрамов на коже, поцелуи в лоб, пальцы на губах, рваные вдохи на перекате плеча — всё это словно шлейфом идет за ним тенью. остается навечно. остается даже там, где скэриэл не был. готье млеет, хочет защитить себя, семью, хочет защищать империю, но сердце замирает. всё в нем — смерть и луноликий вид принца на небе. он и космос, он и звезды, лучами освещающие свет его прямой, что не имеет дороги назад. он и бесконечные отчаяния, сверхновые, остатки звезды. скэриэл никогда не был рядом. была лишь всепоглощающая отчаянная боль. была разлука, были падения, мечты и просьбы были тоже. было: «посмотрим на метеорный поток сегодня?», было: «ты похож на бетельгейзе, такой же яркий, готи». было всё, чего не было. бездна взывает к бездне, у него в руках, в голове, в мыслях полное ничего. когда скэриэла нет рядом, ему не о чем думать. смерть и то лучше. скэриэл — отражение его личное. готье — вечно попадающий в активное ядро галактики. и всё, казалось бы, рушится. и гедеон уже не поможет. не поможет отец, не помогут и слезы на могиле у матери, оставшиеся там навечно. всё вокруг рушится, рушится, рушится. безостановочно и безвозвратно, будто скэриэл был тем, кто держал весь мир готье на руках, кто дарил потеряшкам и беженцам дом, но не смог удержать свой собственный рядом. потерял его на просторах вселенной, где готье никогда не найти. неужели всё так просто? чертов войд волопаса. чертова дыра, оставляющая за собой столько мусора. и готье — уже не готье вовсе — киллиан, который несет две эустомы на заснеженную могильную плиту попрощаться. несет в последний раз, видит имя, видит фотографию красивую, воспоминаниями зашедшую в его больную голову. видит и садится рядом, поговорить как раньше. спасибо за всё. и спасибо за лживый лепет, спасибо за путаницу, за кандалы, спасибо за жестокость, за ненависть, за любовь и доверие. спасибо за поцелуи — или один поцелуй — спасибо за звезды на небе. спасибо за то, что оказался той пустотой, уничтожить которую было возможно. спасибо за всю световую энергию в темно-карих глазах. готье — киллиан — хочет сказать многое. хочет сказать, что мама обязательно найдет скэриэла, встретит, поговорит. хочет верить, что у них всё в порядке. хочет знать, что он наконец нашел дом. нашел место, где не нужно врать. может где-то через миллионы световых лет он встретит его вновь, встретит на том же месте: музей, журналист, велосипед. хочет знать, что скэриэл придет спасти его вновь — придет же? — и не оставит погибать в вечном одиночестве. у принцев нет любви. есть лишь забытая богом история, каменная могила на заснеженнной дороге. есть лишь одно: умирающая черная дыра, вечно остающаяся в сердце.