Соль и Уксус (Salt and Vinegar)

      “Что-ж” говорит Грейвз, тяжело дыша и прищурившись, пока направляет прицел пистолета в разбитые остатки заднего стекла. Он стреляет дважды – один раз в водителя, другой раз в шину – и снова пригибается, когда пуля со свистом летит в машину и разбивает то, что осталось от лобового стекла. “По крайне мере, мы не начали перестрелку на вечеринке. В том доме было слишком много окон.”              Макаров кричит что- Андрею, который управляет тем, что по сути является кучей разбитого стекла и двумя плоскими проводами, и это все раньше было машиной. А Андрей кричит и дико хохочет, что, вероятно является реакцией на стресс, когда он резко дергает руль и нажимает на тормоза. Это заставляет их преследователей пролетать мимо, а Макаров и Грейвз выскакивают с заднего сидения и продолжают стрелять, как в каком-то безумном шутере.              Одна машин впереди с визгом съезжает с дороги, но другая, похоже, осознает, что они обогнали того, кого преследовали, и пытается развернуться. Очевидно, что они не привыкли к погоням на высокой скорости, поскольку при попытке совершить самый быстрый в мире разворот, они теряют управление и врезаются в столб.              “Сука,” ругается вполголоса Макаров, осматривая дорогу. Он выглядит раздраженным. “Кто-то за это заплатил.”              “Целый автопарк” отвечает Грейвз, тяжело дыша, пока адреналин зашкаливает. Он также, как и Макаров, держит оружие наготове, ждет любого признака появления еще кого-то постороннего.              Вечеринка пошла не так, как планировалось.              Началась она нормально. Они прибыли, Грейвз с удивлением отметил, что большинство присутствующих слишком боялись Макарова, чтобы заговорить с кем-то из них двоих, но при этом, эти люди и не хотели поворачиваться к Макарову спиной. Так что было много ситуаций, когда американец и русский входили в комнату и все оборачивались как рождественский ёлки на мото-подставке или что-то в этом роде – это было довольно забавно. Дом выглядел как здание одного из тех коммерческих онлайн университетов, в которых можно купить диплом, или как штаб квартира компании по производству эфирных масел – сплошь стеклянные окна и бетон снаружи, и резкий белый свет и промышленное оборудование внутри.              Григорий и Анечка Петровы были олигархами, которые сколотили приличное состояние в банковском деле, после распада Советского Союза, и, вероятно, были теми людьми, с которыми вы разговариваете, когда вам нужно что-то, или кто-то, переехавший в безопасное место или покинувший его. Они использовали свои деньги для подкупа различных должностных лиц, начиная сотрудниками службы безопасности аэропорта и заканчивая сотрудников паспортных столов и пунктов взвешивания на дорогах. Макаров не вдавался в особые подробности о том, откуда он знает эту информацию или о том, ради чего он мог связываться с ними в прошлом, что нормально – в любом случае, Грейвз действительно не хотел этого знать. Но он все же пытался понять, пытались ли Петровы усидеть на обоих стульях, например, оказывая услуги Макарову – за что они бы получили огромную прибыль – одновременно с этим осознавая, что они могли бы заработать больше денег, и найти более хороших друзей, выдав разыскиваемого человека.              Вероятно, они выбрали последнее, потому что Петровы захотели “поговорить” с Макаровым в своем офисе, наедине, и в голове Грейвза зазвенели все тревожные звоночки. Макаров оттолкнул его в сторону и пробормотал «ты знаешь что делать», когда последовал за Петровым в его офис. Грейвз с легкостью очаровал официанта, разносившего шампанское, и тот показал ему, как выйти в сад. Затем, он нашел местечко рядом с живой изгородью и минуты две наблюдал за встречей, прежде чем заметил красную точку на другом конце двора, к счастью, различимую в ночном тумане. Он устранил стрелка, сообщим об этом Макарову через скрытый канал связи. Макаров продолжал беседовать с Петровым в его офисе, в то время как Грейвз вернулся внутрь и завел долгий, скучный разговор с Анечкой, которая явно хотела его поскорее закончить. План был в том, что пока он занимался этим, Андрей и Пётр должны были прочесать территорию и избавиться от всех оставшихся наемных головорезов.              Ну, по сути так должно было быть, но к Анечке подошел измученный на вид молодой человек, сказал что-то, чего Грейвз не смог расслышать, и нервно взглянул в сторону американца. Грейвз натянуто улыбнулся и быстро проговорив «думаю, до них наконец дошло, товарищ» в свой микрофон.              Одиночный выстрел, а затем Макаров выходит из офиса с пистолетом в руке, убийственным блеском в его темных глазах, и игнорирует толпу людей, кричащих и разбегающихся в разные стороны. Он просто поднимает пистолет и, ни говоря ни единого слова, стреляет прямо Анечке Петровой в голову. Ее тело обмякает как у тряпичной куклы. Грейвз поворачивается, чтобы что-то сказать и видит как другой гость, с трясущимися руками, тянется за пистолетом.              Он, вероятно, промахнулся бы и прострелили себе ногу, вместо того чтобы по-настоящему уложить Макарова, но у Грейвза при себе был свой пистолет, и прицелился он им за считанные секунды. “Никому не нужна кровавая баня, приятель. Медленно толкни это ко мне по полу, очень медленно, или я покажу тебе, почему мы, американцы, так сильно любим наше оружие.”              Он не был уверен в том, что мужчина уследил за английской речью Грейвза, но он все же подтолкнул пистолет вперед по полу, и похоже никто не собирался вытворять что-то подобное.              Макаров окинул комнату холодным взглядом, медленно поворачиваясь по кругу, для того чтобы посмотреть на лица тех гостей, которые не сбежали. Грейвз не понимал большую часть того, что тот говорил, но в голосе Макарова было столько доминирования, что молодой человек, который разговаривал с Анечкой, упал на колени, а Грейвз почувствовал фантомную жажду в своем теле, эхо желания звенело в нем как колокол. Что бы там ни говорил Макаров, это явно напугало присутствующих, и Грейвзу понадобилось около двух секунд, чтобы по-настоящему почувствовать себя куском дерьма за то, что он слегка завидовал тому, что другим угрожали, а ему нет.              Затем вселенная доказала, что поговорка «Будь осторожен со своими желаниями» реальна, потому что за стеной из стеклянных окон послышались крики и показался свет фар – кто-то вызвал подмогу.              “Кто это сделал?” Рявкнул Макаров, достаточно медленно, для того чтобы Грейвз смог перевести его русскую речь.              Никто не ответил, но этого и не нужно было. Грейвз знал, кто это был, и он сказал “Это он, определенно,” и кивнул в сторону молодого ассистента, который преклонил колени и пытался сойти за предмет мебели.              Макаров слегка дернул головой, и Грейвз, не говоря ни слова, застрелил ассистента, следуя за русским из комнаты, пока Макаров отдавал Андрею приказ готовиться к отступлению.              Перестрелка в машине была неожиданной, хотя бы потому, что головорезы, нанятые Петровым, обычно не лезли из кожи вон, для того чтобы убить кого-то, если их работодатели уже были мертвы.              Может они думали, что им заплатят вдвое, если они схватят Макарова и Грейвза, но похоже они сдались, потому что единственное, что сейчас есть на дороге – это туман и какие-то обломки от нескольких машин, запах паленой резины и серы. Андрей разговаривает по телефону, вероятно, заказывает новую машину, а Макаров пялится в темноту, курит, стоя рядом с тлеющими остатками машины, из которой они вышли.              Грейвз обходит его, пистолет все еще у него в руке, пока он проверяет его магазин. Макаров протягивает ему сигарету и Грейвз кладет ее в рот, наклоняясь к зажженной спичке, которая тлеет прежде, чем он успевает зажечь сигарету. Вместо того чтобы зажечь другую, Макаров хватает его за заднюю часть шеи и толкает ближе к себе, так, чтобы Грейвз смог прикурить свою сигарету от сигареты Макарова.              “Блять,” говорит Грейвз, выпуская дым изо рта, а затем – уровень адреналина в его крови все еще на высоте, так что он не думает о том, что собирается сделать, он просто вдыхает еще раз, наполняя легкие дымом, и хватает Макарова, целуя его и выпуская дым в его рот так, будто представлял себе это раньше.              Макаров целует его в ответ, может быть, потому что он, так же как и Грейвз, вошел в раж от этой перестрелки, или может потому что он правда желал никотина настолько сильно, в любом случае, это пиздец горячо. Они отстраняются друг от друга, когда свет фар пробивается сквозь туманную дымку, застилавшую дорогу. Макаров, совсем на мгновение, выглядит необычно встревоженным, когда проводит рукой по своим волосам, но к тому времени, когда машина подъезжает, он, в основном, кажется нормальным. Может быть выглядит слегка зловеще в свете фар, падающем на асфальт, когда говорит с Петром, который подогнал им машину, чтобы они смогли вернуться в конспиративный домик.              Подходит Андрей и кивает ему. Грейвз улыбается и дружески похлопывая того по плечу “Это было чертовски классное вождение.”              Губы Андрея растягиваются во что-то, что, наверное, является самой незаметной улыбкой в мире, но все еще улыбкой. “Спасибо, призрак. Это – э-э. Тень. Ладно. Отлично стреляешь.”              Ну-ну. Только посмотрите на это! Он получил свое собственное прозвище. Типа того. Он был солдатом достаточно для того чтобы понять важность этого момента, и возможно, это не должно его радовать – они все еще плохие парни, или будут таковыми, как только прикончат Шепарда – но оно радует. Приятно, когда тебя ценят. “Спасибо.”              Макаров хлопает Петра по плечу и идет к месту, где стоят Грейвз и Андрей. У них завязался диалог, который, похоже представляет из себя смесь из вопросов по типу «все ли у тебя в порядке» и обсуждения логистического обеспечения беспорядка на вечеринке и того, как лучше всего выяснить, кто послал за ними головорезов.              Появляется еще две машины, обеими управляют люди Макарова. Макаров кивает головой в сторону одной из машин, когда из нее выходит мужчина, оставляя ключи в замке зажигания. Этот кивок является явным признаком того, что Грейвз должен сесть. Он садится – Макаров полон какой-то странной энергии, которую американец не может точно опознать, но она почти вызывает привыкание, он не может не подчиниться, даже если ему хотелось этого.              Это второй, когда он находится в машине, которой управляет Макаров, и этот раз слегка отличается от их прошлого небольшого возвращения в тот горный лагерь. Во-первых, дорога более ровная, во-вторых, Макаров едет быстро, слишком быстро, руки в перчатках переключают передачи, а из динамиков звучит какая-то громкая песня, полностью на русском языке.              Взгляд Грейвза сосредоточен на пальцах Макарова, одетых в черную кожу, они сомкнуты вокруг рычага переключения передач. Каждый раз, когда он меняет передачу, член Грейвза дергается, становясь тверже с каждой секундой. Он, вероятно, должен спросить о том, что произошло, или о плане, или о том, извлекли ли они что-то из этого – но вместо этого, Грейвз чувствует, что не может оторваться от Макарова, ведущего машину, музыка отдается гулким эхом, проходя сквозь него и отдаваясь сердцебиением.              Когда ему становится невероятно трудно поднять глаза и встретиться со взглядом Макарова, он осознает, что он наполовину в подчинении.. Прекрасно. Он так запал на этого тупого мудака, что тот отправляет его в состояние сабспейса лишь своим вождением.              Грейвз резко откидывается на спинку своего сидения, пялясь в потолок машины. “Я ценю твою помощь с Золотым Блядским Орлом, но я не уважаю то, что заставляешь меня осознать, насколько я облажался.”              Он даже не уверен, сказал ли он это достаточно громко, для того чтобы его услышали сквозь музыку, но Макаров издает тихий смешок, так что, да, вероятно, Грейвза услышали. Какая разница, все в порядке, не то чтобы это была неправда.              Макаров ничего не говорит, пока они не доезжают до их убежища, – Пурпурный Дворец, как Грейвз называл его в своей голове – а затем русский припарковывает машину и внезапно оказывается на Грейвзе. Он практически тащит его через центральную консоль машины за лацканы пиджака, целуя американца с гораздо большей страстью, чем когда-либо, как будто пытается выиграть спор, или доказать свою правоту, или, может быть, убить Грейвза своей горячестью.              “Что, черт возьми, тебя так завело?” Спрашивает Грейвз, практически задыхаясь, когда Макаров отстраняется.              Единственный ответ который он получает – это зловещая маленькая улыбка, которая возбуждает Грейвза, а затем Макаров глушит машину и американец вылазит из нее, ошеломленный внезапным страстным поцелуем и неизбежным после перестрелки выбросом адреналина. Макаров ведет себя невероятно странно, как пантера в зоопарке, которую схватили зоологи, после того как она перегрызла глотку смотрителю. Он поднимается прямо по лестнице, в отвратительную хозяйскую спальню, и Грейвз едва успевает переступить порог, до того как его хватают, снова, в этот раз руки Макарова в кожаных перчатках прижимаются к его лицу.              “Что за черт, товарищ,” спрашивает Грейвз, пытаясь сосредоточиться. “А еще, сбавь свое доминирование, я все понял.” Его колени болят, и ему сложно стоять на ногах, доминирование Макарова настолько сильно, что Грейвз будто бы может чувствовать его на своей коже.              “Ты был таким хорошим для меня,” говорит Макаров, голосом, который он ни разу не использовал в разговоре с Грейвзом, и который посылает разряд прямо к члену американца и к той части его мозга, которая отвечает за его природу сабмиссива, попадание прямо в яблочко, если оно вообще было.              “Черт возьми,” это весь ответ Грейвза, потому что он внезапно очень уверен в том, что ему не стоит просить разъяснений, ему стоит принять похвалу, или то, что здесь предполагается, и оставить все как есть. Конечно, он этого не делает, хотя бы потому что это просто не в его стиле. “Ты так разгорячен потому что я помешал убийце тебя устранить?”              Макаров тянет Грейвза к себе и целует, кусая его губу. “Среди прочего.” Его руки теребят пиджак Грейвза, и он излучает энергию, доминирование и что-то еще, что почти так же притягивает, но Грейвз пока не может понять, что это.              Грейвз целует его в ответ, позволяя снять с себя пиджак, а когда он пытается сделать тоже самое с пиджаком Макарова, то тот издает предупреждающий звук, и толкает Филиппа. Поэтому Грейвз этого не делает. Его мысли бурлят в водовороте смятения, вожделения, и стремления подчиниться, трудно выделить что-то одно в этом всем. “Хорошо, ага, прекрасно,” ошеломленно говорит он, потому что Макаров раздевает его, целует его, и кладет свою ладонь поверх твердого члена Грейвза, с той же точностью и сосредоточенностью, какая была у него, когда он стрелял с заднего сидения автомобиля.              Это чертовски горячо, и Грейвз не собирается останавливать Макарова ради разговора о том, что именно он сделал такого замечательного – он был совершенно уверен в том, что весь вечер был гребаной катастрофой – так что он помогает Макарову избавиться от его рубашки и притягивает его к себе для кусающего поцелуя. “Перестрелки правда тебя заводят, ха.” Он это понял, безусловно. Почти все кого он знает признались бы в том же, хотя бы друг другу.              “Да, но дело не совсем в перестрелках,” говори Макаров, снова кладя руки на лицо Грейвза. Его глаза выглядят дикими, горящими как нефтяной пожар, и его голос такой грубый, что заставляет Грейвза заметно вздрогнуть. “Дело в верности.”              До Грейвза наконец доходит, чем же является что-то другое, что действует на него как наркотик – не доминирование Макарова, хотя это тоже, а его одобрение. Он так доволен Грейвзом, что это почти похоже на физическое прикосновение.              Грейвз это конечно что-то с чем-то, но он хороший чертов солдат и всегда им был. Его командиры хвалили его за его тактическое мышление, его врожденный атлетизм, его меткую стрельбу и даже его болтовню о всякой ерунде, когда это было уместно. Ни разу, ни разу, это не заставляло его чувствовать себя подобным образом.              Даже Шепард, который постоянно использовал свое доминирование на Грейвзе, когда считал это необходимым. В основном это просто раздражало американца, играло ему на нервы, как наждачка, потому что это было необязательно – ему не нужно было находиться в подчинении для того чтобы любить Америку, спасибо. Ему нужно было разрешение Шепарда действовать, и он получал его благодаря своему уму и владению чертовски прекрасной ЧВК, а не из-за своей природы сабмиссива.              Ощущение того, что Макаров был им доволен, это лучшее, что Грейвз когда-либо ощущал, оно уступает лишь тому моменту, когда он кончил, пока в его рту был пистолет.              “Я бы разозлился, если бы согласился на это, а тебя в итоге застрелил бы в чьем-то офисе снайпер, спрятавшийся в лесу” вот что говорит Грейвз, моргая. Макаров это сплошная боль для Грейвза.              “Да, я знаю. Это был хороший выстрел, ковбой, но это не то, что я имел в виду.” Макаров опускает руки, избавляясь от своего собственного пиджака и быстро расправляясь с рубашкой и перчатками на руках, татуированные пальцы ловко расстегивают пуговицы, и он быстро откидывает ее. “Человек, которого ты застрелил. Тот, что позвал подмогу.”              Кто? А, точно – ассистент госпожи как-ее-там-звали. Грейвз не уверен, почему именно его так сильно завело это, а не настоящий пистолет, который на него тогда наставили, но он подумает об этом позже. Сейчас, Макаров снова прижимается к нему, своей полностью горячей, татуированной кожей, и его рот близок к уху Грейвза, когда он говорит “А теперь, будь хорошим мальчиком и встань для меня на колени,” и это все слегка слишком.              Он встает на колени еще до того как может по-настоящему обдумать это. Грейвз дышит слишком уж быстро и слишком громко, пялясь в пол и скрестив руки на запястьях за спиной.              “Посмотри на меня, мальчик,” говорит Макаров, а затем, когда Грейвз не делает этого, пялясь на пол, добавляет, “Я знаю, что ты понимаешь, Грейвз.”              Посмотри на меня, мальчик. Я знаю, что ты понимаешь, Грейвз.              Грейвз поднимает взгляд. Макаров стоит там, дыша также тяжело, его член в брюках заметно тверд, он пялится на Грейвза, как будто Грейвз только что принес ему головы Шепарда и Прайса на чертовом блюдечке с голубой каёмочкой. Макаров быстро проводит большим пальцем по нижней губе Грейвза, а затем подцепляет внутреннюю сторону его щеки и тянет.              Это должно было показаться глупым, как рыболовный крючок на леске, который втаскивают в лодку, но, каким-то образом, это чертовски горячо, даже несмотря на то, что у него текут слюни и это немного больнее, чем ему хотелось бы. Пальцы Макарова не ощущаются на вкус как порох, но Грейвзу, в некотором роде, хотелось бы этого. Он не ползет, но двигается на коленях, не в состоянии сделать что-либо еще, в то время как Макаров пятится назад, до тех пор пока не натыкается на край кровати. В конце концов, он вынимает мокрые пальцы из рта Грейвза, одобрительно мыча и проводя ими по коже Грейвза, но не по щеке, а по шее. Американец наклоняет голову, чтобы показать Макарову свой подбородок и это вызывает еще одну вспышку жара у Макарова, который бормочет что-то себе под нос. Грейвз чертовски уверен, что это ругательство.              “Хочешь почувствовать мой рот на себе?” спрашивает он, его собственный голос резкий от желания. “Я смогу выдержать грубость.”              “М-м, я уверен, что сможешь, ковбой. И нет. Я хочу тебя трахнуть.” Рука Макарова плотно обхватывает горло Грейвза, слегка сжимаясь, просто для того чтобы заполучить его внимание. “Ты хочешь этого?”              “Боже, блять, мой, ага,” отвечает Грейвз, моргая и глядя на Макарова. Он вкладывает подчинение в свой голос – какого черта, почему нет – и дико ухмыляется ему. “Я и тут смогу выдержать грубость, товарищ.”              Макаров поднимает Грейвза на ноги тем же захватом, отчего тот немного задыхается, пока не встает. “И я могу дать это тебе грубо, ковбой.” С этими словами, он еще раз засовывает пальцы в рот Грейвза и открывает его, наклоняется и плюет прямо на его язык. “Глотай.”              Грейвз глотает, и он не совсем уверен, что это имеет большое значение, но он наполовину под впечатлением от прелюдий, хотя это и не прелюдии, это Макаров просто толкает Грейвза туда-сюда и называет его хорошим мальчиком, и, ох, черт, это же, вероятно, и правда прелюдия, разве они не такие, когда ты мешаешь подчинение и секс? Черт возьми.              “Мы правда собираемся сделать это на кровати под зеркальным потолком?” спрашивает Грейвз, садясь на край, для того чтобы снять остатки своей одежды, пока Макаров роется в поисках чего-то в тумбочке около кровати. Декор этой тумбочки ужасен, но как мило со стороны бывших владельцев было оставить нераспечатанный тюбик смазки. Это, безусловно, повышает рейтинг этого убежища. Грейвз смотрит на потолок, видя их отражения – его, оголенное и возбужденное, и Макарова, которое выглядит также, со всеми этими открытыми татуировками, и смотрит он на Грейвза так, будто хочет разрушить его, и хорошо, может быть зеркала можно оставить.              Однако, кровать –              “Мне плевать,” вот что говорит Макаров, кладя Грейвза спиной на кровать и забираясь голышом поверх него. Тепло между ними неясное и слишком обжигающее, но рядом с ним чужая кожа, а рядом с его членом чужой член, такой же твердый. К черту декор, то что происходит сейчас намного важнее.              Грейвз тянется вперед и хватается за плечи Макарова, и в последнюю секунду вспоминая, что нужно быстренько спросить, “Можно?”              Макаров до синяков кусает шею Грейвза, и это совершенно дико, то, что мужчина, который обычно спокоен и холоден, сейчас прижимает его к кровати и кусает его шею так, будто пытается разорвать его горло. “Да.”              Он в хорошей форме, Макаров, может быть, слегка более худой, чем он был до тюрьмы, что придает остроту его телосложению, мускулистость, которая заставляет Грейвза думать о ножах и мачетах, зубчатых мечах, острые предметы, которые разрывают и заставляют тебя истекать кровью медленно и мучительно. Грейвз кладет свои руки на Макарова. Подчинение во время секса может быть в некотором роде новым опытом, но трах ему знаком лучше, чем чертово преклонение, слава богу.              Грейвз всегда рад поменяться местами в постели, независимо от роли своего партнера – трахать, быть трахнутым, и то и другое, ни то ни другое, какая разница – но в этом случае к нему даже не приходит мысль спрашивать об этом. Он хотел, чтобы Макаров трахнул его до беспамятства, чтобы заглушил этот томительный шепот мысли, которая говорит Грейвзу, что он должен сильнее волноваться о том, как Макаров счастлив с ним – и почему – больше, чем Сам Грейвз.              Макаров что-то говорит, и Грейвз разрывается между тем, чтобы сказать ему (попросить у него) говорить на английском или переводить, потому что ему нравится то, как звучит русский в его голосе, грубо и разгоряченно. И может быть, лучше не знать, что он там говорит. Макаров поднимается на локтях и смотрит на американца сверху вниз. Грейвз может видеть, как татуировка волка на спине Макарова виднеется в зеркальном отражении. Грейвз наблюдает за тем, как его собственные пальцы проводят по ней. “Ты так горяч, это чертовски раздражает.”              Макаров издает звук, который похож на что-то между смехом и предупреждающим рычанием, целуя его снова. “Это ощущение взаимно, ковбой.” Его акцент тяжелее чем обычно, что также привлекательно, как и скользкая дорожка на его твердом члене, то как напрягаются его мышцы, когда Грейвз проводит своими руками вверх-вниз по спине Макарова, как будто пытается – блять, он даже не знает что. Просто держать свои руки на нем, может быть.              Прошло довольно много времени, с тех пор как он делал это в последний раз, но он не говорит Макарову притормозить, когда тот выдавливает смазку и встает на колени между раздвинутых ног Грейвза, смазывая его член. Его лицо красное, а дышит он так, будто только что пробежал марафон. Как бы Грейвзу не нравилась возможность смотреть на потолок и как бы хорошо не было лежание на спине для его натуры сабмиссива, он переворачивается и встает на четвереньки, понимая, что так им будет легче добиться желаемого.              Макаров не нежен, а Грейвз и не ожидает этого, или не хочет этого – но Владимир осторожен, когда помещает свой член туда, где он должен быть, и надавливает вперед, так же, как он поступал с веревкой для связывания, когда следил, чтобы она не была слишком тугой на конечностях Грейвса. Он держит одну руку на задней части шеи Грейвза, поддерживая его, пока говорит, “Хорошо, это хорошо, прими это.” Его другая рука обернута вокруг члена Грейвза, принося тому прилив чистого удовольствия, когда острая боль в его члене сменяется глубоким, полным давлением, которое находится на грани чертовски приятного ощущения.              Грейвз толкается назад, желая чтобы было грубо и быстро, его руки трясутся скользят по покрывалу из искусственного меха под ним, пока он пытается принять все, что ему дают. Макаров шлепает его по боку и говорит, “Прими то, что я тебе даю,” голосом, острым от осуждения.              Грейвз издает раздраженный, разочарованный звук, утыкаясь в постель, и говорит “Тогда дай мне это как обещал, товарищ, давай же,” и в этот раз шлепок по боку сильнее, но затем на его члене снова появляется рука, так что все отлично. Он привык заниматься подобными вещами со слегка лучшей подготовкой и с бóльшим количеством прелюдий, но они пропустили всё это (или они засчитали перестрелку за прелюдию, почему нет), поэтому возможность толкания в чужую руку помогают Грейвзу, пока он пытается подстроиться под медлительные толчки члена Макарова внутри.              Когда Макаров наконец начинает по-настоящему трахать Грейвза, то делает это грубо и беспорядочно – дурацкое покрывало неудобно сбилось под ним, а его пальцы выдергивают кусочки искусственного меха. А еще он вдыхает некоторые из них, пока его лицо прижато к кровати, а бедра приподняты. “Трахни меня, давай же, что за задержка?”              Сильная хватка на волосах Грейвза поднимает его голову – и Макаров внезапно прямо рядом, прижимается к спине американца, пока его член погружен внутрь по самую рукоять, его голос прямо в ухе Грейвза. “Мне нравится слышать, как ты умоляешь меня об этом.”              Грейвз слишком не в себе чтобы беспокоиться об этом. “Конечно, прекрасно, трахни меня, пожалуйста и спасибо – м-мх.” Его лицо без тут же уткнули в покрывало, а затем снова оттащили. Какого черта, Макаров должен делать это своим членом, а не волосами Грейвза.              “Скажи по-русски,” говорит Макаров, кусая ухо американца. “Ты знаешь, что я хочу услышать.”              Скажи по-русски. Ты знаешь, что я хочу услышать.       Грейвз делает вдох, радуясь, что его легкие не заполняются кусками фиолетового искусственного меха, и пытается сделать так, чтобы русские слова звучали хотя бы наполовину правильно. “Пожалуйста, трахни меня, я сильно, пожалуйста, я спасибо, ублюдок.”              Пожалуйста трахни меня, и трахни меня жестко, пожалуйста и спасибо, ублюдок.              Последнее слово вызывает смешок, и Макаров кусает его в плечо. “Мне Стоило пристрелить тебя когда у меня был шанс.”       Это его возбуждает, конечно, Грейвз настолько проебался. Он стонет, толкаясь в руку Макарова, или стараясь изо всех сил сделать хоть что-то. Член Макарова горячий и твердый внутри него, а его руку слегка слишком туго сжата на стволе Грейвза, а еще русский не двигается. “Я имею в виду, да, вероятно.” говорит он. “Но сейчас ты должен трахать меня.”              “Если ты так думаешь, то попросишь вежливо,” говори Макаров, кусая заднюю часть шеи Грейвза, достаточно грубо для того чтобы Филипп взбрыкнулся и пнул кровать.              “Товарищ, если ты хотел вежливости, ты бы не лежал в постели со мной, может понимать это как хочешь, буквально, фигурально, просто трахни меня уже, пожалуйста, сэр,” твердо говорит Грейвз, и если первая часть этой тирады заставит Макарова снова ткнуть американца лицом в покрывало, то «сэр» наконец успокаивает Макарова и заставляет того начать трахать Грейвза так жестко, как они оба этого хотят.              Это больно, но пока что не вредит, и переключение происходит настолько быстро, что Грейвз смог сдержать грязный стон, когда Макаров идеально толкается внутрь. Искры дискомфорта превращаются во вспышки покалывающего в позвоночнике удовольствие. Филипп направляет руки вперед, чтобы толкаться вперед-назад. Макаров шипит в ответ, когда Грейвз сжимается вокруг него и трахает себя членом Макарова, явно возбужденный. Рука на члене американца работает в такт с членом, проходящим по его простате, и Грейвз оказывается близок к краю гораздо быстрее, чем должен быть, в подобной ситуации.              Макаров резко выходит, чем вызывает у Грейвза жалобный стон, который американец будет отрицать до конца своих дней. Но затем, Владимир двигает телом Грейвза, пока тот не оказывается снова на спине. Макаров шлепает его по бедру с понятной командой, и Грейвз выполняет ее без слов, чувствуя, что сейчас доминирование также сильно, как и похоть. Когда Макаров снова толкается внутрь Грейвза, нет никаких проблесков боли, только приятное давление и приятно-дрожащее ощущение, от того, как член русского прокатывается по простате Филиппа. Это, вероятно, было бы намного лучше для его благополучия — не говоря уже о его психическом здоровье — если бы секс не был таким чертовски прекрасным, но сейчас Грейвз не может беспокоиться о чем-либо кроме оргазма, нарастающего в основании его позвоночника.              Макаров смотрит на него сверху, этими горящими темными глазами, в которых в данный момент нет ничего холодного, трахает американца так грубо, что покрывало сбивается под ними. Грейвз туго оборачивает свои ноги вокруг узких бедер Макарова, и они оба задыхаются, а их кожа вспотевшая и мокрая. Макаров говорит на смеси русского и английского, и трудно сказать, где какой язык, учитывая его грубый голос, и Грейвзу это чертовски нравится, даже если он на самом деле не может понять, что именно говорит Владимир.       “Ах, блять, да,” он стонет, когда Макаров скользит своими татуированными пальцами по его шее. “Черт возьми, ты правда хорош в этом. Трахни меня вот также, наклони над столом Шепарда, после того как засадишь пулю ему промеж глаз.”              Макаров улыбается, медленно и так чертовски угрожающе, что Грейвз почти кончает. “После? Это не вдохновляюще.” Он слегка сжимает свои пальцы вокруг шеи Грейвза, а после немедленно расслабляет их, как будто дразнит. “Я ожидал, что ты скажешь, во время.”              “Блять,” гениально отвечает Грейвз, потому что это… горячо, и эти слова не должны таковыми быть, но его это не волнует. Он также абсолютно уверен в том, что Макаров может завалить человека, пока трахает кого-то, и Грейвзу хочется схватить свой член и кончить прямо сейчас, но вместо этого решает, что, возможно, Макаров заслужил хоть чего-то за то, что он так чертовски хорош в этом.              Грейвз снова поднимает свою голову так, чтобы обнажить свое горло, вместо того чтобы схватить свой член или член Макарова, он скрещивает запястье и поднимает их над головой. Грейвз ловит свое собственное отражение в потолке сверху, и удивляется тому, насколько распутно, насколько покорно он выглядит, и смотрит он не для получения какой-то реакции. Макарову это явно нравится, трахать его грубее, и теперь удовольствие приобретает тот определенный привкус чего-то близкого к боли, который заставляет Грейвза стиснуть зубы, что означает его близость к тому, чтобы кончить.              “Сначала попроси меня,” приказывает Макаров, его рука на шее Грейвза сжимается сильнее, и американец понятия не имеет, как он должен спросить что-то, когда он даже не может вдохнуть достаточно воздуха, для того чтобы говорить.              Это нормально. Грейвзу не нужно дышать, ему просто нужно кончить, но он не сможет, пока не попросит об этом. Но также он не хочет, чтобы удушье прекратилось, потому что оно действительно приносит ему удовольствие, и он знает, как хорошо он будет себя чувствовать, когда ему позволят кончить. Макаров смотрит дикими глазами и практически пытается втрахнуть его в матрас, через него, в ту убогую комнату, которая находится под этой. Грейвз на мгновение задается вопросом, осознает ли Макаров вообще, как сильно он душит, или то, что Грейвз не может ничего попросить, пока Владимир не смягчит хватку.              Он почти бьет запястья Макарова, но сдерживается, потому что мысль о том, что он просто не сможет остановиться, бьет по его ментальному стояку, который у него от страха. Он трясется, чувствует дрожь в своих бедрах, плотно обхватывающих бедра Макарова, и в руках, вытянутых над его головой, которые немного дергаются, но все еще не пытаются остановить это.              Макаров внезапно ерзает, постукивая по щеке Грейвза той рукой, которая не душила его, и Грейвз смотрит на него, лицо красное, а на периферии зрения пляшут пятна, но он все еще молчит. Еще чуть-чуть. Это слишком хорошо, у американца никогда не было кого-то, кто делал бы с ним такое раньше, он по настоящему испуган.       “О да, ты мог бы быть моим, не так ли?” тихо говорит Макаров, и Грейвз по интонации понимает, что это какой-то вопрос, но рев в его ушах слишком громкий, чтобы он смог догадаться, какой это был вопрос, даже если он достаточно хорошо знает русский язык, для того чтобы перевести его.              Это не важно, потому что как только он начинает по-настоящему паниковать и отбиваться – Макаров стонет, потому что это делает тело Грейвза таким тугим вокруг его члена – он издает полурык в его сторону, “Делай то, что я тебе сказал,” и убирает руки.              Грейвз может либо заполнить свои легкие воздухом, для того чтобы вздохнуть, либо попросить разрешение кончить, и не секрет, что он выберет. “Дай мне прийти, пожалуйста, сейчас –”              Это правильные слова, может быть, а может быть и нет, и они все идут в неправильном порядке, но этого достаточно. Макаров кивает и говорит, по-английски. “Кончи для меня также, как ты застрелил того парня, потому что я сказал тебе сделать это,” и Грейвз не может не подчиниться. Он кончает так сильно, что это ощущается так, будто его снова душат. Удовольствие проясняет его мысли и зрение, а звук, который он издает, вероятно, весьма непривлекателен, поскольку это что-то вроде гибрида вздоха-удушья-стона-плача-кашля, что совсем не сексуально. Кажется, это длится целую вечность, икры сводит судорогой от того, насколько были напряжены мышцы перед этим расслаблением.              Как и до этого, Грейвз находится в состоянии подчинения, когда последние капли пульсируют сквозь него, добавляя беспорядка на его животе. Он кончил нетронутым, чего он никогда не делал раньше. Грейвз слегка улыбается, потягиваясь, моргая и открывая глаза и видя Макарова, который все еще пялится на него и жестко трахает его. Русский скользит своими покрытыми татуировками пальцами по животу Грейвза, и пока Грейвз все еще не может дышать как нормальный человек, он не протестует, когда чужие пальцы прижимаются к его губам. Он слизывает остатки своего собственного освобождения так, будто это лучшая вещь, которую он когда-либо пробовал.              Блять, он чувствует себя так хорошо. Он слегка перевозбужден, но это приятно. Грейвз наблюдает за Макаровым, когда тот близок к своему собственному освобождению, американец очень легко обнажает горло, когда Макаров резко вырывается из его тела, надрачивая свой член – и блять, за этим очень горячо наблюдать, Грейвз собирается вернуться в Америку с фетишем на татуировки на пальцах и русский язык, шикарно – он встает на колени по обе стороны от груди Грейвса, чтобы кончить на его голое горло. Голова Макарова слегка откидывается назад, глаза закрыты, а рот приоткрыт – он тише чем Грейвз, когда кончает, но его и не душили до полусмерти. И очень горячо наблюдать за тем, как Макаров открывает свои глаза, горячо видеть, как его обычно острый, холодный взгляд становится туманным и мутным от похоти. Его грудь поднимается и опускается, пока он переводит дыхание.              Макаров похлопывает Грейвза по щеке. “Это было очень хорошо, ковбой.”              Похвала заставляет его улыбаться, и Грейвз поворачивает свое лицо к прикосновению, не совсем осознавая свое действие. “Ага. Было.” Его голос звучит так, как будто он поел стекла. Он растягивается, заставляя себя не закрывать глаза, пока он в этом состоянии, в подчинении и в расслаблении в сабспейсе. “Спасибо, товарищ. Тебе понравилось?”              “Да.” Макаров слезает с кровати и голый идет в ванную комнату, Грейвз наблюдает за ним, ощущая смутную липкость и то, что он был покрыт этим фиолетовым искусственным мехом как второй кожей. Он не делает ничего по этому поводу, потому что ему это, черт возьми, и не нужно, он же здесь сабмиссив.       Макаров возвращается вместе с полотенцем и одетый в свободные черные спортивные штаны, которые ему велики на один размер, из-за чего низко спадают с бедер. Это было теплое полотенце для рук, и на секунду Макаров выглядит так, будто собирается предложить его Грейвзу. А потом он фыркает в ответ на какой-то внутренний монолог который у него был с самим собой и садится на кровать, чтобы сделать все самостоятельно.              Грейвз зевает. Он все понял. Если бы он не был в состоянии сабспейса, он бы захотел очистить себя самостоятельно, определенно выбрав при этом душ, вместо того чтобы использовать полотенце. “Просто смирись с этим.”              Макаров очищает Грейвза, выглядя при этом спокойный и почти расслабленным, его глаза снова острые, ясные и предупреждающие. Он ничего не говорит, когда убирает худшую часть всего этого, а когда он заканчивает, Грейвз отталкивается от пушистого одеяла и потягивается, голый, тело ноет, и он ощущает себя достаточно, блять, довольным собой. Сложно вспомнить, почему он был так непреклонен и почему никогда не смешивал подчинение с сексом, это же прекрасно.              Макаров убирает одеяло, кидая его на пол со взглядом чистого презрения. Они оба смотрят на то, что было под ним – черные простыни из шелка – или искусственного шелка, потому что Грейвз чертовски уверен, что в этом доме все не то, чем хочет казаться.              “Ну конечно,” говорит он, похлопывая по гладкой поверхности. “Что ты еще ожидал? Фланель?”              Макаров фыркает. Затем он смеется. Это настоящий смех, но очень короткий, где-то полсекунды – он не выглядит как пугающий злодей, который пытается сжечь мир дотла по какой бы то ни было причине. Он выглядит как доминант, который только что трахнул сабмиссива и превратил его в потное, тяжело дышащее месиво, на круглой кровати с зеркалами над ней и покрывалом из искусственного фиолетового меха, скрывающим черные простыни из искусственного шелка. Просто человек, и, может быть, намек на то, кем мог бы быть этот человек, если бы не то, что изначально сделало его тем, кто он есть.              Но этот намек исчезает в мгновение ока, так быстро, что Грейвз даже не уверен, видел ли он вообще что-то.              Здесь нечего видеть, говорит он себе, ради всего хорошего, что это принесет, не путайся. Он чувак, который хорошо тебя трахнул, это не делает его хорошим человеком, солдат.              Грейвз никогда не отрицал, что на его руках есть кровь. Он сомневается, что Макаров когда-либо будет беспокоиться о таком, не тогда, когда он наносит свои преступления, как гобелен злодеяний, на свою кожу. Сегодня вечером на их руках та же кровь, и Грейвз должен признать, что когда дело доходит до сути — кровь есть кровь, и на самом деле она не ощущается так уж и по-другому, чем когда-либо.