Оставить его себе

— Шицзунь, там у ворот единорог, самый настоящий! Можно пойти посмотреть? Этот совершенно неуместно радостный вопль не просто застал Шэнь Цинцю врасплох, а вверг в самую настоящую панику, и Нин Инъин, приняв его молчание за согласие, убежала быстрее, чем он успел запретить ей. Восьмой том полного бестиария она явно не читала! Единороги из ПГБД довольно сильно отличались от тех, про которых рассказывали земные мифы: Самолёт переосмыслил их до такой степени, что они стали больше походить на нечестивый плод любви своих классических тёзок, драконов и Халка. Он наделил бедняжек чрезмерной импульсивностью, норовистостью и высокомерием, страстью к битвам и сильнейшим инстинктом защиты всего своего, а любовь к девственницам довёл до одержимости. Конечно, чёрт возьми, чего ещё можно было ждать от Самолёта? Непревзойдённый Огурец в своё время ничуть не удивился последней черте, тем более что именно она и выступила движителем сюжета для целой арки. Ло Бинхэ пришлось с боем вырывать очередную будущую жену из загребущих копыт рогатого похитителя, что оказалось весьма и весьма непросто. Хотя — вопреки уже местным легендам — единороги этих самых девственниц крали отнюдь не для того, чтобы их портить, а ради собственного душевного спокойствия. Для них те выступали в роли своеобразного антистрессового домашнего любимца, одним своим нахождением в пределах видимости по действенности превосходя валерьянку, пустырник и галоперидол, вместе взятые. Притом чем «выдержаннее» была девственница, тем более мощный седативный эффект она оказывала, экспоненциально. Так что все похищения являлись результатом отнюдь не желания поразвлечься особенно извращённым способом, а всего лишь суровой необходимостью: очень уж сильно единорогов бесило буквально всё на свете (и особенно, кстати, развратники), держать себя в копытах самостоятельно было выше их сил, а курсов по управлению гневом ещё не изобрели. Шэнь Цинцю очень нравилась такая незаезженная интерпретация, но только пока одно из этих самых по идее невообразимо редких существ зачем-то не объявилось аккурат у ворот его родного ордена, да не абы каких, а ближайших к пику Байчжань, словно единорог знал, что идеально впишется к ним как мастью, так и буйностью нрава. Первая мысль Шэнь Цинцю: «В ПГБД этого не было!» — отступила так же быстро, как и появилась. Самолёт оставлял за кадром большую часть всего действительно важного, да и история давно уже вышла за рамки канона. Вторая: «Он пришёл за Нин Инъин, чтобы Ло Бинхэ мог её потом героически спасти», — оказалась не лучше. До возвращения главного героя из Бесконечной Бездны ждать ещё добрых три с половиной года, а сохранить живой главный магнит для проблем всея ПГБД так долго не смог бы никакой единорог. Третья мысль: «Он так похож на Лю-шиди!» — закоротила мозг Шэнь Цинцю и предотвратила появление любых новых теорий, забив вычислительные мощности подробным каталогизированием как самого единорога (когда ещё представится возможность увидеть подобную редкость вживую!), так и всех его черт, которые привели к сравнению рогатой лошади (сколь угодно волшебной, но всё же лошади) с самим Богом Войны. Поначалу в глаза бросалась, конечно, чёлка. Задорная, на одну сторону, эффектно обрамлявшая недовольную, но всё равно невероятно очаровательную морду. У него даже косичка в гриве имелась, хотя для лошади это обычное дело. Однако было в нём и гораздо более тонкое, но вместе с тем глобальное сходство: весь его образ источал одновременно подавляющую силу и утончённое изящество. Эти, казалось бы, противоречивые черты сочетались в нём удивительно гармонично, как и в Лю Цингэ. И, опять же, точно как с Лю Цингэ, Шэнь Цинцю больше всего на свете хотелось подойти и игриво потянуть это чудо за чёлку. Однако он знал, что за такую наглость лишится руки… если очень повезёт, и разгневанное воплощение совершенства будет достаточно снисходительно, чтобы ограничиться только оскорбительной конечностью. Но ни единорогам, ни Лю Цингэ снисходительность свойственна не была, так что Шэнь Цинцю удержался, привычно довольствуясь любованием со стороны и то и дело себя осаживая, когда его руки самостоятельно, без участия разума, в очередной раз подёргивались от желания свершить непотребство. От греха подальше он занял их веером, как обычно, и всё было бы хорошо, но в какой-то момент единорог его заметил. И совершенно взбесился. Забыть выдающуюся историю амурных похождений предыдущего владельца тела было со стороны Шэнь Цинцю вопиющей глупостью. «Можно сказать, я сам напросился, — успел подумать он с отчаянием за то краткое мгновенье, которые понадобились единорогу, чтобы преодолеть расстояние до внезапно обретённой цели. — Но это хотя бы будет быстро». У него не возникло даже мысли о попытке сопротивления: сам Ло Бинхэ едва вышел живым из битвы с подобным зверем и потом очень долго (ну, по меркам главных героев) восстанавливался, так на что же мог рассчитывать мелкий злодей-подонок? Шэнь Цинцю приготовился к боли, но вместо того, чтобы проткнуть его насквозь или затоптать копытами, единорог резко затормозил прямо перед ним, послав упругую волну насыщенного ци воздуха, разметавшую других зевак, его рог засветился, вспыхнул… и Шэнь Цинцю телепортировало на какой-то луг посреди нигде, невероятно живописный и мирный, но совершенно незнакомый и пустынный, если не считать их с единорогом. Ему потребовалась всего секунда, чтобы понять две вещи: первая — похоже, значение имела невинность и развратность души, а не тела; вторая — Шэнь Цинцю только что самым наглым образом похитили на глазах у половины школы. Лю-шиди будет в ярости, когда придёт его спасать, а он ведь и без этого всё ещё дулся из-за того подлого толчка в пруд мадам Мэйинь!

***

За купание в ледяной воде Лю Цингэ на Шэнь Цинцю совсем не обижался — он отплатил той же монетой и посчитал вопрос исчерпанным, — однако после возмутительных откровений клятой демоницы его кое-что серьёзно беспокоило. Как бы сильно ему ни хотелось заявить, что всё ею сказанное — чушь собачья, и в её словах не содержалось ни крупицы истины, он просто не мог. Это было бы ложью, и даже та часть с безумной влюблённостью больше не казалась ему таким уж бредом. Разве не безумием было навязываться Шэнь Цинцю в сопровождающие под очень шатким предлогом в виде давнишнего распоряжения чжанмэнь-шисюна только потому, что Лю Цингэ так сильно беспокоился о его безопасности? Разве не безумием было начать громить гнездо суккубов только за то, что демоница имела наглость сказать, будто судьбой Шэнь Цинцю предназначен не он? Разве не безумием было жалко умолять того не верить этим ядовитым словам? Разве не безумием было, услышав о двойном совершенствовании, принять сказанное за намёк и чуть ли не в тот же миг сделать встречное предложение: устроить цветочную битву прямо здесь и сейчас? Разве не безумием было решить, что подобная уязвимость — на вражеской территории и в разгар миссии! — это такая хорошая идея?! По всему выходило, что Лю Цингэ действительно был без ума от Шэнь Цинцю. Влюблён до полнейшего отупения, до такой степени, что даже ничего не понял, пока его не ткнули лицом прямо в правду. Как все великие истины, эта тоже изменила мир, пусть даже только для одного человека. Так что он дулся, да, но не за пруд. И уж точно не на Шэнь Цинцю, которому был даже благодарен: и за то, что в критический момент тот сохранил ясность рассудка, и за то, что после всего так виртуозно делал вид, будто между ними не случилось никаких великих откровений, тем самым давая Лю Цингэ возможность разбираться в себе столько времени, сколько потребуется. Однако порой ему хотелось, чтобы Шэнь Цинцю сделал первый шаг и потребовал уже от него… чего-нибудь. Хоть чего. Ведь даже если красная нить судьбы — это своего рода благословение небес, обычно гарантирующее, что рано или поздно отношения непременно сложатся, одну такую Шэнь Цинцю уже разорвал. И то, насколько небрежно он об этом говорил, как отмахнулся, словно от несущественной мелочи, заставило Лю Цингэ — впервые в жизни — усомниться в собственных силах. Что, если он тоже будет сочтён неподходящим и отброшен, совсем как его неудачливый предшественник? Которым, вероятно, был чжанмэнь-шисюн — это многое бы объяснило. И по всему выходило, что он до сих пор не сдался и намерен был упорствовать, сколько бы раз ни получил отказ. Бесполезно, но Лю Цингэ полностью мог его понять. Однако, если он не хотел повторить судьбу чжанмэнь-шисюна, ему пришлось бы хорошенько постараться, чтобы не облажаться и не потерять свой шанс, ведь второго не будет. Хорошо, что вызов его никогда не пугал — только сильнее мотивировал. И для начала ему нужно было наконец-то заявить о своих намерениях — официально, а не под веществами посреди миссии, — поэтому он отправился на охоту. Во всех трёх царствах огнедышащего хрустального ящерогуся можно было найти только на дне Ущелья последнего вздоха в самой глубокой и непролазной чаще Белого леса скорби. Говорили, будто туда можно зайти, но нельзя выйти, однако Лю Цингэ в подобные глупости не верил: будь так, откуда тогда взялись бы все слухи? Зато он точно знал, что никто огнедышащего хрустального ящерогуся прежде не ловил и даже не убивал. Воистину легендарный зверь, от таких Шэнь Цинцю неизменно приходил в совершеннейший восторг, и вот почему он стал бы достойным даром, способным показать серьёзность намерений Лю Цингэ без слов, обращаться с которыми у него никогда толком не выходило.

***

Шэнь Цинцю не видел смысла посыпать голову пеплом, даже если его похитили — ведь ему ничего не грозило, — но зато другая такая возможность изучить одно из самых затейливых творений Самолёта не предоставится точно, поэтому он решил использовать свой шанс на полную катушку. — Привет? — ласково улыбнулся Шэнь Цинцю, медленно протягивая руку, чтобы коснуться нерешительно застывшего единорога. Говорить они, к сожалению, не могли, но зато понимали куда больше слонов, дельфинов и обезьян, вместе взятых. До человеческого уровня им не хватало лишь самую малость. Единорог издал звук, больше всего похожий на фырканье, и не сделал ничего, чтобы избежать контакта, так что пальцы Шэнь Цинцю свободно коснулись его переносицы. — О, вау! Теперь понятно, откуда взялись те слухи, и почему Ло Бинхэ застукал свою будущую жену в обнимку с её похитителем: шкура единорога на ощупь была мягче, нежнее и приятней всего, что Шэнь Цинцю когда-либо трогал за две жизни. К шее он потянулся уже обеими руками, и единорог, малость осоловевший от выдержанного «успокоительного», не только позволил ему гладить себя к их обоюдному удовольствию, но и выглядел весьма довольным происходящим. И таким невероятно, душераздирающе милым. — Ты совершенное создание, но тебе, конечно, это известно, — проворковал Шэнь Цинцю, не видя смысла сдерживаться и прятать свой восторг: осудить его неподобающее (для бессмертного мастера) поведение всё равно было некому. — И так сильно похож на Лю-шиди! Как думаешь, он обидится, если я назову тебя Цингэ? Это действительно красивое имя.

***

Лю Цингэ добрался до Белого леса скорби за неделю и пробивался через него с боем ещё две, круглые сутки сражаясь с лютыми гигантскими лёдоведями, янтарными тигросами, опаловоухими белкролями и ещё кучей разной мелочи, не достойной упоминания. Он нашёл Ущелье последнего вздоха и выследил огнедышащего хрустального ящерогуся. Ему даже почти удалось его поймать. Почти. Но чем дольше Лю Цингэ гонялся за этой вредной и изворотливой тварью, тем больше деревьев, кустов и травы она поджигала. Вскоре горело, казалось, всё вокруг, а густой дым настолько ухудшил видимость, что о дальнейшем преследовании не шло и речи. Даже поднявшись на мече высоко в воздух, Лю Цингэ только надышался сильнее, причём до такой степени, что у него закружилась голова, несмотря на высокую стойкость ко всем видам отравлений, которую обеспечивало золотое ядро. К счастью, он успел приземлиться до того, как его скрутила болезненная судорога, прокатившаяся по всему телу и оставившая после себя огонь, от которого расплавились кости и превратились в студень мышцы. Лю Цингэ не знал, как долго продолжалась агония, но когда всё закончилось, он мог сказать, что она не прошла бесследно. Что-то изменилось и было неправильным: то ли в мире, то ли в нём самом. Стоило ему сосредоточиться на том, чтобы разобраться в происходящем, как горящий лес вокруг него мигнул, превратившись в пещеру, и Лю Цингэ очутился прямо перед чистейшим подземным озером, в котором отражалась неуловимо что-то напоминавшая рогатая лошадь с очень глупым выражением морды. Каково же было его разочарование, когда он, попытавшись подойти ближе, увидел, как лошадь повторила его движения, а затем, опустив взгляд и наткнувшись на копыта вместо ожидаемых рук и ног, понял, что видел в озере самого себя. В то же мяо ему отчаянно захотелось вернуться на Цанцюн, и странное мигание повторилось, а пещера сменилась байчжаньскими воротами. Панические вопли охранников наконец-то заставили его собраться и начать думать всё ещё тяжёлой после дыма головой. В мире существовало несколько разновидностей рогатых лошадей, но телепортироваться могли только единороги. Ещё бы суметь взять эту способность под контроль и убраться из ордена куда подальше, чтобы никому не навредить. Он и человеком-то кротостью нрава не отличался, а уж теперь… На крики начала собираться толпа зевак, и новообретённая единорожья суть Лю Цингэ бесилась при виде каждого следующего человека всё сильнее и сильнее. В них, казалось, было что-то такое… неправильное и раздражающее, из-за чего хотелось зарядить копытом в лоб всем по очереди, да посильнее. Больше всего в тот момент он боялся, что на шум прибежит Шэнь Цинцю. Прибежит — и из вечного своего любопытства сунется в самую гущу происходящего, а Лю Цингэ, чьи нервы и без того уже на пределе, не выдержит, поддастся своей новой природе и бросится, чтобы растерзать. Он не хотел смерти Шэнь Цинцю даже до того, как они помирились, а сейчас одна лишь мысль, что тот пострадает, да ещё и по его вине, ввергала Лю Цингэ в самый настоящий ужас. Оставалось только молить небеса, пытаться телепортироваться куда подальше и надеяться, что в случае чего Шэнь Цинцю хватит скорости и рефлексов для уклонения, а Неисцелимый не взбрыкнёт в самый неподходящий момент. Но надежда — глупое чувство, на которое уповают лишь слабаки, и не зря Лю Цингэ всегда предпочитал обоснованную уверенность в собственных силах. Прошло едва ли два фэня, как он увидел Шэнь Цинцю. Увидел — и не сумел обуздать взревевшие набатом инстинкты. В себя Лю Цингэ пришёл уже посреди какой-то незнакомой поляны — от звука собственного имени и ощущения ласковых рук на шее. Шэнь Цинцю позвал его так сладко, так интимно, что у него задрожали и ослабли колени. Не будь их сейчас целых четыре вместо обычных двух, он точно не удержался бы на ногах. Каким-то образом это было стократ хуже, чем то проникновенное «шиди» в пещерах Линси. — Мне давно уже хочется звать Лю-шиди просто по имени, но он был бы против. Надеюсь, ты окажешься более снисходительным. Что? Нет-нет-нет, Лю Цингэ ничуть не против — совершенно! — а наоборот, полностью за. Ему бы тоже очень хотелось, чтобы Шэнь Цинцю так его называл. И ещё больше, когда он снова станет человеком, чтобы можно было ответить тем же. — О, и я боюсь: вдруг он посчитает это оскорбительным? У нас далеко не сразу вышло поладить, и мне не хотелось бы всё испортить, поэтому давай мы ему не скажем, как я тебя назвал, ладно? Пусть это будет наш с тобой маленький секрет, Цингэ, — руки Шэнь Цинцю продолжали бродить по шее Лю Цингэ, периодически спускаясь на грудь или холку, и вызывали до того сладкие мурашки по всему телу, что он согласился бы на десяток секретов, лишь бы это не прекращалось. — Я и так слишком часто испытываю терпение Лю-шиди. А вот что правда, то правда. Он, словно нарочно, бродил всё время неизвестно где. Один. И это с Неисцелимым в венах! Как будто не понимал, какой опасности себя подвергает. Глупый Шэнь Цинцю. — Ну вот и договорились, — тот явно принял его молчание за согласие. — Хороший маль… погоди, а вдруг ты у нас девочка? Почему ещё тебе похищать старого бесполезного меня, а не вертевшуюся там же Нин Инъин? Потому что она бесила, как и все остальные, а Шэнь Цинцю — нет. Почему-то. Лю Цингэ смущённо фыркнул: ладно, он точно знал почему, так как отлично помнил описание единорогов в бестиарии, просто это всё ещё не до конца уложилось у него в голове. — Напрасно фыркаешь: она у нас официально самый часто влипающий в неприятности человек на всём пике, а похищения — так вообще её конёк. Когда что-то подобное случается, то непременно именно с ней. Если оно всё же происходит с кем-то другим, то наверняка есть подвох, и я не могу не задаваться вопросом: в чём же он? В чём подвох, Цингэ? — даже если логика Шэнь Цинцю шла очень странными путями, он всё же пришёл к правильному выводу (что-то неладно), и Лю Цингэ позволил себе осторожную надежду, что его вернут в нормальное состояние. — Ты мелковат для девочки — они обычно чуть ли не в полтора раза крупнее, притом уже явно взрослый: пропорции идеально гармоничны, чего не бывает у жеребят. Ну, есть только один способ узнать наверняка, — бормотавший себе под нос Шэнь Цинцю вдруг перестал его гладить, сделал шаг вбок и наклонился. — Да уж, точно мальчик. И какой! Хотя, может, для лошади это как раз нормальный размер? Я не особенно разбираюсь в лошадях, если честно. Лю Цингэ застыл от шока: Шэнь Цинцю смотрел на… он видел… и комментировал… Бесстыдник! Охватившее его возмущение оказалось столь велико, что пробило даже неестественный успокаивающий эффект, который девственники производили на единорогов, но вместо крика изо рта Лю Цингэ сумело вырваться лишь обиженное ржание. — Прости-прости! — Шэнь Цинцю успокаивающе похлопал его по боку, но продолжил смотреть. — Без сомнений, у тебя самый большой столп из всех единорогов! И самый красивый, — Лю Цингэ предпочёл бы умереть на месте, чем слышать подобное, особенно этим ласковым, прямо-таки воркующим голосом… когда он грёбаная лошадь. — Погоди, мне кажется, или эта штука становится ещё больше? Проклятье! Крайне смущённый, Лю Цингэ стремительно повернулся к Шэнь Цинцю лицом… мордой, перекрывая компрометирующий вид, а этот… этот бесстыдник просто улыбнулся и запустил руки в его гриву, словно так и надо. Будто он не сделал и не сказал только что совершенно ничего особенного. И давай снова гладить! Глаза Лю Цингэ тут же самопроизвольно закатились от удовольствия. — Тебе это нравится, не так ли, Цингэ? — голос Шэнь Цинцю сочился озорным самодовольством, как всегда, когда тот задумывал какую-то каверзу. И действительно: не прошло и нескольких секунд, как он потянул Лю Цингэ за чёлку, каким-то образом умудрившись сделать так, чтобы это было приятно, а не больно. Даже слишком приятно. Следующей нападению подверглась его косичка. Не в силах и дальше безропотно терпеть столь бесцеремонное обращение (и всё больше стыдясь своей на него реакции), Лю Цингэ приоткрыл глаза и посмотрел на этого… этого… на Шэнь Цинцю со всем возмущением, которое копилось и горело в его груди последний час, а тот лишь довольно ухмыльнулся, прижался к нему всем телом, обхватив руками за шею, и принялся бормотать волнующие, неподобающие вещи прямо в чувствительное ухо. — До чего же ты славный, Цингэ, и такой замечательный. Самый милый единорог на всём белом свете. Как бы я хотел оставить тебя себе. Лучше бы тот дым был смертельно ядовитым, честное слово! А затем губы Шэнь Цинцю почти невесомо прижались к многострадальному уху Лю Цингэ в кратком, но обжигающем поцелуе, и от этого места по всему его телу вмиг распространился уже знакомый болезненный огонь превращения.

***

Внезапно потеряв равновесие, Шэнь Цинцю только крепче вцепился в шею единорога, которую обнимал, от неожиданности не сообразив, что именно она и стала виновником его приступа неуклюжести. Падение вышло ужасно неловким, но совершенно безболезненным: приземлился он на мягкое. Только это был уже не единорог, а человек. Чтобы узнать в нём своего шиди, Шэнь Цинцю понадобилось несколько долгих секунд: он никогда раньше не видел Лю Цингэ с распущенными волосами, и это зрелище ошеломило и взволновало его до глубины души. Но стоило ему только опознать «заколдованную красавицу», как все посторонние мысли перекрыло беспокойство, и он с большим энтузиазмом ринулся проверять состояние Лю Цингэ, с которым явно было что-то не в порядке. Ладно покрасневшая кожа и расширенные зрачки, но тот до сих пор лежал и даже не попытался ни встать, ни возмутиться. Так что Шэнь Цинцю тщательно его ощупывал ради собственного же блага Лю Цингэ. И, может быть, немного для того, чтобы убедиться в его реальности. Конечно, единорог не мог наслать иллюзию (они этого просто не умеют), но что, если и сам он изначально тоже был ненастоящим? Стоило только Шэнь Цинцю положить руку на грудь Лю Цингэ, тот издал странный умирающий звук, чем испугал его до дрожи. — Больно?! —…нет. Тогда почему у него такой взгляд? Будь это любой другой человек, он показался бы жалобным, даже умоляющим, но речь шла о его несгибаемом шиди. Руки Шэнь Цинцю тем временем жили собственной жизнью, продолжая деликатно скользить по нездорово горячей коже Лю Цингэ (и как только она может быть даже нежнее шкуры единорога?!), тщательно ощупывая каждый цунь в поисках чего-то, что объяснило бы его нынешнее состояние: раны, следа от укуса или яда. Хоть какой-то намёк на то, что с ним не так. И раз уж он мог говорить, то не лишним было спросить: — Ты ел пурпурные звероягоды, чёрный шиповник истинной сути или хамелеоновы грибы? Нюхал сердцевидные демопионы или душевные лютики-пятиминутки? Пил воду из Розового озера мечты? Трогал артефакт в виде чаши с четырнадцатью гранями, украшенной изумрудами и жемчугом? Терялся в пещере с зеркальным лабиринтом и туманом? — Шэнь Цинцю перечислил все способные на превращение в животное сюжетные девайсы, которые только сумел вспомнить. Чёрт, Самолёт действительно любил этот троп. — Я ничего не трогал, не пил и не ел. Не заходил ни в какие пещеры, — тут же отозвался Лю Цингэ нехарактерно хриплым и прерывистым голосом. — Но зато нанюхался дыма, когда огнедышащий хрустальный ящерогусь, на которого я охотился, поджог сначала Ущелье последнего вздоха, а потом и весь Белый лес скорби. «Ах, огнедышащие хрустальные ящерогуси! Великолепные создания. Настолько же прекрасны, насколько и смертоносны, совсем как сам Лю-шиди, — невольно промелькнуло в голове у Шэнь Цинцю. — Непонятно только, зачем ему понадобился один из них». Но потом до него дошло, что именно из перечисленного росло в том лесу. — Тогда это чёрный шиповник истинной сути. Он превращал человека в животное, которое было достаточно близко ему по духу. Получается, вдыхание дыма сработало не хуже поедания, вот только… противоядием служил поцелуй истинной любви. Бесподобный Огурец сломал немало копий по этому поводу на форуме ПГБД, когда фандом разделился на два непримиримых лагеря. В одном считали, что сойдёт любой тип любви: дружеская, платоническая, братская, отеческая; в другом топили исключительно за романтику. Он был, конечно, в первом и теперь имел неопровержимое доказательство собственной правоты. Из размышлений его вырвал странный звук, но, взглянув на ставшего ещё более красным Лю Цингэ, Шэнь Цинцю тут же забыл обо всём другом и забеспокоился с удвоенной силой. — Шиди? — взмолился он в надежде, что тот скажет ему, где у него болит и почему, но вместо ответа получил жалобный стон и впал в настоящую панику. Потому что Бог Войны мог перенести любую боль без единого звука и никогда, ни при каких обстоятельствах не показал бы никому своих страданий, даже если бы умирал. Особенно если бы он умирал. Так что же тогда с Лю Цингэ было не так? С большим трудом взяв себя в руки, Шэнь Цинцю сумел не перейти от паники к истерике, но только благодаря мысли, что невменяемым он своему шиди помочь не сможет точно. Это всё ещё заставило его зажмуриться от ужаса. «Медленный вдох. Задержка на четыре секунды. Выдох за восемь». Повторив своё нехитрое дыхательное упражнение три раза, Шэнь Цинцю успокоился достаточно, чтобы вернуть себе способность думать, открыл глаза и внимательно оглядел Лю Цингэ с головы до ног. И сделал несколько поразительных открытий. Во-первых, Шэнь Цинцю до сих пор каким-то образом не обращал внимания, но Лю Цингэ был обнажён. Совершенно без одежды. Прям ни клочочка. Да и откуда бы ей взяться после обратного превращения в порно-гаремнике? Для того, что обычно за ним следовало у Самолёта, она только помешала бы. Но они жили не в романе, поэтому Шэнь Цинцю не пялился на Лю Цингэ, когда его взгляд немного заплутал, — он осматривал своего шиди с медицинскими целями. Даже если тот больше походил на произведение искусства, чем на живого человека, а румянец делал его до того прелестным, что при виде него захватывало дух и от умиления начинало болеть сердце. Даже если Шэнь Цинцю мечтал увидеть Лю Цингэ таким ещё с пещеры суккубов, а может, и раньше. Он жадно впитывал каждую деталь, но это было только из желания убедиться, что превращение не оставило никаких побочных эффектов, всё нужное на месте и не появилось ничего лишнего. Шэнь Цинцю просто вёл себя как заботливый шисюн, понятно? Когда его взгляд неизбежно опустился ниже талии, настало время для очередного сеанса паники. Не потому что причиндалы Лю Цингэ остались конских размеров, нет, слава богу, всё в пределах человеческой нормы, но, и это во-вторых, они не висели — они торчали! В смысле он. Он торчал. И притом дерзко так торчал, уверенно и непреклонно — можно даже сказать нагло — игнорируя гравитацию, хотя должен-то, должен был висеть, ну максимум вяло топорщиться! А вёл он себя так, потому что, и это уже в-третьих, руки Шэнь Цинцю не просто до сих пор бродили по голой коже Лю Цингэ — они чёрт знает сколько времени нервно теребили и сжимали отнюдь не веер, ставший до странности упругим и бархатистым, как ему подсознательно казалось раньше. Первой реакцией Шэнь Цинцю, как и у любого нормального человека в такой ситуации, была попытка убежать оттуда к чёртовой матери. Однако стоило ему только выпустить из своих загребущих лап самую деликатную часть Лю-шиди и попытаться встать, как тот резко метнулся в его сторону, очевидно, чтобы убить на месте — за наглость. И поделом.

***

Облегчение Лю Цингэ из-за возвращения в человеческое тело не могло даже близко сравниться с удивлённой радостью от того, что Шэнь Цинцю не только не перестал его гладить, но и пошёл куда дальше — и ниже, — чем с единорогом. Похоже, сам он оказался ничуть не меньшим бесстыдником, раз вместо положенного возмущения (они ведь ещё даже не начали официального ухаживания!) только одобрительно стонал, когда нахальные пальцы задевали особенно чувствительные места, и старался молчать всё остальное время, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость, которая испортила бы момент и отпугнула Шэнь Цинцю. А потом тот вдруг резко остановился и отпрянул, а его лицо исказила внезапная паника, и Лю Цингэ отчаянно, бездумно потянулся к нему, крепко хватаясь за верхнее ханьфу. Отчего-то у него появилась твёрдая уверенность: если сейчас отпустить, случится что-то непоправимое. — Шэнь Цинцю?..

***

Он ждал удара, а получил мольбу, и внезапно ему стало всё кристально ясно: Лю Цингэ был отравлен не только чёрным шиповником истинной сути. Да в том проклятом лесу росло не меньше дюжины афродизиаков один другого смертоноснее, и только полный идиот мог об этом забыть! А Шэнь Цинцю ещё и щупал его везде, чем лишь усугубил ситуацию. Но не только — вдобавок к тому ворковал и шептал на ухо всякие глупости. Называл по имени и хорошим мальчиком. О боже, он делал комплименты интимным частям Лю Цингэ! Теперь от осознания возмутительности сотворённого непотребства и его собственное лицо стало таким горячим, что никакой веер не помог бы. Веер. Господи. Шэнь Цинцю едва не задымился и с горечью понял, что с сегодняшнего дня они для него потеряны, так как навсегда будут связаны с мыслями о том, как ощущался в его руках столп Лю-шиди. Прощайте, милые веера. Однако даже не сотвори Шэнь Цинцю всего этого непотребства, и имей они под рукой ещё один ледяной пруд, проблемы бы это не решило: любая трава из Белого леса скорби для снятия эффекта требовала непременного участия другого человека, и одни только боги знали, как давно его бедный шиди страдал от отравления. Они не могли рисковать, откладывая лечение до возвращения в орден, и разве не должен был Шэнь Цинцю помочь? Как ответственный шисюн, исключительно по-братски. Решив это для себя, он посмотрел на Лю Цингэ совсем другим взглядом. Теперь, когда Шэнь Цинцю знал, от чего тот страдал, стали понятны и разгорячённая, покрасневшая кожа, и частое дыхание, и расширенные до предела зрачки, и хриплый, шаткий голос, и стоны, и умоляющий взгляд — всё. Любой человек в такой ситуации (голый и очень возбуждённый в чистом поле, к тому же внезапно облапанный собственным братом по ордену, с которым прежде враждовал) чувствовал бы себя ужасно неуютно, поэтому Шэнь Цинцю попытался хоть немного его успокоить: — Всё хорошо, шиди, — пробормотал он так мягко, как только мог. — Позволь шисюну о тебе позаботиться, ладно? Даже если Лю Цингэ его обязательно убьёт, когда хоть немного придёт в себя. Без шансов. Без вариантов. Но он хотя бы сделает это безболезненно, в отличие от… Нет, о таком лучше не думать, точно не сейчас. Зато его смерть хотя бы будет не напрасна. Укрепив этой мыслью свою решимость, Шэнь Цинцю протянул почти не дрожавшую руку и самыми кончиками пальцев провёл по всей длине столпа Лю-шиди. Тот захрипел, издав звук, больше похожий на умирающую павлиногиену, чем на человека. Мельком бросив взгляд на его лицо (теперь тёмно-бордовое), Шэнь Цинцю не мог не завязнуть в совершенно круглых, даже ещё более жаждущих, чем раньше, глазах. — Просто расслабься и получай удовольствие, — пробормотал он, словно загипнотизированный, и обхватил столп Лю Цингэ всей ладонью: плотно, но не слишком сильно; а затем медленно потянул сначала вниз, а потом вверх. Лю Цингэ послушался и вновь застонал, но на сей раз звук получился неожиданно красивым и прямо-таки завораживающим. От него потеплело в груди, задрожало где-то под сердцем, а мозги и вовсе закоротило напрочь, так что Шэнь Цинцю не стал думать дважды, прежде чем велеть: — Да, вот так, не сдерживайся, — и попытаться вызвать этот чудесный звук снова. И снова. И снова… И снова! Где-то по ходу дела время, логика и приличия как-то незаметно перестали иметь для Шэнь Цинцю всякое значение, а любая связь с реальностью потерялась, оставив лишь исследовательский азарт и немного недоумения по поводу того, как Лю Цингэ умудрялся выглядеть настолько невероятно, бесконечно, невозможно очаровательно. Несмотря на это, Шэнь Цинцю не был к нему снисходителен и нашёл не один десяток способов вырвать из него свой новый любимый звук, даже если не забывал хвалить и подбадривать после каждого следующего открытия. Он научился ценить полутона и оттенки, а затем собрал из них мелодию. Но в самый неожиданный момент та вдруг оборвалась резким крещендо, грубо выдернув его из состояния, похожего на транс, и оставив с липкими руками смущённо пялиться на грудь Лю Цингэ, покрытую густой россыпью сияющих тягучих капель, осевших на раскрасневшуюся кожу жемчужной росой. Любой другой человек, будучи покрытым спермой, смотрелся бы неряшливо и немного смешно, но, конечно, не Лю Цингэ, который, похоже, выглядел как совершенство при любых обстоятельствах, в каком угодно виде и независимо от ситуации. Шэнь Цинцю должен был отвести взгляд, извиниться, стащить с себя верхнее ханьфу, чтобы прикрыть его, и бежать оттуда так быстро, как только ноги могли его нести. Должен был. Вместо этого он продолжал пялиться, не в силах отвести глаз от поистине гипнотического зрелища: Лю Цингэ выглядел совершенно неземным, едва ли настоящим человеком из плоти и крови, больше походя на какое-то фантастическое видение. Шэнь Цинцю стоило бы думать, как ему теперь спасать свою жизнь, как оправдаться за неуважительное отношение и все те пошлости, что он наговорил в пылу момента, но вместо этого все его мысли крутились исключительно вокруг того, какое было выражение лица у Лю Цингэ, потерявшего от удовольствия всякое соображение, насколько потрясающие звуки он издавал, как бы хотелось… — Шэнь Цинцю, — голос Лю Цингэ всё ещё был хриплым, но уже гораздо увереннее и совсем не злым, однако он всё равно ошпарил Шэнь Цинцю не хуже ведра кислоты в лицо и жестоко вернул к реальности. Казалось, теперь уже его собственная кожа могла расплавиться от мгновенно затопившего её жара. Он закрыл глаза и приготовился к смерти: если не от руки Лю Цингэ, то от смущения. Где были мозги Шэнь Цинцю?! О чём он только думал? Он вообще думал? Конечно нет! — Шэнь Цинцю… Ой, да. Нехорошо игнорировать шиди, которому ты только что… которого ты спас. Да. Собравшись с духом, он попытался встретиться с Лю Цингэ глазами, но не смог: тот заворожённо пялился ему прямо… ой. Помощь с отравлением оставила Шэнь Цинцю в весьма компрометирующем положении. Его крови и раньше случалось приливать, куда не надо — и безо всякой на то разумной причины, — но так сильно, как сейчас, чтобы было явно заметно даже сквозь все слои… Это от страха перед неминуемой кончиной, не иначе. Почему, ну почему каждый раз, когда он думал, что достиг предела унижения, тут же случалось что-то ещё более позорное? — Лю-шиди, мы можем просто забыть об этом? — взмолился Шэнь Цинцю в глупой надежде на милосердие. — Никогда, — Лю Цингэ посмотрел на него именно с тем гранитно-решительным выражением лица, с которым всегда шёл на самый сложный бой, и Шэнь Цинцю снова зажмурился, так как его собирались убить прямо сейчас. На этот раз точно. Но вместо боли он ощутил лёгкое дуновение на своих губах, а затем их накрыло что-то мягкое и горячее, отчего его сердце перешло в дикий галоп. Ошеломлённый, Шэнь Цинцю выдохнул и непроизвольно открыл рот в попытке то ли что-то спросить, то ли оправдаться, но ему не дали возможности: в ту же секунду между его губами проникло нечто упругое, влажное и ещё более горячее. Оно скользнуло вдоль языка Шэнь Цинцю, вызвав в его теле разрушительную, обжигающую волну почти болезненного удовольствия, столь неожиданного и всепоглощающего, что он застонал, громко и жалобно. Но не только от новизны и силы ощущений, а ещё и от внезапно прошившего сердце, точно высоковольтный разряд, осознания, что именно с ним происходило: Лю Цингэ его целовал. Это оказалось чересчур, и Шэнь Цинцю, пискнув самым недостойным образом, дёрнулся в судороге умопомрачительного экстаза. О нет… ему же уже не четырнадцать, чтобы спускать в штаны. К тому же вообще, считай, без повода! Он на секунду застыл, безуспешно пытаясь осознать произошедшее, но в дымке окутавшего мозг удовольствия и с таким отвлекающим фактором, как всё ещё целовавший его Лю Цингэ, думать было слишком сложно, поэтому Шэнь Цинцю сдался и просто расслабился, позволив себе утонуть в непривычных — но таких восхитительных — ощущениях и насладиться происходящим. Ему никогда в жизни не было настолько хорошо, и именно этот момент Лю Цингэ выбрал, чтобы от него отстраниться. Как назло. Неохотно открыв глаза, Шэнь Цинцю встретил фирменный пристальный взгляд Бога Войны, который тот использовал, когда говорил что-то действительно эпичное. С ним он смотрелся круче любого героя боевиков девяностых, даже сейчас, голый и перемазанный спермой. Впервые в своей новой жизни Шэнь Цинцю не гадал, не анализировал, не просчитывал варианты, а просто ждал — и не зря, потому что из уст Лю Цингэ вылетело что-то совершенно невероятное и неожиданное: — Я тоже хочу, чтобы ты оставил меня себе. От удивления Шэнь Цинцю понятия не имел, что сказать в ответ. Даже что на этот счёт думать. Всё перепуталось, и он уже ничего не понимал — мог лишь чувствовать: не дождавшись ответа, Лю Цингэ прижал его к своей груди, и там было так тепло, уютно и безопасно, что хотелось провести в этих объятьях всю вечность, а потом ещё капельку. Даже если они были немного липкими. И какая тогда разница, что Шэнь Цинцю ни черта не понимал? Незнание кем-то законов физики не отменяло гравитацию, и разве здесь было не то же самое? Со временем они как-нибудь разберутся — вместе, — а пока что ему не оставалось ничего другого, кроме как согласиться: — Тогда я именно так и поступлю.