Мы с тобой начнем сначала

В детстве Сунь Ань никогда не понимал, почему герои не радуются полученному в ходе своего пути. Это были воины, которые приходили к разрушенным домам, девушки, потерявшие свою любовь, или только нашедшие, но понявшие, что их она не радует. Это всегда были люди, которые так долго шли, но не находили. И он расстраивался, говорил, что пожелай он найти Святой Грааль, он бы обязательно обрадовался, найдя, и не важно, через что бы ему пришлось пройти. Сейчас многое становилось яснее. Он не знал, какую силу пришлось подчинить Ван Сун, чтобы вернуть Чжоу Ханя, но он и спрашивать не хотел. В тот день, когда он торчал в снятой маленькой комнате и выбирал между тремя вариантами: повеситься, утопиться или отложить выбор до похорон Чжоу Ханя, она прибежала к нему, растрепанная, встревоженная и потребовала срочно ехать обратно в Китай. Потребовала — не просто сказала, а вложила в голос такую силу, что та подняла Сунь Аня за шкирку, вцепилась в душу, и даже варианта с «не послушаться» не рассматривалось. Поэтому он поехал — без вещей, в обнимку с прахом Чжоу Ханя, обратно по той же дороге: поезд, паром, корабль, поезд. Начинало казаться, что вся его жизнь — сплошная дорога, и в ней он провел часов больше, чем на земле. Что, разумеется, правдой не было, но начинало на нее походить. Как он нашел Чжоу Ханя — сказать было сложно. Все те дни стояли в голове туманом, горьким, плотным, мешающим мысли, и он даже затруднился бы сказать, сколько прошло дней. Просто Сунь Ань знал, куда нужно идти — словно в его сердце всегда существовала ниточка, тонкая, едва не порвавшаяся, которая всегда вела туда, где был Чжоу Хань. Может быть, эта была его душа, навсегда оставшаяся с Чжоу Ханем. когда тот умер. Тот стоит на берегу реки — дорога привела Сунь Аня в маленький город далеко от границы Китая, сюда не дошли ни восстания, ни европейские загребущие руки, только несколько домов, теснящихся друг к другу, да река, огибающая их полумесяцем. Сунь Ань бежит — быстро, так, что спотыкается, чуть не летит носом вниз, но удерживается, подбегает ближе и обнимает Чжоу Ханя, крепко, гладит по спине, утыкается носом в плечо, пытаясь услышать знакомый запах, но слышит лишь сырость земли, и плачет. Громко, горько, так, что на его рыдания из соседнего дома перепуганно выбегает женщина. Чжоу Хань мягко касается его спины и что-то успокаивающе шепчет. У Чжоу Ханя на шее — красный след от веревки, который он прячет под высоким воротом одежд, руки — ледяные и не способные отогреться, глаза — пугающе спокойные, как озерная гладь, не способная уже никогда пойти рябью, заключенная льдом в кольцо земли. Он становится чуть тише обычного, не всегда слышит людей вокруг, хотя всегда слышит Сунь Аня, еще реже улыбается, а по ночам куда-то уходит, но на утро не помнит, куда. — Прости, что просил вернуться, — шепчет в такие дни Сунь Ань, прижимая Чжоу Ханя к себе, чувствуя под руками его выступающие ребра, цепочку выступающих позвонков на спине, целуя куда-то в висок, где кожу щекочут растрепавшиеся волосы. — Я вернулся, потому что смог, — отвечает Чжоу Хань. — Не только потому, что этого хотел ты. — Снова ты делаешь что-то ради меня, — с самоуничижением желающего копаться в только раскрывшейся ране, повторяет Сунь Ань, а Чжоу Хань целует его в уголок губ — нежно, успокаивающе, словно прося помолчать и перестать винить себя во всех грехах мира. Целовал Чжоу Хань его теперь чаще, будто хотел извиниться за то, что оставил его так надолго — медленно, осторожно, касаясь ладонями щек Сунь Аня, гладя его по носу. Вот ведь как — сошлись два желающих переложить всю вину на себя. Сунь Ань иногда позволял ему это делать, отвечал, чувствуя, как по щекам скользят то ли его собственные, то ли Чжоу Ханя слезы, а иногда вырывался и отстранялся, пряча за спиной дрожащие руки. Вернувшийся Чжоу Хань не был его Чжоу Ханем. Это Сунь Ань чувствовал отчетливо — будто его душа, та, которую он безропотно отдал Чжоу Ханю много лет назад, вернулась не до конца, не та, подмененная. Что-то жило в пришедшем человеке, чего Сунь Ань не знал. Чжоу Хань помнил все, что произошло с ними в прошлом, смеялся, когда Сунь Ань рассказывал что-то хорошее, привычно утыкался носом ему в лопатки, когда они спали вместе с скрипящих досках в полузаброшенном доме в этом же городке. Дом Чжоу Хань начал приводить в порядок с привычным ему стремление к порядку, только Сунь Ань каждой клеточкой своего дурацкого, глупого, скучающего по прежнему Чжоу Ханю тела, чувствовал, что он не тот. И это голодной, злой тревогой выедало Сунь Аню сердце, так, что болело оно почти не переставая. Примерно через неделю Сунь Ань узнает, что по ночам Чжоу Хань ходит к реке — и подолгу там стоит, смотря пустыми глазами на то, как та переливается серебром, подобно рыцарским тяжелым доспехам. В первый раз его это ужасно пугает — он подбегает, начинает трясти за плечи, зовет, а потом еле успевает поймать падающего на землю Чжоу Ханя. Приходит в себя тот только утром и ожидаемо не помнит, как ушел — а Сунь Ань чувствует, как утренняя роса пропитывает всю его одежду, как ветер холодит затылок, а где-то между ребрами расползается острая, яркая боль. Больше Сунь Ань его разбудить не пытается, просто ходит за Чжоу Ханем, обнимает за плечи, накидывает на них кофту, прижимает к себе, гладит по уязвимо выступающим костяшкам на руках, а утром сам, первый, целует в лоб и переносицу, прося поскорее вернуться. И половину дня ходит сонный, тыкается во все углы и собирает шишки, от чего Чжоу Хань над ним посмеивается, но обещает, что постарается никуда не уходить хотя бы ночь. Сунь Ань кивает, но знает — Чжоу Хань не сможет проконтролировать, позовет ли его сегодня к себе река. И сам этого жутко боится, только страх этот не подобен страху Сунь Аня перед чем-то чужим, незванным, а подобен знанию ягненка, что через месяц его заколют и пустят на обед. Чжоу Хань точно чувствует что именно его зовет, и понимает, что просто так не сбежит. Иногда Сунь Ань застает его стоящим у входа в дом и смотрящем на дорогу, ведущую к реке. Тогда он подходит ближе, обнимает со спины, прижимается так сильно, будто хочет, чтобы их кости встали стык в стык, срослись друг с другом, как в той истории о цыганке и звонаре, а Чжоу Хань кладет его руки поверх своих. — Хочешь, уедем отсюда? — раз за разом предлагает Сунь Ань. — Я не уверен, что смогу, — качает головой Чжоу Хань, а потом нежно улыбается. — Но нет, это не повод поднимать местных жителей на революцию, потому что тебе просто скучно. — А жаль. — А не должно, — сурово замечает Чжоу Хань, и Сунь Ань слышит в его голосе привычные ворчливые нотки. На революцию он в итоге никого не поднимает, но знакомится со всеми местными жителями и по вечерам рассказывает Чжоу Ханю, разлюбившему выходить на улицу, сотни сплетен. — А еще нас обещали позвать на свадьбу! — радостно сообщает Сунь Ань в конце. — И подарили целый сверток пряников. — Ну так и переезжай жить к тем, кто тебе пряники дарит, — обиженно отвечает Чжоу Хань, от чего Сунь Ань со смехом лезет его обнимать. Ему нравится провоцировать его на яркие эмоции — в такие моменты Чжоу Хань становится больше всего похожим на себя прошлого. Таким же чутким, внимательным, ярким. Чжоу Хань хотя показательно его отпихивает, но в итоге сам притягивает ближе, позволяет Сунь Ань перебраться к нему на колени и успокоенно затихнуть. — А еще можно попробовать выяснить, что случилось с одной девушкой, которая погибла около года назад, но тела так и не нашли, — тихо говорит он Чжоу Ханю в изгиб шеи, надеясь и одновременно боясь, что он услышит. — Она утонула, — отзывается Чжоу Хань. — Я чувствую ее на дне реки. Эта мысль отзывается неприятными мурашками на спине. — А что еще ты чувствуешь? — осторожно уточняет Сунь Ань. — Что прямо сейчас ты зашипишь, как кошка, и сбежишь, — шутит Чжоу Хань. Сунь Ань приподнимает голову и всматривается в его лицо. За прошедшее время волосы Чжоу Ханя отрасли и теперь лезли ему в нос и глаза. Чжоу Хань пытался их закалывать, но не особо успешно, так как никогда этим не занимался, Сунь Ань сначала предлагал отстричь, а потом со вздохом согласился помогать убирать их в хвостики и пучки на затылке — в этом было что-то же в свое роде приятное и хорошее: расчесывать Чжоу Ханю волосы, утыкаться носом в макушку, целовать в изгиб шеи, так, чтобы тот начинал смеяться от щекотки. А сейчас волосы растрепались и закрывают глаза Чжоу Ханя. Сунь Ань приподнимает руку, отводит от его лба пряди, не удерживается и целует в висок. — Не сбегу, — обещает он. — Чувства... — начинает Чжоу Хань. — Твои ярче всего, но и других тоже. Природу... Это сложно очень описать, правда, но будто я знаю, когда пойдет дождь, знаю, когда кто-то приминает траву ногой, знаю, как ветер шелестит кронами деревьев, которые растут далеко вниз по реке. — Хорошо, — медленно кивает Сунь Ань. — Тебя это не пугает? Честно говоря, Сунь Аня вообще не пугает уже ничего. Он копается в своей голове, перетряхивает мысли, но находит только глупое, взволнованное счастье от того, что Чжоу Хань правда рядом. Живой, немного не человек, чувствующий что-то странное — да хоть с двумя головами, это уже не так важно. И никакого страха, что что-то пойдет не так. Кажется, не так важно даже то, что теперь это не его прежний Чжоу Хань — потому что они оба это осознают, а значит, рано или поздно что-нибудь придумать. Да и кому в голову придет вычислять, сколько в этом Чжоу Хане осталось от старого? Что за глупости такое? Он сейчас рядом — и это достаточно. Всегда будет достаточно. — Нет, — так и говорит Сунь Ань. Поэтому Чжоу Хань рассказывает ему больше о той девушке — утопилась сама, не хотела выходить замуж, ее тревога и обида до сих пор тугим кольцом оплетают это место. — Вот! Видишь! Повод отсюда уезжать, — мгновенно цепляется к словам Сунь Ань, на что получает осуждающий взгляд Чжоу Ханя. — Я вроде как тоже к этой реке привязан, — говорит он в итоге. — Прямо к этой? А почему не к какой-то другой? — подозрительно уточняет Сунь Ань, уже спланировавший в голове путешествие по России и Испании. Чжоу Хань пожимает плечами. — Не знаю, может быть, не прямо к этой, а... — он потерянно замолкает, и Сунь Ань решает больше его не мучить. — Ну хорошо, допустим. А ты не хочешь проверить, что будет, если уехать из города? — Тебе настолько не сидится на месте? — Мы здесь уже месяц живем! А из событий только то, что у женщины через дорогу курица сбежала, — Сунь Ань закатывает глаза. — Так можно умереть от тоски, а я не собираюсь быть добропорядочным призраком, я буду ходить по улицам и пугать всех подряд. Чжоу Хань смеется. — Хорошо, если во имя сохранения душевного спокойствия жителей, то можно попробовать. Сунь Ань радостно целует его в щеку, потом, подумав, в подбородок и губы. — Спасибо. Чжоу Хань хмыкает, но даже ворчать не начинает — видимо, тревожится за результаты их эксперимента. — А потом поедем куда-нибудь? — решает закрепить успех Сунь Ань. — Можно сначала в Пекин. А потом еще куда-нибудь, можно в Испанию, давно хотел туда, еще бы в Германию, но думаю, нам туда лучше не соваться. — Да, лучше не надо, — кивает Чжоу Хань, и Сунь Ань чувствует — тот знает что-то еще, пока скрытое для обычных людей. Не говорит пока, но этого и не нужно, потому что Сунь Ань и так прекрасно осознает все его чувства, всю тревогу, которая подобно волнам в шторм, сейчас захлестывает разум Чжоу Ханя. Сунь Ань и так знает, что случится что-то плохое, и ему не нужны слова, чтобы произнести это вслух. Может быть, в том, что теперь они не принадлежат миру живых, есть свои положительные стороны. Точнее, не принадлежит Чжоу Хань, а он пойдет за ним куда угодно — и за черту городка, и через реки, и в далекие города. И в загробный мир, когда придет время. А если не придет, останется тут навсегда — самым вредным призраком на свете.