Как вернуть парня за десять дней

Запах оглушает. Горло сжимается тугим плотным спазмом, сквозь который не пролазит даже воздух. Из приоткрытого рта раздаётся низкий рокот — Минхо не сразу понимает, что это его.   Ему кажется, что с той стороны двери доносятся звуки шагов, хотя расслышать это невозможно. В ушах лишь дробь пульса и пронзительная трель звонка от того, с какой силой его палец вдавливает кнопку. Проходит секунда, другая и третья, совсем невыносимая, перед тем, как щёлкает замок. Дверь открывается словно в замедленной съёмке, сантиметр за сантиметром, но неумолимо. Первый порыв — возмутиться, что в ночи и своём состоянии Хёнджин едва ли проверяет, кто за ней стоит. Осознание обрушивается, сбивая дыхание, как от настоящего удара. Хёнджину не нужно проверять, он и так знает кто. То, что хищник учуял добычу, не значит, что добыча в ответ не чует его. В прихожей полумрак, зажжён лишь верхний свет. Хёнджин отходит на шаг назад и скрещивает руки над животом, слегка пригибаясь. Что-то не так. Минхо опасливо тянет воздух, боясь ухватить слишком много и не остановиться. К терпкой, словно забродившей, сладости примешивается то, чего быть не должно и никогда не было. Боль, уязвимая мучительная нужда. Что-то ужасно не так. — Зачем ты здесь? — нарушает молчание Хёнджин, плотнее стискивая руки. Это не жест возмущения, он как будто пытается обхватить самого себя и утешить. Только сейчас Минхо понимает, что никто из них не произнёс ни слова. Они просто смотрят друг на друга, загнанно дыша, хотя оба просто стоят. — Мне сказали, что ты заболел, — говорит Минхо и поднимает выше пакет из аптеки, при виде которого Хёнджин насмешливо изгибает бровь. — И Феликс предложил… — Феликс? Что он тебе наболтал? — резко шипит Хёнджин, не дослушав. — Сука, пусть даже не ждёт, что… Он умолкает, не договорив. Его глаза со свинцовым отблеском лихорадки мечутся из стороны в сторону, не фокусируясь на чём-то одном. Взгляд же самого Минхо прикован к нему намертво. Омега в течке должен сиять. Влечь к себе неумолимо и мягко. От Хёнджина же скорее исходит резкое разящее возбуждение, словно он весь — сгусток похоти, который скоро лопнет, как перезревший плод. Вот сейчас, вот-вот... Только ничего не происходит. Из него должно бы сейчас течь целыми потоками, тягуче капая на пол, но смазка едва ли смачивает ему нижнее бельё. — Что с тобой? — тихо спрашивает Минхо, игнорируя встречный вопрос. Альфа внутри подбирается, как перед прыжком, готовый бить или бежать, выть, вылезти из собственной шкуры — что угодно, лишь бы его омеге стало легче. Его омеге. Минхо цепляется за дверной проём, пытаясь удержаться на месте. Удержать самого себя. — Застрял в предтечке, — морщась, говорит Хёнджин. Так просто, как если бы речь была о лифте, а не о состоянии, раздирающем его на части. — Даже блядские подавители выпить не могу, пока не начнётся сама течка. Но моя омега с какого-то хрена решила, что ей нужен не просто альфа, а один, сука, конкретный. Минхо сжимает кулак так, что ногти врезаются в нижнюю часть ладони. Он делает глубокий вздох. Всего один, пусть и жадный, напоследок. Вероятно, ему больше не удастся чувствовать Хёнджина таким никогда. Вероятно, он вообще не сможет его видеть — ни таким, ни каким-либо другим. С кем-то другим. Перспектива менять университет всего за год до выпуска кажется блажью или слабостью, но лучше так, чем столько месяцев подряд наблюдать за чужим счастьем. — Кто? — спрашивает он глухо, на выдохе. Хёнджин раздражённо фыркает и щурится. Подобным взглядом смотрят на дураков, чей статус постепенно становится хроническим. — Ты. Слово расходится эхом. Повторяется, множится, оглушает, вплавляясь во все органы чувств. Сердце, отчаянно грохочущее в груди, замедляет ритм, но теперь каждый удар становится сильным и отрывистым. Ты, ты, ты. Ты. «А что насчёт Чанбина?» — вопрос малодушно застревает в горле. Ему не хочется знать, почему Чанбин не смог помочь хотя бы попытаться перебить тягу к другому альфе. Хотя, может, они и пытались? Проклятый укус на шее Чанбина, который Минхо даже не видел, горит на его собственной, отпечатывается в сознании, ищущем ответ и при этом старательно его избегающем. Нет, он должен знать, прежде чем… всё. Прежде, чем что угодно. — Что насчёт Чанбина? — он спрашивает вслух. — Разве вы с ним не?… Хёнджин выглядит не то удивлённым, не то позабавленным. — Мы просто друзья. У Чанбина там своих заморочек хватает, — он прикусывает нижнюю губу, словно пытается не улыбнуться. — А ты, что, ревновал? — Ревновал, — Минхо даже не пытается возразить. По его лицу расплывается такая дурная, такая широкая улыбка, что края губ практически подпирают уши. Хёнджин снова фыркает, уже беззлобно, и морщится, прикрывая глаза. Ему снова плохо. — Я могу… как-то помочь? — Минхо произносит, не узнавая своего голоса. Хриплого, голодного, отчаянного. Хёнджин пожимает плечом. С него сползает рубашка, на несколько размеров больше, в которой он кажется невыносимо, но обманчиво хрупким. На длинные ноги, едва ли скрытые домашними шортами, Минхо старается не смотреть. Выходит паршиво. Вообще всё. — Можешь меня выебать. От брошенной дерзко, с вызовом, фразы Минхо стискивает челюсть до хруста. Он может. Он мог бы сделать это прямо сейчас — и Хёнджин, вместо того, чтобы фыркать и кривиться, кричал бы под ним следующие три дня. — Этого ты хочешь? — спрашивает Минхо. Всё тело напрягается в ожидании ответа. Внизу живота закручивается что-то плотное, жгучее, стремящееся вырваться наружу и спалить округу дотла, как бушующая стихия — древние города. — Хочу, чтобы перестало быть больно, — Хёнджин говорит устало. Он дрожит и снова обхватывает свои же плечи. Минхо тоже хочет. — Иди ложись, — говорит он. — Я сейчас приду. В квартире Хёнджина как раньше. Светлые стены с хаотичными бежевыми разводами, словно кто-то по неосторожности пролил краску, много растений, картины. Изменились только они. Минхо идёт по коридору в ванную, даже не включая свет. Он знает здесь каждый угол, каждый поворот, каждую ножку стула, об которую можно садануться мизинцем, потому что знание от боли не освобождает. Пока настраивается температура воды, Минхо сбрасывает одежду на пол, утопая ступнями в мягком ворсе ковра. Нужно умудриться принять душ так, чтобы смыть пот после долгого дня в танцевальном зале и не сбить собственный феромон, который сейчас так нужен Хёнджину. Сама мысль об этом заставляет кровь вскипеть. Может, весь пар в ванной не из-за горячей воды, хлещущей об белоснежный кафель, а от него. Чёрт, нужно просто не думать о Хёнджине, ждущем его в спальне. Только вот это нихрена не просто. Минхо быстро ополаскивается и берёт одно из полотенец, висящих на крючке. Капли щекотно сбегают вниз по груди. Мгновение он колеблется. Выйти в одном полотенце — слишком нагло. Всё ещё не ясно, насколько далеко и глубоко Хёнджин готов зайти. Собственная природа пока не затуманила ему разум настолько, чтобы он бросался под любого альфу или пусть даже под какого-то конкретного, но Хёнджин всё ещё уязвим. Минхо роется в захваченном с собой рюкзаке, чтобы найти запасные шорты и футболку, в которых не был сегодня на тренировках. Так будет правильно. Ещё правильней было бы подрочить, чтобы сбросить предательское предвкушение, клубящееся внутри, как туман в низинах. Каждый шаг до спальни ощущается обратным отсчётом. Запах Хёнджина становится гуще, хмельнее, вызывая нестерпимое желание проглотить воздух, обглодать до самых атомов и втереть в дёсны. Минхо замирает на пороге, боясь подойти ближе и не в силах повернуть назад. В комнате темно. Свет уличных фонарей и окон других домов пробивается сквозь не до конца задвинутую штору. Хёнджин лежит, подогнув под себя ноги, среди кучи подушек и одеял. Кое-где виднеются его вещи — рукав белого пушистого свитера, который он постоянно носил на первом курсе, мятые футболки и небрежно скомканные штаны. Это гнездо. Такое, каким быть не должно. В нём пахнет только Хёнджином — и больше никем. — Где ты там застрял? — бормочет Хёнджин, приоткрывая один глаз. Он зовёт сам, но его спину гнёт дугой, как у зверька, ждущего нападения, стоит Минхо подойти. Слишком уязвимо. Слишком близко. Минхо старается двигаться медленнее и аккуратно присаживается на край кровати, интуитивно очерчивая границы гнезда. Незваным гостям не рады, даже если их пустили за дверь. — Могу я?.. — спрашивает он, сам не зная, о чём. Хёнджин тоже не знает, но кивает, доверчиво прикрывая глаза. Кажется, никто из них даже не дышит. Ладонь Минхо тянется к разметавшимся по подушке волосам мягким, привычным жестом. Хёнджин льнёт ничейным котом, когда-то знавшим дом, и зажмуривается ещё сильней. Пряди ощущаются шёлковыми нитями, из которых удалось бы сплести тончайшее полотно, такое, что невозможно купить за деньги. Высветленными они были немного жёстче. Плечи Хёнджина расслабляются, и сам он выглядит менее напряжённым, хотя лопатки по-прежнему прорезывают рубашечную ткань. Минхо продолжает поглаживать его по голове, пока не решаясь ни на что большее. Это будет долгая ночь и очень долгий день, а потом… Он не представляет, что будет потом. Брови Хёнджина вдруг сходятся у переносицы. Видимо, его скручивает очередным спазмом, вынуждающим сжаться клубком. Сердце Минхо тоже сжимается. — Давно тебе так плохо? — ладонь сползает с волос вниз, к шее Хёнджина, где тонкая голубая жилка заходится в неровном темпе. — Примерно неделю, — Хёнджин еле шевелит губами. Они выглядят сухими и запёкшимися, словно его не один час мучает жажда. — Было терпимо, всё как всегда, но настолько хуёво стало только сегодня. Даже на классику не смог прийти. Профессор Чон мне башку вместе с ногами оторвёт, поменяет местами и скажет, что разницы никакой. Неделя. Минхо пытается отмотать в памяти нужное количество дней — и это столько, сколько произошло с их встречи на университетском дворе, когда он был готов когтить землю, чтобы вернуть себе свою омегу… и всё ещё готов. — Ты вызывал врача? — спрашивает Минхо, аккуратно водя пальцами ему по ключице. Хёнджин вздыхает, словно услышал очередную глупость. — Они ничего не могут сделать. Выписали кучу лекарств и обследований, но итог один — потерпите, само пройдёт. Ну или… пусть вам поможет ваш альфа. Окончание фразы ощущается пощёчиной, нанесённой безо всякого усилия, но хлёсткой и небрежной. Минхо затапливает раскаянием, потому как это отчасти его вина. Не реши он вернуть Хёнджина, тем более, таким способом — принуждая торчать в танцевальном зале, наедине, взмокшими, прижимающимися друг к другу, они не были бы сейчас здесь, в таком положении. И в то же время, если вдуматься, не реши он вернуть Хёнджина… они не были бы сейчас здесь. Наедине. — Тогда позволь мне помочь тебе, — шепчет он, хотя в этой комнате, в квартире, во всём мире, оставшемся где-то далеко, когда за его спиной захлопнулась входная дверь, больше никого. Хёнджин снова кивает, на этот раз безотрывно глядя ему в глаза. В них сомнений пополам с решимостью, и непонятно, как изменится пропорция, когда это закончится. Минхо подползает ближе, опускаясь на выставленный локоть. Отмеренная одеялом граница гнезда сбивается, принуждая верхнюю губу Хёнджина вздёрнуться, обнажая клык. Реакция скорее инстинктивная, нежели осознанная. Не пустить туда, откуда не захочется выпускать. Минхо торопливо поправляет съехавший край, чтобы тот лежал почти как раньше — лицо Хёнджина расслабляется, за исключением складки на влажно блестящем лбу. Минхо ложится рядом, тоже набок, оставляя между их телами несколько сантиметров пространства. Он не уверен, кому именно из них они нужны, и нужны ли в принципе. Феромон Хёнджина заполняет лёгкие, слегка кружа голову, улёгшуюся рядом с ним на подушку. Минхо выпускает собственный, потому что именно он сейчас нужен Хёнджину — ему нужно пропитаться альфой снаружи и внутри, чтобы его омега присмирела, покорно выставив шею, чтобы обильно и сладко потекла. Ноздри Хёнджина трепещут, улавливая знакомый запах, рот приоткрывается, снова выставляя поблёскивающие от слюны клыки — на этот раз это не жест угрозы. Хёнджин просто старательно тянет воздух, всеми способами, какими может. — Иди сюда, — Минхо придвигает его ближе одним резким движением. У Хёнджина крепкое тело танцора, но он словно ничего не весит, особенно когда весь дрожит и трепещет, носом утыкаясь Минхо прямо в запаховую железу. Туда, где феромон самый густой, самый насыщенный. Это слишком интимно и для альфы, и для омеги — и, в то же время, это не то, чего бы они раньше не делали. Прямо здесь, на этой кровати. И в ванной, утомлённо смывая друг с друга следы минувшего наслаждения, и на диване в гостиной, чуть дальше по коридору, и в самом чёртовом коридоре. Возможно, Минхо сходит с ума, вот так сразу, но влажное движение языка по его шее ощущается слишком реалистично. Хёнджин лижет её, смакуя и тихо пристанывая. Звук отдаётся в ушах резкой свистящей тишиной. Минхо почти честно думал продержаться, не пытаясь ухватить ничего для себя, пока будет помогать, но внизу живота против воли начинает нарастать жар. Возбуждение расходится неудержимой волной, от которой Хёнджина гнёт, а затем прижимает обратно, ещё ближе и плотнее. Минхо не видит его лица, лишь ощущает горячее прерывистое дыхание, расползающееся мурашками по плечу и шее. — Иди сюда, — хрипло повторяет он. Это не просьба, не приказ альфы, способный уложить омегу на лопатки. Лишь первобытная нужда, острая обоюдно, сопротивляться которой смысла нет. Рука сдвигается Хёнджину на поясницу, очерчивая её красивый изящный изгиб. Пальцы играются со складками ткани, не решаясь забраться под. Кожа там нежная, бархатная и гладкая одновременно — лишающий разума контраст, который фантомно ощущается подушечками. Минхо помнит. Такое не забывается, сколько ни пытайся. Хёнджин издаёт ещё один крохотный стон и вертится, пытаясь устроиться поудобнее. Удобнее всего ему будет, если Минхо окажется сверху и позволит скрестить ноги у себя за спиной, пока сам будет толкаться внутрь глубоко и грубо. Возбуждение снова плещется за края, тяжело оседая в воздухе. В паху тоже тяжелеет, и Минхо удерживает себя в ровном положении каким-то блядским чудом, хотя ему до одури хочется подмять Хёнджина под себя или ощутить малейшее трение. Хёнджин не может прочитать его мысли, но ему и не требуется — всё слишком очевидно, особенно, когда они лежат так близко, лицом к лицу. Он нервно сглатывает и отстраняется едва заметно, но Минхо замечает. Чёрт, Хёнджин по-прежнему не течёт, ему по-прежнему больно и нехорошо. Нужно сделать всё правильно. То ли в горле, то ли за рёбрами отдалённо нарастает рокот, как бывает при приближающейся грозе. Не такой, что распотрошит целый город, оставив хаос после себя, а той, при которой так уютно засыпать. Феромон меняется, накрывая Хёнджина плотным маревом, словно одеялом. У него другая концентрация и другая цель — дать омеге почувствовать себя защищённой и любимой. Потому что такая она и есть.

***

Ночь проходит сложно. Не так плохо, как Минхо представлял, потому что большую её часть Хёнджин лишь трясётся и жмётся к нему ближе, словно пытается отогреться у очага в морозный день. Только вот тело Минхо реагирует. Распаляется всё сильнее, на максимум выкручивая жар, будто чужая лихорадка заразна, и бесконтрольно источает феромон, от которого Хёнджин то весь подбирается, то обмякает, изредка тыкаясь губами ему под челюстью. Но не течёт. Минхо держится из последних сил, проклиная самого себя. Он тщетно пытается уснуть, то мысленно повторяя эксерсиз у станка, то, отчаявшись, считая овец, у каждой из которых неизменно его лицо. Не просыпаясь, Хёнджин закидывает на него бесконечно длинную ногу и потирается об бедро. Хочется заласкать каждый сантиметр его кожи. Хочется взять его прямо таким, разморенным, льнущим к своему альфе. Хочется схватить подушку зубами и разодрать, а потом завыть. Утром становится проще. Ненамного. Хёнджин наконец засыпает спокойным глубоким сном, не пытаясь прижиматься к нему или забраться сверху. Минхо наконец удаётся уйти в ванную, чтобы слить напряжение, отдающееся чугунной тяжестью в паху. Всё это слишком напоминает то, что происходило всего пару дней назад. Тот же ледяной поток воды, совершенно не помогающий остыть, то же желание, дерущее на части, и Хёнджин, так же находящийся в соседней комнате и при этом недостижимый. Он толкается в собственный сжатый кулак, недостаточно тесный, мокрый и горячий, чтобы возбуждение сошло и перестало зудеть под кожей. Член не спадает даже после пары дрочек подряд. Вся его сущность отказывается понимать, почему омега, только что покорно вылизывающая ему шею, всё ещё не извивается на его узле. К этому моменту сам Минхо уже тоже ни черта не понимает. Из зеркала над раковиной на него смотрит кто-то незнакомый, с чёрными голодными провалами вместо глаз и полной пастью острых клыков, с которых нитями свисает слюна. Так и тянет зарычать, чтобы прогнать чужака — но ведь это всего лишь он. День тянется долго, балансируя на грани между как раньше и неловкостью от того, что это самое как раньше давно ушло. Может, будет нечто новое, другое, к чему никто из них пока не способен подобрать подходящее слово.  Большую часть времени Хёнджин просто спит. Его ладонь потерянно мечется по второй половине кровати, пытаясь ухватить то, что должно быть рядом. Минхо садится, переплетая их пальцы, и берётся за телефон. Для начала он просит Джуёна передать преподавателям, что на репетиции точно не придёт. После отвечает Чану, что жив и в порядке, немного кривя душой, и игнорирует поток уведомлений от Джисона. Среди них мелькает что-то то про «предохраняйтесь», то про «не предохраняйтесь» и свадьбу. Блокируя телефон, Минхо фыркает на оба варианта. Только вот мыслительный процесс, запущенный вторым из них, уже не остановить. Если бы они действительно переспали и не предохранялись… Так некстати вспоминаются чёртовы резинки, которые он на самом деле не купил, и дерзкая усмешка Феликса. Хёнджин переворачивается, из-за чего рубашка спереди задирается, обнажая полоску кожи. На секунду какого-то помешательства его живот видится Минхо округлившимся. Что, если бы он повязал Хёнджина, и у них бы правда был щенок, а сам Хёнджин… скорее всего, прибил бы его. И был бы прав. Наваждение отступает, но на всякий случай Минхо одёргивает дразнящуюся ткань и для надёжности прикрывает сверху одеялом. Хёнджин возится, причмокивая во сне губами. В этот раз Минхо чувствует тянущую теплоту где-то возле сердца. Следующие несколько часов он проводит, погрузившись в какую-то дурацкую игру, которую ему на телефон по приколу установил Джисон. Персонаж раз за разом совершает ошибки, то срываясь с обрыва, то попадая под безразлично сыплющиеся сверху камни, и всё приходится начинать с начала. Происходящее настолько напоминает Минхо его собственную жизнь, что он раздражённо закрывает приложение и пытается почитать что-нибудь к завтрашним парам. Если Хёнджин отпустит его до завтра. Постепенно голод, терзающий внутренности, становится менее метафорическим. Минхо плетётся на кухню, без особых надежд открывая холодильник. В такой жизненной сфере, как питание, Хёнджин всегда полагался на доставки и где-то заныканные от самого себя пачки рамёна, которые можно было бы заварить в самый чёрный день. Одна такая отыскивается на верхней полке в шкафу, ещё парочка — в нижнем ящике, где хранятся полотенца, не поражающие своей новизной. Когда солнце начинает постепенно сползать к горизонту, Хёнджин просыпается окончательно. Сначала он уходит в ванную, из которой какое-то время доносится шум воды. Минхо напряжённо вслушивается, пытаясь распознать, просто ли ему нужно умыться, или у него начался прилив, который по первости проще сбить холодным душем. Вода стихает через несколько минут, и по коридору, приближаясь, шлёпают босые пятки. Хёнджин выглядит не так болезненно, как вчера, хотя по-прежнему уязвимым и ещё, самую малость, смущённым. Минхо боится представить, как со стороны выглядит он сам. Наверняка, как животное, проходящее запоздалый курс уколов от бешенства. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он, разливая по кружкам чай, чтобы хоть чем-то занять руки, раз уж Хёнджин перестал за них хвататься и тянуть себе между ног. Они садятся напротив друг друга, разделённые ненадёжным метром поверхности стола. На нём Хёнджина тоже можно было бы нагнуть и повязать, но Минхо оставляет эту мысль при себе. Хёнджин отказывается от еды, давно остывшей на плите, и лишь пьёт воду из стакана большими глотками. Кадык перекатывается на красиво выставленной шее, и даже на это Минхо пялится, как умирающий от жажды. — Не знаю. Вроде, не так хуёво, но течка пока так и не началась, — Хёнджин пожимает плечом и ехидно усмехается, делая при этом невинные глаза, хотя такое сочетание в принципе невозможно. Не для него. — Может, ты как альфа… уже не очень? Это шутка, высказанная не всерьёз, не подразумевающая ничего такого. Это — последняя капля, из-за который Минхо срывается с цепи, добровольно обмотанной им самим вокруг собственной шеи. К чёрту. Он едва ли слышит, как Хёнджин ахает, когда его забрасывают на плечо и тащат по коридору в спальню. Воздух там по-прежнему плотный и густой, пропитанный их смешанным феромоном, хотя за это время каким-то блядским чудом они сами ни разу не смешивались. Хёнджин обрушивается спиной на кровать и отползает по ней выше, не отрывая от него взгляд. В его глазах удивление и такой концентрированный восторг, что Минхо с трудом сдерживается от того, чтобы не забраться на него сверху, прижав к матрасу всем весом. Или нет. Ему только кажется, что сдерживается. Потому что Хёнджин уже под ним — изгибается в пояснице, чтобы прижаться плотнее, чем вообще возможно, и привычно разводит ноги. Быть между ними так хорошо, так правильно — больше нигде ему не почувствовать себя настолько на своём месте. Разве что в танцевальном зале. Минхо тычется носом ему в шею. Теперь его очередь жадно впитывать чужой запах, пока тот не станет своим, не станет общим. Он прикусывает тонкую кожу под железой, чтобы феромон раскрылся ещё сильнее. В нём нотки нетерпения, лёгкий испуг, как бывает на аттракционах, когда карусель раскручивается слишком быстро, и что-то пряное, неотвратимо оседающее на языке. Вожделение. Такое яркое, такое ощутимое, что Минхо почти лишается прочих органов чувств. Разве они имеют значение? Омега хочет его — Хёнджин хочет. Даже если ещё не показал, как. Жар внутри закручивается почти болезненно и волнами расходится по всему телу. Так обрушивается прибой, если не успеть вовремя отойти за безопасную черту. Минхо через неё перепрыгивает. В груди вновь нарастает рокот. Только в звуке больше нет ничего уютного — это предупреждение большого хищного зверя перед тем, как сомкнуть челюсти. Вибрация отдаётся Хёнджину в грудную клетку, поджимающийся живот и ниже. Либо его разбивает собственная дрожь. Пальцы рыщут по рубашке Хёнджина, задранную чуть ли не до сосков и сползшую с плеча. Она больше обнажает, нежели прикрывает, но всё равно блядски мешается. Минхо пытается расстегнуть её наощупь, хотя проще было бы рвануть ткань так, чтобы проклятые пуговицы разлетелись в стороны, как конфетти. Может, те поддаются сами, может, ему помогают чужие, более ловкие пальцы — Минхо не в полной мере осознаёт. На глазах пульсирующая тёмная пелена, сквозь которую ничего не различить. Ни обстановку спальни, ни узор постельного белья, ни сбившиеся очертания гнезда, которые теперь мало кого волнуют. Виден только Хёнджин. Такой же, как раньше, каким должен быть. Раскрывшимся, готовым, под ним. Свод между изгибом его шеи и плечом вызывает голод, который не угомонить никакой едой. Минхо снова утробно рычит. Две руки упираются ему в плечи, то ли в попытке отодвинуть, то ли притянуть. Но куда ещё ближе? Только внутрь, между щедро расставленных колен, которыми Хёнджин сдавливает ему бока. Большим пальцем Минхо перебирает тонкие выступы рёбер, словно струны, и подцепляет резинку нижнего белья. На нём самом слишком много одежды, но оторваться сейчас, чтобы раздеться, он попросту не в силах. — М-минхо… подожди, — возле уха раздаётся прерывистый шёпот, которое кипящее похотью сознание не сразу складывает в слова. Минхо замирает, непонимающе хлопая ресницами. Что не так? Он… чем-то навредил? Это мгновенно отрезвляет. Упираясь локтями в матрас, он приподнимается, чтобы дать Хёнджину больше пространства и кислорода, хотя тот давно дышит не им. — Нет-нет, всё в порядке, просто… — Хёнджин скользит ладонями ему вдоль спины, не давая отодвинуться больше ни на сантиметр, и издаёт сдавленный смешок. — … просто твоя слюна капает мне на лицо. Минхо тяжело сглатывает и тыльной стороной ладони утирает мокрый подбородок. Во рту и правда полно слюны, настолько много, что она чуть ли не пенится на дёснах. Часть попадает Хёнджину на щёку и губы, тёмно-розовые, пухлые, лукаво изогнутые. — Чёрт, извини… — Минхо прилипает к ним взглядом, который не смог бы сейчас отвести даже под принуждением. — Меня что-то перемкнуло, и я… Окончание фразы застревает в горле, потому что Хёнджин не то что не помогает ему вновь обрести контроль. Чёрт, Хёнджин сам спускает его с поводка и даёт команду взять, когда медленно облизывает себе нижнюю губу, блестящую не от своей слюны. Язык дразняще медленно проходится по контуру и прячется во рту. Минхо даже не помнит, что именно он говорил и что хотел сказать. Почти вся кровь отливает от головы в пах, ещё больше топорщась возбуждением. — Всё в порядке, — повторяет Хёнджин, продолжая поглаживать его по спине. Только теперь пальцы пробираются под край футболки, напрямую касаясь кожи. — Просто давно не видел тебя таким. У тебя… скоро гон? До гона ещё далеко, так что дело не в нём. Только сейчас Минхо наконец понимает, что творилось с его организмом все последние дни, и почему подавители почти не действовали. Омега Хёнджина искала своего альфу, и альфа отвечал. Подобную связь не разорвать так просто ни расстоянием, ни расставанием. — Это не гон, — говорит Минхо, осторожно заправляя выбившуюся прядь Хёнджину за ухо. — Я просто хочу тебя… «…вернуть».   Он не успевает осознать, кто из них тянется вперёд первым, а кто отвечает, в сущности, уже неважно. Важно лишь то, что их губы сталкиваются. Сперва осторожно, пытаясь узнать и вспомнить друг друга. Только Минхо никогда и не забывал. Не потому, что воровато попробовал их вкус всего несколько дней назад, а потому, что делал это раньше сотни и тысячи раз, и столько же раз сделал бы ещё, если ему позволят. И Хёнджин позволяет. Что бы между ними не менялось, то осыпаясь пеплом, то возрождаясь, его губы всё те же. Тёплые и невыносимо мягкие, умеющие лгать словами, но никогда — трепетом, который Минхо ощущает на своих. Хёнджин прерывисто вздыхает и испускает слабый стон, который, тем не менее оглушает. Разносится по телу, как взрыв, неминуемо крушащий остатки и без того сломленного самообладания. Но в то же время всё происходящее вдруг ощущается предельно чётко, без наваждения, туманом стоящего в голове. Это не альфа и омега, ведомые простейшей первобытной нуждой, противостоять которой непосильно, это они. Минхо тоже стонет, с отчаянием и жадностью. Ему уже мало простых касаний, мало просто друг другом дышать. Язык скользит Хёнджину в рот — слишком знакомый, но опасный маршрут, с которого легко сорваться куда-то вниз. Может, поэтому внутри всё так тянет и поджимает мучительно сладко. Может, он уже сорвался и летит, пока не подозревая о том, что приземление неизбежно. Хёнджин перехватывает инициативу. Поглаживает его язык своим, обводит по кругу и трётся, прикусывает то верхнюю губу, то нижнюю, оттягивая зубами пирсинг. Как ребёнок, которого на один вечер перестали ограничивать в сладостях, и тот пытается ухватить все разом. — С ума схожу от этого твоего кольца, — шепчет он, задыхаясь. — Оно так ощущается на губах… Его ладони добираются Минхо до лопаток, задирая футболку выше. Намёк нетрудно понять. Минхо отстраняется на секунду, чтобы стащить её через голову и швырнуть куда-то на пол. Глаза Хёнджина, замутнённые от похоти, неторопливо скользят сверху-вниз, по-хозяйски осматривая владения. Минхо снова припадает к его губам, больше не уступая, вычерчивает их контуры то языком, то быстрыми короткими поцелуями, которые чередует с укусами. Ещё один такой остаётся у Хёнджина под челюстью, ещё несколько — там, где на его шее клокочет пульс. И там, где у самого горла кожа невыносимо гладкая, без следов и метки. Хёнджин вдруг выкручивается всем телом, впечатывая затылок в подушку, и проезжается пяткой по простыне. — Минхо, я… кажется… началось… — он пытается выговорить, но ему не требуется. Минхо чувствует сам. Смазка выходит толчками, сперва неохотно. От её запаха, густого и сладкого, всё во рту вновь заливает слюной. Он в сотню раз ярче, чем был вчера, чем был весь этот долгий день, и моментально пропитывает рецепторы, словно Минхо погружается в неё с головой. Альфа внутри довольно рычит — Минхо, возможно, тоже. Хёнджин течёт сильнее, несдержанно и обильно. Теперь смазка льёт целым потоком, будто кто-то вырвал ограничитель. Без малейшего стеснения он разводит ноги шире, елозит на месте, пытаясь потереться и давно набухшим членом, упирающимся Минхо в живот, и ягодицами, между которыми наверняка сейчас свербит пустота. Мгновенный импульс — перевернуть его на четвереньки и отодрать, пока не начнёт стонать во весь голос, позабыв все слова, кроме ещё. Если он сделает это, то сможет за один вечер и вернуть Хёнджина, и… выиграть спор. Забитое пряностью горло внезапно сжимает горечью. Блять, чёртов спор. В глазах Хёнджина, так откровенно предлагающего себя, Минхо рассматривает то, что уже не думал там углядеть. Доверие. Слабость. Нужду. Они едва уловимо искрятся в его расширившихся зрачках — ничего из них Хёнджин бы никому другому не показал. Может, предложил бы своё тело, может, предлагал, но не себя. Минхо не может поступить с ним так. — Стой, Хёнджин, нет. Тебе нужно выпить подавители, — он хрипит, проклиная свою глупость из-за того, что вообще ввязался в этот спор, и своё дебильное благородство, из-за которого обязан его проиграть.  Хёнджин хватается за него крепче, не давая отстраниться, и начинает торопливо бормотать. — Минхо, я всё понимаю, слышишь? Понимаю, чего и кого хочу. Я тоже хочу тебя. Минхо стискивает челюсти до хруста. В горле сухость. Ткань шортов мучительно давит на налившийся кровью член. Кажется, что он мог бы кончить только от собственных, сжавшихся вокруг него пальцев, даже до конца не раздеваясь. Пусть он не может взять Хёнджина для себя, но может хотя бы дать ему то, что необходимо. С остальным же — разобраться потом, желательно, когда они оба будут одеты. Желательно, ненадолго, если всё пройдёт хорошо. — Всё равно сначала выпей подавители, — Минхо тянется к тумбочке у кровати, где лежат лекарства. Одного хватит, чтобы не дать приливу разрастись, двух — чтобы почти моментально прервать цикл.  Хёнджин фыркает, но послушно приподнимается и запивает таблетку водой из стакана, предусмотрительно приготовленного с ночи. Одну. Кадык плавно скользит по взмокшей шее, и Минхо снова ловит себя на том, что засматривается чуть ли не с открытым ртом. Хёнджин зачем-то настолько красив, что сердце ноет от того, что такая красота вообще существует, что она — досягаема. К ней можно прикоснуться, ощутив кончиками пальцев, при этом непременно навредив. Простыня под его спиной темнеет от нового потока смазки. До того, как подавители сработают, пройдёт ещё пара часов — организм, видимо, осознающий это, словно утраивает старания в попытке успеть то, чего его совсем скоро лишат. — Минхо… В голосе ни намёка на просьбу или мольбу. Он звучит как факт, как неизбежность, которую оба осознают и постепенно всё меньше сопротивляются. Минхо аккуратно стаскивает с него бельё и отшвыривает в сторону. Промокшая ткань бьётся об пол с тяжёлым влажным звуком. За окном уже снова темно, и без включенного света разглядеть Хёнджина, больше ничем не прикрытого, едва удаётся. Может, оно и к лучшему. По крайней мере, так удастся сохранить рассудок, насколько это вообще возможно, потому как кое-что Минхо всё же видит. Особенно, когда Хёнджин сгибает ноги и приподнимается, упираясь ступнями в матрас. Края тёмно-розового припухлого отверстия пульсируют, вновь выпуская смазку. Тягучие капли, похожие на сироп, липко стекают вниз. Хёнджин и так весь перемазан — внутренняя поверхность бёдер блестит чуть ли не до колен, но он течёт лишь сильнее. Минхо давит в груди очередной рык. Трудно не представлять, как старательно эта дырка принимала бы его член, растягиваясь сначала вокруг него, а после вокруг узла, не спадающего часами. Как Хёнджин бы срывался на стоны и крик, когда его сшибало бы очередной волной удовольствия, хотя ещё не схлынула предыдущая. Как отключился бы от того, что больше не мог это выносить, но всё равно продолжал бы сжимать его внутри.   — Я помогу тебе, как и обещал, хорошо? — тихо спрашивает Минхо. Дождавшись поспешного кивка, он сползает с кровати, становится у изножья на колени и за щиколотки тянет Хёнджина на себя. Раскрывает сильнее, удобнее, чтобы ничего не мешало. Язык сначала проходится по гладкой коже у колена, пробуя на вкус. От вязкой сладости выделяется больше слюны, стекающей прямо на излишки смазки. Ласка неторопливая, дразнящая. Хёнджин дышит тяжелее и елозит, пытаясь насадиться на язык тем местом, где он нужен больше всего. Где у него всё горит и сводит. — Тшшш, тише, потерпи, — Минхо шепчет, удерживая его в том же положении. Он не принуждает Хёнджина, не давит ни голосом, ни феромоном, но тот вдруг слушается и обмякает на сбившейся простыне, устав бороться то ли против чего-то, то ли за. Короткими мазками языка, как животное на водопое, Минхо поднимается по бедру выше. Густое разящее желание, которым Хёнджин буквально истекает, ощущается на пределе, когда он облизывает ему промежность. Нежная кожа трётся об шершавость языка, из-за чего Хёнджин издаёт громкий протяжный звук, а потом… — Оххх… Он срывается на крик, когда там, внизу, к нему вдруг жмётся кольцо, продетое в нижней губе. Металл гладкий и совсем не холодный, но внезапность ощущений усиливает контраст, заставляя Хёнджина резко выгнуться и кончить. Его бёдра и измазанный в сперме низ живота дрожат, пустая дырка судорожно сокращается, пытаясь вобрать в себя что угодно. Минхо отрывается всего на миг, чтобы полюбоваться, но тут же припадает обратно почти безжалостно. Теперь язык обводит сжавшееся колечко мышц, кончиком пролезая внутрь. Можно было бы протолкнуть и пальцы, чёрт, да сразу два, но теперь он особенно сильно боится не остановиться, если почувствует ими тесный жар и влажность. Придётся поработать ртом, а потом… опять им же, когда настанет время поговорить. — Минхо, ещё, вот там… Причмокивающее развязное хлюпанье заглушает стоны и даже его собственное имя. Смазки так много, что горло сглатывает несколько раз подряд. Минхо толкается глубже, пытаясь не задеть уязвимое место клыками, которые так и тянет погрузить в мягкую плоть, оставить метки там, где никто не сможет увидеть, но почувствует. Он не уверен, сколько проходит времени. Сустав челюсти начинает уставать, но каждое подрагивание раскрывшегося под ним тела, каждый несдержанный звук стоят того. Движения языка становятся ритмичнее и сильнее. Одна ладонь царапает кожу под отодвинутым в сторону коленом, вторая скользит туда, где член Хёнджина снова твердеет. Его таз покачивается навстречу, потираясь и насаживаясь без какого-либо стыда. Видимо, подавители начинают действовать, потому что у Хёнджина не выходит распасться в следующем оргазме так быстро после предыдущего. Косые мышцы живота поджимаются под чужими пальцами от того, как он близко, вот ещё чуть-чуть… Минхо выпускает феромон. От него не дуреет в голове, и не притупляется сознание — но придавленная им омега отзывается, покорно подставляя шею, чтобы понравиться своему альфе и ему принадлежать. Хёнджин снова кончает, выгибаясь в пояснице. На этот раз он лишь слабо постанывает и сдирает край простыни, зажимая кулаком, словно пытается не вывалиться из реальности. — Хёнджинни? — Минхо поднимается с пола и садится на край кровати, продолжая поглаживать его рукой по ноге. Не пытаясь возбудить вновь — напротив, легко и мягко, успокаивая, как заезженную лошадь. Смазка и слюна стекают до самой шеи, челюсть ноет, но ещё мучительнее ноет член, готовый излиться в любой момент, даже если Хёнджин просто вздохнёт в его сторону. — Я… всё хорошо, — голос Хёнджина звучит, словно он впервые пытается говорить на незнакомом наречии. — Иди… иди сюда. Потребность в чужом теле, сильном, тяжёлом, надёжном, улавливается инстинктивно. Минхо сдвигается по кровати вверх и ложится рядом, не далеко и не близко. Даже без вязки омега сейчас слишком уязвима. Ей нужен тот, с кем будет безопасно, будет тепло. Хёнджин выглядит безбожно затраханным. Растрёпанные волосы налипают ему на шею и лоб, накусанные губы кажутся почти алыми. Он тяжело дышит и приоткрывает один глаз, косясь им вниз. — Ты не кончил. — Неважно. Главное, что тебе было хорошо, — Минхо тоже пытается отдышаться и переворачивается набок, чтобы было удобнее его рассматривать. Комната с видом на такого Хёнджина — вот место, где он хотел бы жить. Плевать, даже если где-то там будет мельтешить Сынмин. Ему же хуже.   — Мне было, но это не значит, что тебе не должно быть тоже, — Хёнджин тянется к его паху и сдавливает через ткань шорт. Возбуждение отзывается пульсацией во всём теле, но особенно — внизу живота, где жар и давление становятся нестерпимыми, и в яйцах, готовых лопнуть. Если он сожмёт кулак чуть плотнее и подвигает вверх-вниз хотя бы пару раз… Вместо этого Хёнджин резко выпрямляется, как будто не растекался сейчас по кровати. Минхо даже не успевает сообразить, как его шорты оттягивают спереди, а Хёнджин склоняется и обхватывает член губами. Он пропускает старательно, сразу до середины, прижимая головку языком к нёбу. Перед глазами темнеет. Минхо давится хрипом и сразу кончает, долго, немного позорно. Хотя разве он не продержался несколько часов, чуть не искусав себе щёки изнутри в кровь? Сперма выходит толчками, никак не иссякая — часть Хёнджин честно пытается проглотить, даже когда она льётся у него по подбородку — но потом всё же отстраняется, продолжая додрачивать рукой. Простыня всё равно безнадёжно испорчена, так что парой новых пятен уже не навредить. — Ты не стал меня трахать, — задумчиво говорит Хёнджин, утираясь ею, как салфеткой в ресторане. — Это потому что... В уголке губ остаётся белёсый след, который он пропускает, о чём Минхо малодушно умалчивает. Желание покрыть его собой во всех возможных смыслах после оргазма слегка притупляется, но не исчезает. И вряд ли исчезнет совсем. — Не потому что не хотел, — поспешно перебивает он, пока Хёнджин не начал делать выводы, скорее всего, неправильные. — Просто… не таким должен быть наш ещё один первый раз. Не потому что кто-то пьян, или кого-то накрыло гормонами. Мы должны оба осознавать, к чему это может привести. И я надеюсь, что приведёт. Хёнджин прикусывает нижнюю губу и ложится обратно на подушку. У него всё ещё размазанный, словно захмелевший вид, который рушится об складку, собравшуюся на лбу. Минхо не ожидает, что он в тот же миг бросится к нему в объятия, заверяя в вечной любви. Им нужно многое сделать, чтобы действительно всё вернуть, нужно о многом поговорить. Момент, пусть и не идеальный, кажется подходящим. Рассказать про спор, про то, что на самом деле никогда не воспринимал его всерьёз. Вместо этого Минхо вдруг спрашивает то, что не ожидает от себя сам. То, что так долго боялся узнать. — Хёнджин, почему ты бросил меня год назад?