Как вернуть парня за десять дней

Тон, которым Минхо задаёт вопрос, заставляет Хёнджина сжаться, хотя сведённые спазмом мышцы и всё внутри наконец-то растекается блаженством. Ненадолго. Ему ли не знать — хорошее заканчивается сразу, как только к нему привыкаешь. У них так уже было и, наверное, будет. — Почему спрашиваешь только сейчас? — Хёнджин задаёт собственный вопрос в слабой попытке потянуть время, пока что-то хрупкое, выстроенное между ними из осколков, снова не развалится. Он когда-то читал о необычном способе реставрации — разбитую керамику скрепляют лаком, смешанным с золотым порошком, красиво сияющим там, где прежде находились трещины и на самом деле никуда не делись. Хёнджину кажется, что нечто подобное он сейчас удерживает в своих руках, сдавливая всё сильнее, до новых сколов. — Ты мог бы спросить, когда я только вернулся. Или когда я был в Италии. Или когда уезжал. Минхо мог бы. Как прежде мог одним словом, одним полным восхищения взглядом заставить Хёнджина начать верить в себя, хоть немного, сквозь пелену сомнений, терзающих его с детства. «Не хватает техники». «Не хватает изоляции». «Не хватает выдержки». «Красивый… но на этом, пожалуй, всё». Верить до степени, где такая вера мешается с заблуждением — что он действительно чего-то стоит, что может стать лучшим среди прочих лучших, заслужив своё место сам. Минхо устало прикрывает глаза. Простыня под его спиной сбивается, наверняка причиняя неудобство, но он её не поправляет.  — Я хотел спросить ещё на второй репетиции, когда ты всё же пришёл, но не стал. Наверное, боялся узнать ответ. Боялся, что и так его знаю. Это ведь… из-за Италии? А ещё Минхо мог это разрушить. Минхо это и разрушил. — Да.

***

Год назад Утро в Тоскане начиналось неторопливо. Солнце касалось верхушек деревьев и крыш, медленно выдыхая ласковый, мягкий свет, похожий на масло, растекающееся по свежему хлебу. Вытянутые кроны кипарисов лениво отмахивались от льнущего к ним ветерка, даже в такой час едва ли несущего прохладу. Здесь не было привычной сеульской спешки и суеты, в которой, даже явившись вовремя, ты всё равно опаздывал. Хёнджину нравилось просыпаться не по будильнику, а от того, как из-за неплотно задёрнутых занавесок в комнату пробирались пронырливые лучи. Выбеленный скошенный потолок делал её ещё меньше, чем она в действительности была, но вид из окна стоил всего. Ну, или почти. Классы начинались рано. Иначе, несмотря на работающие кондиционеры, невозможно было вынести духоту. К часу, когда прогревшийся воздух уплотнялся и становился почти видимым, почти осязаемым, все расходились по домам, чтобы пересидеть в тени самый зной, не располагающий к движению. Вечером же приходилось возвращаться в зал на несколько репетиций, а после можно было осесть за круглыми шаткими столиками в одном из уличных кафе. Пить и хохотать, пока всё кругом не утратит очертания или хотя бы смысл. Ему нравились здешние преподаватели, тоже строгие и требовательные, но не подавляющие. Они не пытались втиснуть студентов в рамки академического, а значит, истинно правильного, и при этом как-то умудрялись выправить в каждом то, чего ему недоставало. Впервые за годы, возложенные на равнодушный к жертвам алтарь искусства, Хёнджин настолько ощущал собственное тело. Его силу и слабости, выносливость мышц, гибкость суставов, запах и вкус. Сравнимо это было лишь с тем, что он испытывал, начав спать с Минхо. Хёнджину нравилось всё. Близость моря, еда, новые одногруппники, съехавшиеся в Италию из разных стран, и особенно — то, что Минхо, одно имя которого уже причиняло боль, здесь не было. Не устраивала Хёнджина только одна вещь. Насколько мучительно и отчаянно ему хотелось к нему вернуться. На этот раз после занятий они собрались в чьём-то доме, моментально наполнившемся голосами, перезвоном бокалов и музыкой. Кухня была просторной, соединённой со столовой, поэтому на ней уместилось много человек, большинство из которых Хёнджин не знал. Светлые занавески раздувались парусом из-за раскрытых настежь панорамных окон. Пахло розмарином и лимонами, росшими прямо в саду. На стенах висели акварельные пейзажи, вызывающие странную ностальгию по местам, где он никогда не бывал. Ему бы хотелось однажды жить в подобном доме, где было много света и пространства, много места для друзей. Для семьи. — Ты тоже из Сеула, верно? — раздался за спиной незнакомый голос. Погружённый в собственные мысли, гудящие пчелиным роем, Хёнджин вздрогнул и обернулся. Он уже привык к подобным расспросам — кто он и откуда, чем именно занимается. Обычно те были вызваны наполовину вежливостью, наполовину любопытством, поскольку здесь никто ни о ком ничего не знал. Иногда в эту пропорцию примешивался интерес другого рода, её нарушая. Влечение, сквозящее в блеске глаз и подсгустившемся феромоне, Хёнджин пресекал сразу же. Пожалуй, это было глупо. Ему следовало бы ложиться под каждого встречного, альф, бет, омег, или забираться на них сверху, чтобы хоть немного отвлечься, унять никак не проходящую боль, но он не мог. Альфа, стоящий у него за спиной, по виду относился скорее к вежливым. Наверное, подошёл поздороваться, приметив незнакомое лицо, или просто был рад увидеть кого-то из своих краёв. — Да, я Хван Хёнджин, — Хёнджин улыбнулся, хотя меньше всего сейчас ему хотелось с кем-то разговаривать. Он соглашался на бесконечные походы по барам и гостям, потому что выдумать убедительную причину для отказа было сложнее, чем просто отсиживаться где-то в углу, потягивая вино и слушая о чужих жизнях. Так хотя бы удавалось не думать о своей, внезапно и нелепо рассыпавшейся, как браслет из бисера на тонкой леске. — А меня зовут Ян Чонин, — лицо альфы тоже озарилось в улыбке. На щеках у него обрисовались ямочки, прямо под чёткими, словно высеченными из мрамора, скулами. — Я с вокального отделения. Симпатичный. При этой мысли внутри у Хёнджина ничто не откликнулось. Таких здесь было много. Красивых, интересных, весёлых, а ещё — талантливых, по-настоящему к которым он не принадлежал. Да, на какой-то миг Хёнджин убедился в обратном, вернее, позволил убедить себя, но Минхо показал, чего он стоит на самом деле — в общем-то ничего.    Говорить с Чонином выходило легко. Он вёл себя, будто старый знакомый, при этом интуитивно ощущая границы, за которые не следовало переступать, и не спрашивал ни о чём банальном. Возраст, семья, прежняя жизнь в Сеуле, наскучившее ну и как тебе здесь, нравится? — Чонина не интересовали. Хёнджин позволял подлить себе больше вина, чем обычно наливал себе сам, а потом перешёл на что-то явно более крепкое, со вкусом лимона и хмеля. Внутри разрасталось тепло, мягкое, убаюкивающее. Общая беседа за столом становилась шумнее, перерастая в беззлобный спор. Прежде, в другой жизни, Хёнджин непременно бы в него включился, отстаивая свою точку зрения, неважно, правильной ли та была или нет. Теперь же он не находил в себе на это сил. — О, включите погромче, — сказал вдруг Джейсон, студент по обмену из Англии, с которым Хёнджин иногда вставал в пару на занятиях по классике. Он был сдержанным, даже холодным, и лишь изредка демонстрировал к чему-то приязнь. — Люблю эту песню. — Да ей уже лет сто, — фыркнул один из альф, чьё имя Хёнджин слышал в начале вечера, но позабыл. Кто-то, тем не менее, прибавил звук, а перекрикивающиеся голоса стихли. Хёнджин прислушался, надеясь, что обознался, и обмер. Нет, только не это. Только не она. — Можем выйти на воздух? Мне нехорошо, — Хёнджин встал и склонился к уху Чонина, сам не осознавая, зачем позвал его с собой. Боль всегда переносилась им легче в одиночку, но сейчас, без Минхо, он и так всегда был один, сколько бы других людей ни находилось рядом. — Да, конечно, — Чонин тут же отставил стакан и тоже поднялся. — Мы сейчас. Наверное, остальные переглянулись с понимающими взглядами, мол, будьте наедине, сколько захотите, раз уж вам приспичило, но Хёнджину было всё равно. Ему хотелось, ему нужно было поскорее оттуда уйти. Вступительная часть закончилось, и из колонок раздался голос, звучащий с лёгким укором. «Ты сделал самую ужасную ошибку, о которой пожалеешь, милый». Слова, как нарочно, звучали тем, что и так сутками напролёт крутилось у него в голове, но дело было не в них. Хёнджин ускорился, хотя внезапно ослабевшие ноги поддавались с трудом. Пока на них не встал, он и не заметил, что опьянел. Стены в коридоре плавно покачивались, словно они вдруг очутились в трюме корабля или яхты. Он выскочил на улицу и отошёл подальше, к деревьям, чтобы через распахнутые окна не доносилось ни звука. — Ты в порядке? — спросил Чонин, устремляясь за ним. В его запахи мелькнули нотки беспокойства. — Принести воды? Или вызвать тебе такси? Хотя, чёрт, в такое время вряд ли получится найти машину… Сейчас попробую. Он начал печатать что-то в телефоне. Ветер ласково погладил Хёнджина по щекам, взъерошив волосы. Нестерпимо пахло розмарином и прохладой, которая бывала здесь только по ночам. Ему стало легче на каком-то из первых, поверхностных слоёв, готовых растрескаться и облезть, но бремя за рёбрами никуда не делась. — Всё нормально, — сказал он почти правду. Ему действительно стало плохо, но не из-за алкоголя или духоты. — На самом деле мне… просто не хотелось слушать эту песню. Извини, что вот так потащил тебя за собой. В глазах Чонина мелькнуло осознание. — Плохие ассоциации? — спросил он. Хёнджину стало почти стыдно за эту выходку — перед почти незнакомым парнем, с которым впервые за последнее время почувствовал покой. Перед оставшимися в доме, кто наверняка тоже носил в себе боль, но скрывал её куда более умеючи.  — Наоборот, скорее, хорошие. Очень хорошие. На лице Чонина отразилось удивление. Видимо, этого он не ожидал.   — Оу, — на какое-то мгновение он замялся, но всё же уточнил, впервые за вечер покачнув установившийся баланс. — Они связаны с кем-то близким? С твоим… альфой? Хёнджин не испытал нужды отвечать. Чонин бы наверняка понял, если бы он вообще отказался продолжать этот разговор, неуместный между теми, кто познакомился всего пару часов назад, но… он так давно ни с кем не говорил про Минхо. Ни с кем не обсуждал, что между ними вообще произошло. Все эти мысли и ворох противоречивых, гнетущих чувств набились в нём до предела, готовые вывалиться наружу. — С моим бывшим альфой. Он остался в Сеуле, так что мы разошлись. — Да уж, отношения на расстоянии — полная хуйня, — вздохнул Чонин. — Я здесь уже второй год учусь, и нормально не складывается ни там, дома, ни тут. Так он тоже танцор? — Скорее, это я — тоже, а он — танцор, — Хёнджин почувствовал на своих губах улыбку, хотя улыбаться ему сейчас не хотелось. Хотелось рассмеяться, горестно и отчаянно. — Но ведь это ты сейчас здесь, — возразил Чонин. — Разве по этой программе не отбирают самых лучших? — Так и есть, — Хёнджин кивнул. Фонари в саду горели приглушённым тусклым светом, поэтому на небе виднелись звёзды. Красивые и равнодушные к тому, что под их бесчисленным множеством происходило у людей, чей век слишком короток, чтобы его заметить. — Если все лучшие действительно проходят отбор, а не только лишь притворяются, что прошли. Чонин нахмурился, видимо, не понимая, ждать ли ему продолжения или следует спросить самому. Хёнджин и сам не понимал. Неподалёку раздался шорох колёс по гравию. К воротам подъехала машина и притормозила, не глуша двигатель. — О, видимо, такси всё-таки нашлось, — воскликнул Чонин, проверяя телефон. — Я всё равно тоже собирался возвращаться, так что можем поехать вместе. Сейчас схожу за вещами. Момент был упущен. Хёнджин прикрыл глаза. Приступ откровенности, так внезапно подступивший к горлу, прошёл. Он больше не хотел ничего обсуждать. Его потянуло домой — не в комнату с видом на море, а в свою квартиру, за много километров отсюда, где всё ещё пахло Минхо и им самим. Они доехали быстро, но Хёнджин всё равно успел придремать, пока смотрел в окно, умостив голову на спинке сиденья. Машина остановилась у дома, где он снимал комнату. Хёнджин выбрался из неё и замер. Чонин тоже вылез и уже захлопывал за собой дверь. Его запах ощущался спокойным и ровным, но всё же… Не думал же он, что между ними теперь должно что-то произойти? Перехватив его, должно быть, растерянный взгляд, Чонин смутился. — Наше общежитие тут неподалёку, — пояснил он и улыбнулся. — Надеюсь, тебе уже… лучше или скоро станет. Спокойной ночи. Хёнджин выдохнул. Неловкий разговор о том, что им лучше остаться, вернее, стать, друзьями он бы сейчас не выдержал. С Чонином ему на самом деле захотелось подружиться. Может, это бы его отвлекло хотя бы на те долгие часы, когда танцевальный класс запирался, и всех разгоняли по домам. Вместо почти ежевечерних сборищ с одногруппниками Хёнджин предпочитал бы оставаться там, вновь и вновь отрабатывать хореографии, раздражаясь на собственное отражение, которое никогда не было таким, каким следовало бы. Чонин ошибся. Хёнджин попал сюда потому, что тот, кто на самом деле был самым лучшим, отдал это место ему. Минхо не участвовал в отборах, позволив поверить, что Хёнджин получил это место сам. Получалось так, что сам Минхо в него никогда не верил — и от него это было больнее, чем от кого-либо ещё. Хёнджин задержался перед подъездом, сначала глядя в удаляющуюся спину, пока та не скрылась за углом, а потом снова в ночное небо. Здесь, в основной части города, звёзд уже не было видно, но он всё равно смотрел. — Как ты мог? — прошептал он, обращаясь к тому, кто никак бы его не услышал. Неподалёку проехала машина, зазвучали голоса и смех идущих откуда-то или куда-то людей. Хёнджин отмер и побрёл по узкой скрипучей лестнице на свой этаж. В доме не было лифта, и он ужасно намаялся с чемоданами в день, когда сюда въезжал. О дне, когда придётся снова с ними страдать, только уже спускаясь, думать не хотелось. У него впереди был ещё почти год до того, как придётся вернуться. Стараясь не шуметь, Хёнджин открыл ключом дверь. Его сосед по квартире, Кису, то где-то целыми днями пропадал, то, наоборот, безвылазно сидел у себя. Он был бетой и не пах ничем, кроме сигарет, которые курил на кухне, по пояс высунувшись в окно. У них сложились ровные нейтральные отношения, где никто не лез в дела другого. О лучшем соседе и мечтать было нельзя. Хёнджин прислушался. В прихожей было темно, не слышалось ни звука. Наверное, Кису снова не ночевал дома. Обычно его присутствие, как и отсутствие не вызывало у Хёнджина никакой реакции, но сейчас он был этому рад. Не включая свет, Хёнджин прошёл в свою комнату и встал у окна. Из-за наполовину отдёрнутых занавесок виднелся полумесяц, аккуратным росчерком свисающим над гладью моря. На душе у него было странное равнодушное спокойствие, тоже накатывающее волнами. Он знал, что собирается сделать, и знал, что наутро об этом пожалеет. В плейлисте нужный трек отыскался не сразу. Конечно, можно было бы вбить название в поисковой строке, но почему-то правильным казалось сделать это так — отлистывая вниз десятки и десятки песен, под которые он прежде жил. Ездил на пары в Сеуле, проводил выходные дома у Чана, играя в приставку, ненавидел себя в танцевальном зале и любил Минхо. «Ты сделал самую ужасную ошибку, о которой пожалеешь, милый». Хёнджин лёг на пол и прикрыл глаза. Эту злосчастную песню он всегда слушал именно так. Как тогда. И вот он уже не был один — они оба лежали на полу в комнате Минхо, обнажённые и потные, остывающие после неторопливого долгого секса. Для них он был не первым и точно не последним — даже на этот день. Следовало бы вернуться на кровать, но было слишком лень. Собственное тело ощущалось утратившим вес и форму, каким-то разморенным, эфемерным, словно облако, на которое смотришь через иллюминатор самолёта. Хёнджин знал, что Сынмин, вернувшись, почует их смешавшийся запах и скривится, а после начнёт ругаться, но ему было восхитительно наплевать. Минхо лежал рядом, тяжело дыша. Невозможно красивый, с отблесками откуда-то взявшегося света в тёмных глазах. Длинные пушистые ресницы то поднимались, то опускались, отбрасывая тень ему на щёки. Коснуться его было почему-то боязно — не хотелось спугнуть то, что между ними сейчас происходило, хотя они просто молчали. Заиграла песня, удивительно не подходящая этому моменту. Что-то про тех, кто пытается ещё раз друг друга полюбить. Не выдержав, Минхо взял его за руку, сплетая пальцы, как делал всегда, когда чувствовал слишком много и не мог подобрать слов. Тогда Хёнджин вдруг остро осознал, что никогда не смог бы полюбить Минхо снова. Ведь для этого пришлось бы даже на мгновение перестать.

***

Полгода назад Минхо разворачивается и уходит, а он слишком слаб, чтобы его догнать. Или нет, это сам Хёнджин оставляет всё позади и слышит, как Минхо зовёт его пронзительно и громко, как кладбищенские птицы. Кругом туман, но от него ничуть не зябко, напротив, тело окутывает чудовищным жаром, пропекающих до самых внутренностей. Кто-то кричит. Минхо? Или это он сам?.. — Хёнджин, — он почувствовал, как его схватили за плечо и потрясли. — Хёнджин!.. Хёнджин открыл глаза, не узнавая склонившееся над ним лицо. Ему было нестерпимо жарко, несмотря на то, что в их квартире отсутствовало отопление, и они с Кису, одетые в штаны и свитера, постоянно ютились на тесной кухне возле нагретой духовки. Но сейчас это жжение шло изнутри, выкручивая, испепеляя кости. Во рту пересохло, словно он не пил несколько дней. Слюну тоже выжгло, и сухое сглатывание отозвалось резью, не принёсшей никакого облегчения. — Чёрт, Хёнджин, — повторил голос, хватка на плече усилилась. Кто это? Где он вообще? Хёнджин попытался сфокусироваться. Матрас рядом с ним прогнулся под чьим-то весом. Постепенно лицо обрело очертания — тёмная чёлка, изогнутые, прищуренные глаза. Кису. — Что случилось? — пробормотал Хёнджин каким-то не своим голосом, охрипшим, как в то жуткое лето, половину которого он провалялся с ангиной. Кажется, ему было одиннадцать. — Ты пиздец меня напугал, — сказал Кису, прислонив ладонь тыльной стороной к его лбу. Хёнджин не понял, когда они вдруг успели дойти до такой степени тактильности. За полгода совместного проживания из просто соседских их отношения скорее приблизились к приятельским, но не настолько же. — Ты так жутко кричал. Я подумал, что к нам кто-то влез, и тебя, блять, убивают. Только сейчас Хёнджин осознал, что в свободной руке у Кису зажато нечто, напоминающее бейсбольную биту из американских фильмов про спорт. Или про бандитов. Так он кричал? Хёнджин не помнил этого. Ему что-то снилось. Снился Минхо, как и в несколько предыдущих ночей подряд, а потом возникла эта странная тянущая боль. Он зашипел и свернулся калачиком, поджав под себя ноги. После пробуждения все смутные образы сгинули, но боль осталась. — Что с тобой? — спросил Кису, принюхиваясь, как мог. Его голос вновь стал встревоженным. — Это течка? Никогда такого не видел, хотя у меня два брата-омеги. И не чуял. Внизу живота что-то сжалось так, что Хёнджин стиснул зубы, чтобы не застонать. Жар отступил, и его вдруг пробрало холодом, от основания шеи пронёсшегося до ступней. Он тоже чувствовал, как изменился его запах. Вместо густой пряной сладости, приходящей с течкой, тот налился чем-то забродившим, с неприятной горчинкой, осевшей в горле. Жаль, что Кису пах только сигаретами. — Не знаю, — еле выговорил Хёнджин. — Она должна была начаться неделю назад... Я тоже не понимаю, что происходит. Ему стало не по себе. Предыдущие течки он проводил с Минхо и по собственной глупости умудрился привыкнуть к тому, что в это время цикла ему было только бесконечно, безмерно хорошо. До отношений с ним, в старшей школе, Хёнджин пил подавители и рассчитывал вернуться к тому же методу снова, чтобы не мучиться без альфы, но что-то было не так, было неправильно. — Вызвать врача? — Кису полез в карман пижамных штанов за телефоном. — Ты весь горячий и мокрый насквозь, и... — Нет-нет, не надо, — Хёнджин дёрнул его за рукав толстовки и поморщился. Даже от такого простого движения спазм словно усилился. — Отлежусь, и всё пройдёт. Может, из-за смены климата что-то немного сбилось. Всё нормально. — Ладно, — согласился Кису, хотя выражение его лица говорило об обратном. — Но обязательно зови, если что-то понадобится. Договорились? Хёнджин кивнул и наконец простонал в подушку, стоило двери закрыться. К своему ужасу он догадывался, что ему может помочь. И это точно был не бета.

***

— Хёнджин? — Кису постучался в дверь и просунулся внутрь, не дожидаясь ответа. — Тут к тебе Чонин пришёл, принёс продукты и что-то из аптеки, но я его не впустил. Ты хоть и не совсем в течке, но он всё же альфа… Хёнджин приоткрыл один глаз. Последние два дня прошли, как в тумане, где его то ненадолго отпускало, то снова скручивало жгучей болью. Течка не начиналась, и он уже был близок к тому, чтобы поехать в больницу. Не то чтобы врачи вызывали у него страх. Просто обращение к ним означало необходимость признания того, что с ним действительно что-то не так. Снова. Он и без того уже был не особо талантливым танцором, не особо хорошим парнем, поскольку бросил своего без объяснения настоящих причин и уехал, а теперь ещё и какой-то поломанной дефектной омегой, которая не могла делать самую простую вещь в мире. Обильно и сладко течь для своего альфы. Или для какого угодно. — Альфа? — прохрипел Хёнджин. Он не решился реализовать план, придуманный ещё в самом начале этого ада, потому как не дошёл до такого отчаяния. Но теперь был опасно к нему близок. — П-позови его сюда. — Хёнджин… — Кису прикусил губу. На нём был забавный плед с рукавами, завернувшись в который, можно было всё равно сидеть в телефоне без нужды высовывать наружу руки. Видимо, холод из квартиры никуда не делся, раз он расхаживал по ней так. Самого Хёнджина по-прежнему то лихорадило, из-за чего приходилось снимать с себя всё, вплоть до трусов, то трясло настолько, что даже зубы стучали. — Ты уверен, что хочешь решать эту проблему вот так? Хёнджин зажмурился. Он вообще ни в чём не был уверен. И уж, тем более, не в том, что за последние полгода принял хоть одно нормальное решение. «Меня не будет целый год, так что нам нужно взять перерыв. Или лучше вообще расстаться». Выражение, в котором тогда застыло лицо Минхо, иногда по-прежнему ему снилось. Непередаваемая дикая боль. Возможно, такая же, которая сейчас драла Хёнджина изнутри на части. Возможно, он её заслуживал. В первые несколько недель после его отъезда Минхо прислал ему несколько сообщений о какой-то ерунде, не пытаясь поговорить о причине их расставания, — про тренировки в зале, профессора Чона, новую песню ребят, внезапно получившую реальный отклик. Но Хёнджин ничего не ответил, и всё прекратилось. Прекратилось ли? В минуты слабости, по ночам, когда над морем поднималась полная луна, и спать было невозможно — не из-за её приглушённого света, а неуёмной глухой тоски — Хёнджину хотелось, чтобы Минхо снова ему написал. Хоть что-то. Чтобы не сдавался так просто, а приехал за ним, заставил поговорить, заставил накричать на него, спросил, почему он бросил его на самом деле, сказал, что всё это — ошибка, и что он всегда в него по-настоящему верил, а потом просто обнял, позволив дышать собой. Но это было невозможно. Остальные тоже ему писали. Чан — примерно раз в месяц, осторожно расспрашивая только о новостях. От Джисона бесконечным потоком приходили видео, на каждое из которых непременно нужно было поставить соответствующую их содержанию реакцию, иначе он обижался, примерно минут на пять. Больше всего Хёнджин общался с Чанбином. От него он узнал, что Минхо сказал всем, будто был инициатором их разрыва. Хёнджин так и не понял, зачем. Не смог смириться с тем, что его, такого популярного, лучшего на курсе альфу, бросила омега? Это было не похоже на Минхо, которого он знал… но знал ли он его вообще? — Уверен. Дверь захлопнулась и приоткрылась спустя несколько мгновений. Сердце Хёнджина застучало быстрее. — Привет, — Чонин зашёл в комнату, говоря шёпотом, как у постели неизлечимо больного. — Твои одногруппники сказали, что тебе плохо, и я решил… Его голос сорвался. Ноздри затрепетали, втягивая аромат, которым воздух в комнате забился под завязку. В зрачках мелькнуло что-то тёмное и голодное. Хёнджин приподнялся, натягивая одеяло до самого подбородка, сам не зная зачем. Под ним он был одет, но потребность прикрыться возникла инстинктивно. Гнезда он тоже не строил — всё равно ему было нечего туда положить. Хёнджин тоже принюхался. Из обеспокоенного запах Чонина стремительно становился совсем другим, который за полгода дружбы он улавливал от него лишь изредка и вполне успешно игнорировал. Возбуждённым. Так Чонин начинал пахнуть, когда Хёнджин оставался у него в общежитии с ночёвкой, засмотревшись допоздна очередным фильмом, и просил одолжить что-нибудь из его одежды. Или когда Чонин заходил за ним после занятий, чтобы потом вместе посидеть в кафе, и заставал его ещё в танцевальном классе, отрабатывающим какой-нибудь элемент и взмокшим насквозь. Или… Таких случаев становилось всё больше, но Чонин никогда не переходил черту. Хёнджин надеялся, что этого и не произойдёт, а теперь своими же руками её уничтожал. — Чонин, — начал он, набрав в лёгкие побольше воздуха, словно кислород мог придать ещё и смелость. Ему самому не верилось, что он действительно решился попросить о таком. И что бы там Чонин ему ни ответил, это изменит всё, что между ними было. Навсегда. — Мне очень хуёво, и я не знаю, что делать. Вернее, знаю, но мне… мне нужна твоя помощь. Из коридора донёсся хлопок, с которым обычно закрывалась входная дверь. Видимо, Кису ушёл, чтобы не мешать и не становиться соучастником того, против чего возражал. Чонин с трудом сглотнул. Он всё понял. На лбу у него выступила испарина. Его обычно улыбающееся лицо стало напряжённым, словно он сдерживал себя изо всех сил. — Хёнджин, я тебе никогда не говорил и сейчас, возможно, не лучший момент, но ты… ты мне правда нравишься. По-настоящему. Поэтому я не могу… не могу — вот так. Хёнджин вздохнул. Именно это он боялся услышать. Что ему придётся и дальше гореть, пытаясь вывернуться, выскрести себя из собственного тела, а после разбираться с последствиями чужого признания, которое не принесло никакого облегчения. Пытаться хоть что-то сохранить. Нет. Сохранять уже нечего. Поэтому продолжать терпеть боль теперь было бы бессмысленно и глупо. Откинув одеяло, Хёнджин выпрямился. Всё внутри натянулось как струна, когда он принялся торопливо бормотать. — П-пожалуйста, Чонин. Мы потом обо всём поговорим или сделаем вид, что ничего не произошло, и попробуем с начала... Неважно, как ты захочешь. Но сейчас… — Хёнджин ненавидел себя за каждое произнесённое слово, от которого феромон Чонина становился тяжелее, почти прибивая к постели. — Мне некого больше попросить. У меня есть только ты. Пожалуйста. — Это всё как-то… — Чонин поднял на него глаза. Теперь в них не было ни голода, не похоти, только смятение. — … неправильно. Как будто я воспользуюсь твоим состоянием ради собственных желаний. — Нет, нет же, — Хёнджин подполз к краю кровати. Он чувствовал, что почти победил, оставалось лишь немного надавить, и от близости этой победы во рту у него загорчило. — Это скорее я тобой пользуюсь. Чонин вздохнул. — Я знаю, — произнёс он и медленно опустился на матрас. — Знаю, что ты всё ещё любишь его, но, может, однажды ты сможешь посмотреть на меня иначе. Хёнджин потянулся к его лицу, осторожно убирая чёлку со лба. Иногда, в полумраке, Чонин напоминал ему Минхо. Смолью волос, острым углом челюсти, красивым разрезом глаз. Если прикрыть свои, то можно будет представить, что с ним сейчас… Их губы встретились. Чонин целовал его несмело, словно боялся спугнуть или передумать. По телу Хёнджина прошла дрожь. Одна ладонь Чонина легла ему на заднюю сторону шеи, погладив, вторая скользнула вниз по плечу. Вместо того, чтобы наконец ослабнуть, спазм стал ещё острее. Хёнджин простонал. Должно быть, Чонин воспринял это как поощрение и осторожно пролез к нему в рот с языком. Хёнджин позволил и медленно обвёл своим языком по кругу. Всё это было странно. Привычный процесс, от которого прежде даже пальцы на ногах подгибались, казался механическим. Просто набором действий, не вызывающим внутри никакого отклика. Совсем ничего. Чонин тяжело задышал и принялся целовать ему шею, сначала лишь касаясь губами, а потом прихватил зубами небольшой участок кожи под горлом. Теперь от него нестерпимо разило возбуждением, которого он явно стыдился, но ничего не мог с собой поделать. Хватка на плече усилилась. Чонин потянул его ближе в неосознанной попытке прижаться и наконец навалиться сверху. Хёнджин повернул голову, чтобы дать ему больше доступа, потому что так было нужно. Ведь, да? Он уже не помнил. Боль внизу живота пульсировала и нарастала, расходясь волнами. Почему она не прекращалась? Почему он не начинал течь? Чонин отстранился на секунду и принюхался. — Тебе неприятно? — спросил он. — Ты пахнешь… чёрт, просто потрясающе, но не совсем… — Всё хорошо, иди сюда, — поспешил ответить Хёнджин и лёг на спину, одновременно дёргая его на себя. Ноги привычно согнулись в коленях и раздвинулись под ширину вдавившихся в него бёдер. Пахом он чувствовал чужой вставший член, спиной — край одеяла, неудачно попавший под поясницу, всем телом — тяжесть и жар другого, нависающего над ним тела. Всё это воспринималось разумом отдельно, не превращаясь в мешанину из смутных разрозненных ощущений, когда даже время утрачивает значимость. Чонин снова принялся его целовать, сразу с языком, и потираясь бёдрами. Альфий феромон концентрировался и густел, вызывая на коже зуд. Его захотелось соскрести с себя, задержать дыхание, чтобы он не попадал в горло, такой неправильный, такой чужой… Омега внутри встревоженно завозилась, не понимая, не соглашаясь. Хёнджин отвернулся, подставив шею. Нужно было просто немного потерпеть. Язык Чонина прошёлся у него по горлу, подбираясь к запаховой железе. Нет. Нельзя. Хёнджину показалось, будто в животе у него что-то натянулось и лопнуло. Боль достигла предела, который можно выносить, оставаясь в сознании. Перед глазами возникли белые слепящие вспышки, как после взрыва, а потом всё заволокло чернотой. 

***

— Такое случается, — сказал доктор Ким, поправляя на носу очки. Перед ним лежали результаты исследований, которые Хёнджин бесконечно проходил в течение последних трёх дней, что торчал в больнице. — Может, вы слышали — в быту это обычно называют синдромом утраченной связи. Хёнджин помотал головой. Ему сразу вкололи какой-то сильный подавитель, когда сюда привезли, а потом ещё сутки держали на капельнице, поэтому он чувствовал себя несколько странно. В голове был вязкий туман, руки и ноги подрагивали, но, самое главное — боль ушла. Он физически ощущал её отсутствие и блаженно наслаждался каждой минутой. — Если объяснять простым языком, не погружаясь в терминологию, то между альфой и омегой, находящихся в тесных эмоциональных и сексуальных отношениях, возникает связь. У кого-то слабее, у кого-то сильнее. У кого-то настолько прочная, что её внезапный и резкий разрыв в случае смерти партнёра, переезда, расставания, иного продолжительного отсутствия может привести к неприятным последствиям, в том числе, медицинского характера. В большинстве случаев, известных современной науке, они сказываются именно на омегах, а именно, их репродуктивной системе. — Ну конечно, блять, как же иначе. Вечно всё достаётся нам, — пробормотал Хёнджин. — Извините. Доктор Ким улыбнулся. — Я тоже омега, так что прекрасно понимаю ваше негодование. Хотя у альф порой возникают различные трудности с гоном. Он может не наступить, потому как альфа не чует пару, подходящую для спаривания. Может, наоборот, затянуться на такое продолжительное время, что выводить из этого состояния организм придётся медикаментозно. Не сдержавшись, Хёнджин снова фыркнул. Он чуть не сдох от боли, застряв в предтечке, а у Минхо, если он вообще хоть как-то пострадал, из последствий их расставания могла бы быть нескончаемая оргия. Просто потрясающе. — У омег тоже бывает удлинившаяся, по сравнению с нормальными сроками, течка, которая не прекратится, даже если в ходе неё было задействовано более одного партнёра. Однако статистически более часто встречается как раз ваш случай. Предтечка, которая не переходит в течку. Омега не просто ищет кого угодно, подходящего для цели зачатия, а именно своего альфу, с которым у неё установилась связь. Если такой альфа не оказывается рядом по любым причинам, то течка не наступает вовсе, и тогда организм сталкивается с… — доктор Ким снова поправил очки. — Впрочем, думаю, вы и сами прекрасно понимаете симптоматику данного состояния. — Да уж, — Хёнджин дёрнул плечом. Помимо чудовищной боли, от которой он отключился, самым неприятным из симптомов стало то, что он чуть было не трахнул своего лучшего друга, к тому же оказавшегося в него влюблённым. — И что, теперь так будет… всегда? Он сам услышал в своём голосе ужас. — Вовсе нет. Существует несколько путей решения. Самый радикальный — тот, который, к сожалению, пришлось использовать в вашей ситуации. Подавители, предназначенные для полной блокировки цикла. Такой вариант является крайней мерой, — сказал доктор Ким, складывая распечатанные листы аккуратной стопкой. — Поскольку неоднократное его использование связано с определёнными рисками, предугадать которые невозможно. От гормонального сбоя, который впоследствии может сказаться на любом органе или системе, до бесплодия. Хёнджин замер. Всерьёз он никогда не задумывался о детях. Дурачась, они с Минхо как-то придумывали имена, выискивая самые нелепые, но при этом появление детей когда-нибудь было тем, что ему, наверное, хотелось обрести в жизни. — И что же тогда делать? — Тут мы переходим к другому способу, более ресурсозатратному, зато не требующего абсолютно никаких посторонних вмешательств в организм. Вам нужно приучить свою омегу к другим альфам, — увидев его оторопевший взгляд, доктор Ким продолжил. — Разумеется, речь не идёт о сексуальных контактах, поскольку они, как раз, могут привести к обратному эффекту. Как, собственно говоря, и произошло у вас. В таком случае омега воспринимает любого приближающегося к ней альфу как чужака, угрозу, как потенциальное насилие. Ваша же задача — помочь ей наладить контакт с другими альфами, приучить спокойно реагировать на их феромон, который изначально может показаться посторонним и неправильным. Как я уже сказал, для этого не обязательно вступать в отношения интимного характера. Достаточно просто приятельских, доверительных, в которых вам и вашей омеге будет комфортно. — Но с тем альфой… — Хёнджин замялся. — Мы долгое время общались, просто как друзья, но меня всё равно вырубило, когда мы попытались, ну… Ему не хотелось называть имя Чонина, которому и так досталось из-за него. Хотя Чонин и навещал его каждый день, без конца извиняясь, будто твердил слова молитвы, всё это была не его вина, а только самого Хёнджина. — К сожалению, это крайне небыстрый процесс, — вздохнул доктор Ким. — Количество совместно проведённого времени здесь не самый ключевой, хотя и важный, показатель. Прежде всего, важен ваш собственный настрой. То, насколько вы действительно готовы прервать связь, сложившуюся между вами и тем, кого ваша омега воспринимает как своего альфу. Многие прорабатывают этот вопрос с психологом, если испытывают нужду. Многие справляются самостоятельно. Решать только вам. Хёнджин откинулся на спинку стула. Ему казалось, что его придавили чем-то ещё более неподъёмным, чем прежде. Он сам расстался с Минхо, но был ли он готов действительно его отпустить? Перестать цепляться за дурацкую надежду, в которой самому себе было стыдно признаться, что однажды Минхо решится его вернуть, а он — вернуться? — Других вариантов нет? — спросил он. — Есть ещё один, — на губах доктора возникла слабая улыбка, за которой вряд ли скрывался внезапно чудодейственное средство, о котором он почему-то прежде умалчивал. — Восстановить связь с вашим альфой. Но обычно на практике это невозможно. Хёнджин усмехнулся. Хорошо, что в него вкатили столько обезболивающего, что он с трудом что-то чувствовал. Ведь это и правда было невозможно.

***

Две недели назад Сеул остался таким, каким и запомнился, но в то же время жизнь явно не стояла на месте, когда Хёнджин отсюда уехал. Семейная лавка рядом с домом закрылась, на её месте появился один из сетевых продуктовых, и без того встречающихся за каждым углом. У корпуса, где находился танцевальный зал, перекрасили крыльцо. В кафе, где они с одногруппниками постоянно торчали, готовясь к парам или, наоборот, с них сбегая, был новый интерьер. Сидя за столиком, Хёнджин рассматривал висящие на стенах картины, пока ждал Чанбина. С ним ему нужно было увидеться в первую очередь. Чанбин пах немного иначе — прежде Хёнджин на нём ничего подобного не чуял. Очень странно. Это был и не перемешанный с омегой запах, который оседает после сцепки, но и не только его собственный. — Тебе идёт, — сказал Чанбин. — Ну, я про волосы. Да и вообще, выглядишь потрясающе. Перед самым возвращением Хёнджин перекрасился в тёмный. Он вспомнил, как чертыхался Кису, зажав в зубах сигарету, и всё же старательно водил кистью по каждой пряди. Прощаться с ним было так же трудно, как и с Чонином. Они обещали друг другу не теряться, обязательно как-нибудь встретиться, и эта осознаваемая всеми ними ложь слегка притупила боль. — Спасибо, — Хёнджин улыбнулся, с наслаждением отпивая карамельный айс-американо, за заказ которого в Италии местные его бы придушили. Конечно, он выглядел потрясающе, даже выйдя в облезлое кафе при университете, ведь Минхо мог встретиться ему, где и когда угодно. К этому нужно было быть готовым, если не внутренне, то хотя бы внешне. — Извини, что так резко выдернул тебя из студии. — Ерунда, — махнул рукой Чанбин. — Чан там уже всех задрал с новым треком для этого дурацкого спонсорского концерта. Он ведь даже не на стипендии учится, кого ему там впечатлять? Но всё равно сходит с ума из-за какой-то неидеальности, которую слышит только он, и остальных тоже сводит… Его громкое ворчание разливалось в груди необъяснимым теплом. Казалось, Хёнджин не в полной мере осознавал, насколько всего этого ему не хватало. Посиделок в квартире Чана за пивом и приставкой или в студии, где даже воздух уже на что-то вдохновлял. Баек Джисона, в которые верилось с трудом, но вынуждающих смеяться до выступивших слёз. Хриплого баса Феликса, с которым можно было перекурить во дворе, обсуждая поганый характер их преподавателей во всех деталях. Минхо. — … тем более, я и так хотел с тобой увидеться. Я очень скучал. Мы все скучали, — Чанбин мягко коснулся его плеча. — Ты написал, что тебе нужно о чём-то поговорить. Что-то случилось? Хёнджин вздохнул, не представляя, с чего начать. Ему было неловко обращаться к Чанбину, но Чонин остался в Италии, и больше никто не смог бы ему помочь. — Мне нужен альфа, — выпалил он. Лицо Чанбина забавно вытянулось, по щекам и шее разошлась краснота, словно его ошпарили. По крайней мере, он ничего не отпивал в этот момент, иначе бы его американо была бы забрызгана половина кофейни. — Хёнджин, ты мне, конечно, нравишься, — залепетал он, — но я не… не могу… — Нет-нет, я не имел в виду ничего такого, — тут же сказал Хёнджин, чувствуя себя совсем уж по-дурацки. Вот чёрт, начал так уж начал. — Блять, извини. Дело в том, что у меня есть некоторые, кхм, трудности со здоровьем, и врач прописал мне в качестве терапии нахождение рядом с альфой. Ничего интимного, само собой. — Чёрт, это хуёво, — протянул Чанбин, постепенно возвращаясь к нормальному цвету. — Ты в порядке? — Да, конечно, не переживай, — Хёнджин постарался улыбнуться как можно беззаботнее, хотя внутри у него всё напряглось. — Просто в Италии мне с этим помогал один друг, а здесь… даже не знаю… Чан вечно занят. Я не настолько отчаялся, чтобы о чём-то просить Сынмина. С Феликсом, Ники и прочими, честно говоря, не очень хотелось бы это обсуждать. Так что, из всех знакомых здесь мне комфортнее всего с тобой, но я пойму, если ты откажешься. Они оба знали, чьё имя он пропустил, но Чанбин ничего про это не сказал. — Не нужно просить ни Феликса, ни кого-то ещё. Конечно, я помогу. Просто скажи, что конкретно от меня требуется. — Да ничего особенного, — Хёнджин пожал плечом. — Просто иногда зависать вместе. Я могу после пар приходить к тебе в студию, просто тихонько сидеть там, не мешая. Главное, чтобы моя дурная омега чувствовала твой феромон и забывала… другой. Чанбин вздохнул. Он всегда был понятливым. — Без проблем. Всё равно мне всегда нравилось тусоваться с тобой, — Чанбин кокетливо ему подмигнул. Раньше он всегда делал нечто подобное, шутливо флиртуя, чтобы побесить Минхо. — О, можем даже ничего никому не объяснять. Пусть все думают, что мы мутим. Буду за тобой на машине заезжать и всё такое. Самая красивая омега университета только вернулась — и тут же стала моей. Признайся, ты ведь давно запал на мои мышцы? Состроив дурацкое лицо, Чанбин приспустил рукав джинсовки и поиграл бицепсом. Что ж, тот и в самом деле был впечатляющим. Хёнджин рассмеялся. Впервые за последние после возвращения дни ему стало легче. Может, и с течкой всё пройдёт хорошо… *** Сегодня — Я узнал про отбор перед отъездом, — начинает Хёнджин, шарясь на полу в поисках рубашки. — Вернее, про то, как он на самом деле происходил. Вести такой разговор без одежды кажется нелепым. Как будто они и без того недостаточно обнажатся, высказывая то, что должны были уже давно. Минхо тоже встаёт с кровати и натягивает шорты, не отрывая от него тяжёлый немигающий взгляд. В своей голове Хёнджин прокручивал этот разговор сотни и сотни раз. Иногда он кричал на Минхо, едва удерживаясь от того, чтобы не залепить ему по лицу. Иногда не удерживался. Иногда молчал, позволяя Минхо объясниться, назвать убедительные причины его поступков, а после целовал. Так почему сейчас слова никак не ложатся на язык, а пузырятся где-то в горле, как утопленники? Подрагивающие пальцы застёгивают пуговицы посередине. Нескольких, кажется, не хватает — Минхо их всё-таки оторвал. Разыскивать в шкафу чистое нижнее бельё сейчас бессмысленно. Течка ещё не завершилась, сошёл только первый прилив. Окончательно она пройдёт завтра после ещё одного выпитого подавителя. Поэтому Хёнджин набрасывает себе на ноги одеяло, чтобы прикрыться, хотя и это тоже бессмысленно. Минхо не просто видел, он только что вылизал его всего прямо там. — Кто тебе сказал? — спрашивает Минхо. В его запахе нарастают такие тревожные горькие нотки, что Хёнджину тут же хочется это исправить, но он не может. — Перед отъездом я заходил в учебную часть за документами, потому что для Италии требовались оригиналы, и услышал, как декан Пак говорил кому-то о некой сомнительности моей победы, ведь я прошёл отбор, потому что его отказался проходить ты… — Блять, — шипит Минхо, вскакивая на ноги. От него исходит такая волна ярости, что Хёнджина чуть ли не сгибает пополам. — Вот же… блять. — …хотя мне ты говорил, что участвовал, что налажал в комбинации, и поэтому не уверен в результате, — Хёнджин слышит, каким пугающе ровным его собственный голос звучит со стороны, хотя всё, скопившееся в нём за прошлый год, вот-вот хлынет наружу. Минхо приоткрывает рот. Слишком поздно, у него было много шансов. Теперь не его очередь говорить. — И всё это ебаное время я пытаюсь понять — ты был настолько уверен, что честно мне не победить, и решил просто уступить, даже, сука, не придя на отбор? Кинуть первое место, как подачку, которую самому, своими силами, мне ни за что не получить? — Хёнджин прерывисто вздыхает. — Минхо, поверь, я и без того знаю, что ты лучше меня, что ты намного талантливее. Я бы спокойно тебе проиграл, потому что всегда знал своё место. Но ты заставил меня поверить, что оно может быть намного выше, чем я по-настоящему заслуживаю… И, кстати, с какого хрена ты всем говорил, будто это ты меня бросил, а? Последняя фраза звучит совсем с горестной обидой, бывающей только у детей. В комнате повисает тишина, такая оглушительная, что Хёнджин её практически слышит. Он чувствует странную лёгкость от того, что наконец-то всё это сказал, и одновременно опустошение. Словно от него остаётся только оболочка, потому что внутри больше ничего нет. — Я сказал остальным, что это я тебя бросил, чтобы про тебя не говорили ничего плохого, — из всех вопросов Минхо отвечает только на последний. — Сам знаешь тупую альфью солидарность… Мне не хотелось, чтобы парни обвиняли тебя или критиковали, да и вообще как-то это комментировали, лишь бы показать, что они на моей стороне. А так, они просто год называли меня идиотом за то, что я упустил лучшую омегу в своей жизни. И это… это было справедливо. Я заслужил. Что?... Какого вообще чёрта? — Ты заслужил, — тут же откликается Хёнджин. Его захлёстывает раздражением от того, что даже самый низкий поступок, который, как ему казалось, Минхо совершил, оборачивается благородством. Очередным, сука, непрошеным. — Это всё, что ты можешь сказать? Он сам не знает, каких именно слов ждёт от Минхо. Нет, он знает. И раздражается ещё сильнее, ведь ждёт чего угодно, что позволило бы ему вернуться. — Не знаю, изменит ли это что-то, если я попытаюсь объяснить, почему решил так поступить. Блять, я уже и сам сто раз пожалел, потом снова убеждал себя, что так было нужно, а потом снова жалел, — Минхо опускается обратно на кровать. — Но тогда мне казалось, что это будет правильно для тебя, для нас. Тебе было плохо. Ты так хотел попасть в Италию, а для меня это никогда не было ни мечтой, ни целью. Если бы выиграл я, то всё равно никуда бы не поехал. Но если бы я сразу отказался участвовать в отборе и предупредил тебя, ты бы тоже не пошёл, решив остаться в Сеуле со мной. И всё это в конечном итоге встало бы между нами. Скажешь, нет? На каждой следующей торопливой фразе Хёнджина начинает мелко потряхивать. От опустошения не остаётся и следа. В нём снова всего с избытком — слишком много чувств, слишком противоречивых, чтобы умещаться внутри одного человека. Обида, боль, злость, влечение из-за не до конца сошедшей течки. Связь, которая никуда так и не делась. Любовь. Наверное, Минхо прав. Наверное, Хёнджин затаил бы на него обиду за то, что тот с лёгкостью отказался от того, о чём сам он так мучительно мечтал, ради чего столько работал, и ненавидел бы себя. Но это не давало Минхо никакого права решать за них двоих. — Может, и не скажу, но, по-твоему, это нам сильно помогло? Ничего между нами не встало? — Хёнджин усмехается. Ему внезапно хочется поехать куда-нибудь в лес, чтобы от души поорать. — По-моему, вышло откровенно хуёво, — Минхо улыбается — одними губами. В его глазах столько же тоски, сколько Хёнджин каждый день наблюдает в отражении. — Иногда мне казалось, что нужно было поступить иначе. Поговорить, вместе подумать, как нам обоим было бы лучше. Но тогда нам вряд ли бы удалось, несмотря на то, что мы чувствовали друг к другу. А, может, как раз поэтому. Связь. Любовь. — Почему ты раньше ничего не рассказал? Ладно, может, не сразу, но потом? — Хёнджин так сильно сжимает кулаки, что ногти вонзаются в ладони. — Блять, я бросил тебя по причине, которая даже мне казалась абсолютно тупой, но ты так и не попытался ничего обсудить. — Я подозревал, что ты узнал об отборе, но не мог же я спросить прямо, — Минхо облизывает нижнюю губу, цепляя языком пирсинг. — Вдруг ты не знал. Тогда, получается, я бы сам тебя и просветил. Такой ебучий замкнутый круг. Мне правда дико, безумно жаль. Надежда в глазах Минхо причиняет боль. Хёнджин может его простить, пожалуй, он уже, иначе бы вообще его к себе не подпустил, но шагать навстречу ничуть не легче, чем делать первый шаг. Даже если причины теперь стали известны, Минхо лгал. Минхо считал себя вправе решать за него, Минхо причинял самую большую боль, потому что из всех людей во всём мире только ему бы это удалось. — Я ответил на твои вопросы и теперь хочу задать один свой, — вдруг говорит Минхо. От его взгляда и низких вибраций в голосе начинает исходить нечто такое, из-за чего невольно хочется вжаться в постель или распластаться по полу. Вероятно, брюхом кверху, демонстрируя полную покорность. Это даже не воздействие феромона, не какие-то альфьи штучки — это сам Минхо. Хёнджин не помнит, чтобы они договаривались о каком-либо обмене признаниями, но кивает. Такому Минхо, хищному, властному, сложно сопротивляться. Сложнее отказать было, только когда раньше по утрам он сонно жмурил свои красивые глаза и целовал его в плечо, а потом втягивал обратно в жаркие крепкие объятия, заставляя задержаться в кровати ещё на пять минуточек. Пять превращалось в двадцать или тридцать, и им обоим потом влетало от преподавателей, на чьи занятия они опаздывали, пытаясь прикрыться сломавшимся лифтом или неприехавшим автобусом, хотя от обоих за километр разило друг другом. Хёнджин ожидает, что Минхо спросит его о том, как он справлялся с течкой в Италии. Про других альф. Он и так собирался однажды рассказать ему о Чонине, но сейчас Минхо вряд ли в состоянии нормально воспринять их дружбу, с учётом всех её аспектов. И уж, тем более, не после Чанбина. — Ты действительно считаешь, что не заслуживал победы в конкурсе? — вместо этого спрашивает Минхо. — Да, я не участвовал, но отбор проходила чуть не половина университета. Сильнейшие танцоры — ты сам всех их знаешь и видел, на что они способны. Ники, Юнхо, Ёнджун… И среди всех них выбрали тебя. Или думаешь, что я и на это как-то повлиял? Не то чтобы Хёнджин не пытался держаться за эту мысль. В удачные дни, когда удавались все прыжки на занятиях по классике, когда он попадал абсолютно в каждый бит, когда отражение в зеркале не огорчало, а счастливо улыбалось, ему начинало казаться, что он не занимал чьё-то место, а находился на своём. В плохие же дни он убеждался, что жюри тогда ошиблось, выбрав его. Может, кто-то из настоящих танцоров сбился в своей партии, не добрав нужный для победы балл, или вообще, как Минхо, не явился на отбор. Может, жюри увидело отчаяние в его глазах и просто пожалело. Пусть этот мальчик поедет в Италию и сам поймёт, насколько плох, чтобы нам самим не пришлось ему объяснять.  — Это сложно, — наконец отвечает Хёнджин, понимая, что молчит уже пару минут. Минхо не торопит его, но ждёт, не отводя взгляд. — Я не собираюсь читать тебе лекцию про то, насколько тяжело добиться признания в творческой сфере, особенно перед самим собой, — говорит он. — Ты и так это знаешь. Все мы знаем и чувствуем каждый ебаный день. Когда в один момент кажешься себе чуть ли не божеством, а в другой, буквально через секунду, начинаешь думать, что ты и стоять-то в танцевальном зале не заслуживаешь. А потом снова впадаешь в восторг, если что-то получается, а потом снова хуесосишь своё же тело с головой и конечностями в придачу. Это нелегко, но это нормально. Хёнджин морщится. Он знает это. Он, блять, это знает, но осознание проблемы редко когда её решает. — Я не говорю, что ты за одно мгновение сейчас изменишь своё мышление. Или что твои чувства ничего не значат, если все остальные чувствуют то же самое, — продолжает Минхо. — Но прошу тебя. Попытайся хоть немного верить в себя. В то, что другие тебе говорят. О твоём уровне владения телом, музыкальности, харизме. О том, что от тебя невозможно оторваться, когда ты на сцене. Да, с учётом нашей истории я, может, и не заслуживаю доверия, но поверь мне хотя бы в этом, Хёнджин. Горло вдруг сжимается — ответить становится невыполнимой задачей. — Хорошо, — выдавливает Хёнджин. Это не первый их подобный разговор и, возможно, не последний, но что-то у него внутри, глубоко спрятанное и уязвимое, скрытое под коркой льда, начинает трещать, освобождаясь. Ему не станет легче ни сейчас, ни завтра, но однажды — да. Хёнджин прикрывает глаза. Его вдруг прибивает усталостью к кровати, в которой он и так провёл чуть ли не весь день. Но сейчас ему кажется, будто он провёл много бессонных ночей, причём сначала разгружая фуры, а потом тут же заполняя их всем тем же самым обратно. Минхо считывает реакцию его тела чуть ли не мгновенно. — Тебе нужно поспать, — он встаёт с кровати и тянется за своей майкой, валяющейся где-то на полу. — Можем договорить позже, если ты, конечно, хочешь… А пока я, наверное, лучше пойду. — Боже, Минхо, — Хёнджин снова открывает глаза, но только чтобы их закатить, и откидывает одеяло рядом с собой. — Ты продолжаешь бесить, так бы тебе и врезал. Куда ты пойдёшь? Час ночи, ложись уже. Минхо смотрит на него так пристально, словно ему удалось разглядеть то, что прежде он не замечал. Хёнджину не удаётся рассмотреть своё отражение в его зрачках, даже когда Минхо занимает вторую половину кровати, осторожно подползая ближе, но он тоже видит в себе что-то новое.

***

Когда Хёнджин открывает глаза, место рядом пустует и уже успевает снова стать прохладным. Всё внутри обрывается, как при резком пробуждении посреди ночи, но уже утро или даже день. Не понять из-за наглухо задёрнутых штор. Феромон Минхо по-прежнему слишком ощутим, чтобы всё произошедшее казалось галлюцинацией, сном, очередной фантазией о том, что они обо всём поговорили. Впрочем, это не решает главный вопрос. Что им делать теперь? На тумбочке обнаруживается стакан с водой и подавители. Нужно выпить один сейчас, чтобы не наступил новый прилив, и один завтра — тогда можно будет даже пойти в университет. Нет, не так. Ему нужно будет пойти в университет. Хотя студентам полагалось официальное освобождение на период течки или гона, некоторые преподаватели всё равно воспринимали пропуски своих занятий как личное оскорбление. К тому же, совсем скоро концерт, а они с Минхо ещё не отработали хореографию до идеала. Хёнджин проглатывает таблетку и прислушивается, пытаясь понять, здесь ли ещё Минхо или уже ушёл. Как им теперь вести себя при встрече, неважно, столкнутся они в университетском коридоре или том, что за дверью его спальни? Демонстративно закатывать глаза, фыркать или вообще отворачиваться от Минхо было, если и не просто, то хотя бы выполнимо. Сейчас же он не сможет это делать — он больше и не хочет. С кухни доносится шум, слишком напоминающий былые времена, когда Минхо готовил им завтраки и слегка увлекался, начиная танцевать, пока переворачивал в сковородке яичницу или блинчики. Значит, он всё-таки здесь… Хёнджин проверяет телефон, заброшенный на сутки. Десять часов утра. Куча уведомлений о непрочитанных сообщениях. Перед глазами мелькают имена — родители, Чанбин, староста группы, Ники, Джисон, Феликс. Хёнджин пишет родителям и Чанбину, что с ним всё в порядке, просит старосту выбить ему освобождение на ещё один день. С остальными же можно разобраться после — особенно с последним из них. Планируя лишь умыться, Хёнджин идёт в ванную, но всё же наскоро лезет в душ, с наслаждением намывая волосы. В желудке ворочается предвкушение, то игриво щекочущее, как пузырьки шампанского, то слипающееся тяжёлым комом. Он не представляет, чего ожидать. Может, всё это волнение зря. Может, Минхо воспринял их ночной разговор как некое примирение, шанс искупить вину и спокойно, счастливо жить дальше. Без него. Но ведь он что-то говорил про их второй первый раз?.. Хёнджин вытирается полотенцем и отыскивает в шкафу чистую одежду. С мокрых волос капает на футболку, но он едва ли это замечает. Ему хочется прийти на кухню с невозмутимым видом, но по итогу он появляется под предательское урчание собственного желудка. Пахнет слишком уж хорошо — слегка дразнящим феромоном Минхо и едой. — Ты ходил в магазин? — спрашивает Хёнджин, подвисая на пороге. Минхо стоит у плиты в одних шортах. Переворачивает что-то уютно шкворчащее в сковородке и покачивается под только ему слышимый ритм. Либо у него надет один наушник, либо он, как обычно, что-то мысленно ставит и репетирует, даже не нуждаясь в настоящей музыке. Блять, эти шорты. Хёнджин не знает, куда деть глаза. Не потому что некуда перевести взгляд, а потому, что хочется таращиться на всё сразу — бёдра, напрягающиеся, когда Минхо переносит вес с одной ноги на другую, оголённую крепкую спину, широкий разлёт плеч, идеально покрывающий его собственное тело, когда Минхо ложится сверху… Услышав вопрос, Минхо поворачивается — и, дважды блять, вид спереди ничуть не хуже. С такого вида Хёнджин хотел бы начинать каждый новый день, пожертвовав даже морем. — Заказал продукты с доставкой, — улыбается Минхо, заметив его взгляд, и слегка смущённо договаривает. — Не хотелось оставлять тебя спящего одного… У них не было сцепки, но отходить от своей разморённой удовольствием пары не принято вот так, сразу после течки. Обычно альфа остаётся рядом в гнезде, согревая своим телом, зализывая поставленную метку, пусть даже временную. Хёнджин кивает, всё же начав рассматривать шторы на собственной кухне, будто прежде их никогда не видел. К щекам подступает жар. Он сам чувствует, как его угомонившийся ночью запах снова немного густеет. Лучше бы подавителям начать действовать побыстрее. Лучше прямо сейчас. Минхо принюхивается, но ничего не комментирует, только ухмыляется. — Да и вообще, у тебя ничего из еды нет, — меняя тему, бухтит он и принимается накрывать на стол. — Как так можно? — Ты же знаешь, я не люблю готовить, — оправдывается Хёнджин и машет в сторону грязной посуды возле раковины. — Мне проще заказать еду, а не возиться со всем этим. — Но хоть что-то должно быть, — не уступает Минхо. — Хотя бы фрукты или йогурт… Обычное утро. Таких в их прежней жизни были десятки — и это утро ощущается одним из них. Будто прошлого года вовсе не было, или он случился очень давно, может, даже не с ними. Правильнее ли было бы продолжать держаться за былые обиды, чтобы больше никогда не раниться? Хёнджин не знает ответ. Он не знает даже, что именно сейчас между ними, но позволяет этому чему-то происходить. Минхо наливает ему кофе в ту кружку, из которой его вкуснее пить — надо же, не забыл. Хёнджин отпивает, пряча в ней улыбку, и принимается за яичницу, вдруг осознавая, насколько оголодал. Ну ещё бы — за вчера он почти ничего не положил в рот, если не считать то, что Минхо ему в него кончил. Вот чёрт. Теперь жар сползает по груди и спине ниже. — Насчёт концерта в пятницу, — Минхо прожёвывает яичницу и откладывает вилку. — Можешь не приходить, если не хочешь. Я выступлю сам. Хёнджин ощущает, как его нижняя губа обиженно оттопыривается. — Почему это? Да, мы не добили синхрон, но время-то ещё есть, я быстро схвачу… Минхо откашливается, краснея ушами. — Дело не в качестве номера и не в твоих навыках, в которых я не сомневаюсь, — перебивает он. — Ты же знаешь, что я по сути… заставил декана Пака заставить тебя тоже участвовать? Это хреновое оправдание, но мне хотелось проводить с тобой время наедине, снова быть рядом, как раньше. — Да, я в курсе, — говорит Хёнджин. Догадаться, почему его вдруг поставили в пару с Минхо, хотя он только вернулся после годового отсутствия, было не так уж сложно. — И ты всё равно хочешь танцевать со мной? — спрашивает Минхо, но как будто не об этом. Не о репетициях, не о танцах, не о выступлении. О них. Хочешь быть со мной? Оказывается, у Хёнджина всё же есть ответ на этот вопрос. — Да. Минхо моргает быстро-быстро, а потом прикусывает себя изнутри за щёку, видимо, сдерживая улыбку. Они замирают. Весь мир замирает — пусть на мгновение — чтобы они могли вот так смотреть друг на друга. — Хорошо, — наконец произносит Минхо более низким, чем у него обычно, голосом и откашливается. — Тогда сможешь прийти завтра на последнюю репетицию? Мы могли бы, конечно, сейчас прогнать всё с самого начала, но мне надо идти. Если я и сегодня пропущу классы, мне пиздец. От профессора Чона, в первую очередь. Хёнджин дёргает плечом. Ему тоже явно пиздец — он-то пропустит несколько дней, и биологические причины не послужат ему никаким оправданием. — Да, давай. Всё равно я завтра и так собирался в университет. — И вот ещё что, — Минхо хмурит брови, подбирая слова. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Возможно, оно тебе не понравится. Возможно, очень сильно. Но я не хочу, чтобы между нами снова были дурацкие секреты. Встретимся завтра перед репетицией пораньше? Хёнджин озадаченно кивает. Что ещё настолько серьёзное Минхо мог от него скрывать, если вдруг так помрачнел? Может, решил рассказать о том, как у него проходил гон? Если он спал с кем-то другим, это будет неприятно и больно, но, в то же время, вряд ли это будет тем, с чем они не смогут справиться. Хёнджин предпочёл бы сделать это сразу, сейчас, но Минхо уже поднимается из-за стола, чтобы пойти в спальню переодеться. — Хёнджин… эээээ, — кричит он оттуда. — Тебе оставить мои вещи? Ну, для гнезда. Теперь-то Хёнджин точно пунцовеет и прикрывает лицо руками. Он надеялся, что Минхо просто забудет что-то из своих вещей или деликатно сделает вид, что забыл, и их можно будет подложить в гнездо, чтобы остаток дня вдыхать правильный, их общий, запах, и по-дурацки улыбаться. — Положи их там где-нибудь, я потом постираю и верну, — отвечает он и остаётся сидеть на стуле, хотя от желания переложить гнездо по-новому в ладонях аж зудит. Минхо выходит в коридор и принимается обуваться. Похлопав себя по карманам, он проверяет телефон и забрасывает рюкзак на плечо. Хёнджин выходит его проводить. — Кстати, хотел спросить, — говорит Минхо, отпирая дверь. — Почему ты разозлился, когда я сказал, что это Феликс меня сюда привёз? Хёнджин застывает и торопливо облизывает губы. Он надеялся, что Минхо не обратит на это внимание. Мысли в голове сначала мечутся, сталкиваясь, а потом бросаются врассыпную. Нужно срочно хоть что-то сказать. — Просто не понял, зачем он вдруг полез в мои дела, — отвечает Хёнджин, стараясь звучать невозмутимо, и не выдать своё волнение запахом. — Пусть со своими сначала разберётся. — Я тоже удивился, когда он вдруг предложил свою помощь, — Минхо выходит в подъезд. У него становится такой печальный вид, будто ему совсем не хочется уходить. Будто даже один шаг, отдаляющий их друг от друга, даётся с трудом. — Ну ладно, неважно. Тогда до завтра. Хёнджин закрывает за ним дверь и прислоняется к ней спиной, пытаясь угомонить бешено стучащее в груди сердце. Наверное, Минхо бы понял. Но ему всё же лучше не знать об их с Феликсом споре.