Как вернуть парня за десять дней

Минхо оглядывает столовую, но тщетно — Хёнджина в ней, как и в остальном университете, нет. Для того, чтобы это определить, ему даже не нужно зрение. Он чует. Ощущение своей пары не рядом отдаётся неприятной ломотой в суставах, как при нарастающей температуре, из-за чего трудно сконцентрироваться даже на простых вещах, не говоря уже об учёбе. У альфы одна задача — быть рядом с гнездом, где отдыхает омега после течки, и его охранять. Минхо же проёбывается с её выполнением второй день подряд. Их смешавшийся запах не сходит с него до конца даже после того, как вчера он провёл в зале до глубокой ночи, а потом минут двадцать стоял под ледяным душем. В нём скопилось слишком много энергии, которую он не слил в Хёнджина, потому её пришлось сливать хоть куда-нибудь. Лучше в тренировки, чем в стычку с каким-нибудь альфой по любому тупому поводу. Ещё ему не хотелось возвращаться в общежитие и видеться с Сынмином. По изменению в его феромоне тот бы сразу понял, что именно между ним и Хёнджином произошло, и начал бы задавать слишком много вопросов. Неудобных вопросов, ответы на которые Минхо пока не знал. Сошлись ли они с Хёнджином? Кто в таком случае выиграл спор? Что теперь будет? Минхо готов съехать. Наверное, произошедшее у Хёнджина дома можно было счесть за их примирение, но победу в споре, от самого существования которого у него нехорошо стягивает в желудке, забирать себе он не собирается. Впрочем, может, он вовсе и не победил. Если Хёнджин, обо всём узнав, не найдёт в себе сил понять. Убрав за собой поднос, Минхо ещё раз безуспешно просматривает ряды столиков. На противоположном конце столовой сидят Чан и Джисон, которых он тоже избегает, поскольку не знает, что им сказать. Сначала ему нужно обсудить всё с Хёнджином, как они договорились, а потом… Будет концерт, где ему, возможно, придётся выступать одному. Совсем потом — дни, которые ему, возможно, придётся проводить в одиночестве из-за собственной гордыни и глупости. Вообще все дни.

Привет, проснулся? Как себя чувствуешь?

[10:03]

Ты в универе? Встретимся перед репетицией?

[13:22]

Я в столовой, потом пойду в зал. Если ты тут, тоже приходи

[14:15]

Хёнджини блять [14:18] проспал [14:18] буду минут через двадцать [14:19] От обозначенного Хёнджином времени проходит ещё минут десять сверху. Минхо решает не ждать его и сразу направиться в танцевальный зал на случай, если тот пойдёт прямо туда. На каждом шагу сердце словно увеличивается в объёмах, поднимается всё выше и бьётся прямо в горле. Сейчас придётся ему признаться. Заднюю часть шеи обдаёт холодом, как при сквозняке, но при этом Минхо нестерпимо жарко. Для середины сентября погода стоит слишком иссушающая, либо всё дело в мыслях, из-за которых ему не будет покоя, пока он от них не избавится. В коридоре полно студентов, вид которых более потасканный и измождённый, чем следовало бы в начале года. Грядущий концерт заранее пиликает у всех на нервах. Звук этот получается вихляющий, заунывный и неровный, из-за чего хочется зажать уши и ничего не слышать. Минхо снова проверяет телефон. Новых сообщений от Хёнджина нет. — Студент Ли, вот вы где, — слышит он оклик со спины. Из-за до жути знакомого голоса возникает желание расщепиться на атомы или хотя бы выпрыгнуть в окно. Минхо оборачивается, потому что к опасности не стоит стоять спиной, и склоняет голову в вежливом приветствии. Профессора Чона лучше не злить. Лучше вообще не попадаться ему на глаза — но при этом, что удивительно, именно им больше всего хочется быть замеченным. — Да, профессор Чон, — произносит Минхо. Телефон в руке у него жужжит, но посмотреть на экран он не решается. — Можете утрудить себя объяснениями, почему вчера вас не было на репетиции? — профессор Чон одёргивает на плечах неизменную шаль, такую прозрачную и тонкую, словно вытканную из паутины. Наверное, он сам её и сплёл. Его тёмные волосы стянуты в небольшой аккуратный пучок. Изящно сложенные на груди руки могли бы с равным успехом описать в воздухе безупречное порт-де-бра, а могли бы — сомкнуться у Минхо на шее и без особых усилий придушить. Двадцать лет на сцене, половина из которых в составе одной из самых именитых балетных трупп страны, после — травма колена, преподавание. Всё это превратило его в существо не из крови и плоти, как прочие, а в нечто с титановой сердцевиной, несгибаемое и неумолимое, как древнее божество. Минхо чувствует, что его внутренности леденеют, словно их из него уже вынули и разложили по морозильнику в пакетиках. Вчера он пропустил утренние пары, пока был у Хёнджина, но все практические занятия отработал на износ. И даже остался допоздна репетировать, когда почти все прочие студенты разошлись по домам. — На какой репетиции, профессор? — спрашивает он, что само по себе ошибка. Пропускать репетиции — уже смертный грех, но даже о них не знать… Минхо практически слышит, как булькает в котле вода, поскольку место в аду для него, судя по свирепому взгляду профессора, уже зарезервировано и поставлено на подогрев. — Завтра в университете намечается некое событие, если вы вдруг не в курсе, студент Ли, — профессор Чон цедит вежливое обращение так, что от него вяжет язык. — Поэтому вчера вечером проводился генеральный прогон всех номеров, которые будут на концерте. И только вас там не наблюдалось — как и студента Хвана. Вот же блядство. Минхо цепляет языком колечко в губе. Он совсем про это забыл. — Хёнджин отсутствовал по физиологическим причинам, — тут же говорит он. Хотя профессор Чон, сам будучи омегой, не выносит подобные оправдания, Минхо испытывает потребность хоть как-то защитить Хёнджина, даже если получит по шее сам. — А вы, я так полагаю, были с ним, — кривится профессор Чон. Тонкие ноздри трепещут, видимо, улавливая смешанный феромон. Вообще Минхо удивлён, что тот держится на нём так долго, ведь они даже не трахались — не говоря уже о сцепке. Словно его организм ухватил запах Хёнджина, который когда-то счёл для себя утраченным, и больше не намеревался отпускать. — Вечером я был тут, в малом зале, — поспешно говорит Минхо. — Отрабатывал хореографию и, видимо… увлёкся. Прошу прощения, профессор. Профессор Чон смотрит на него так скептически, будто подвергает сомнению сам факт его существования. Минхо и рад был бы этому поспособствовать, но он, к величайшему своему сожалению, всё же здесь. Мысленно готовится к разносу, от которого стены сотрясутся, но никто и бровью не поведёт. Слишком уж это обыденно. — Вам неслыханно повезло, студент Ли, — произносит профессор Чон, видимо, смиряясь с тем, что очередной нерадивый воспитанник ему не примерещился. — У меня сейчас есть свободные десять минут, в которые я мог бы отдохнуть от невообразимого количества глупости и необязательности, но, так и быть, потрачу их на вас. Надеюсь, студент Хван здесь? — Он должен сейчас подойти, — отвечает Минхо, слабо в это веря. — Подождём его… внутри, профессор? Хёнджин, конечно, крайне серьёзно относится к репетициям, но против него сейчас может быть слишком много факторов. Пробки, природные катаклизмы, кофе, решивший именно сегодня плеснуться на него из стаканчика — как обычно случается в критически важных ситуациях. Они заходят в пустой класс. Ряды зеркал, висящих на стене, никого не отражают. Ни силуэты, превозмогающие возможности обычного человека, ни страсть к вечности искусства, которая заставляет их, уставших и отчаявшихся, подняться и продолжать. Минхо проверяет телефон, стараясь одновременно прочитать сообщение, выскочившее на экране, и со всем почтением не отводить глаз от профессора. Хёнджини ты где? [14:56]

срочно в 25c, чон

[15:02]

По плану этой незамысловатой формулировки должно хватить, чтобы Хёнджин сейчас мчался в нужный класс со всех ног. — Пока что поставлю музыку, — Минхо пытается звучать спокойно, хотя его потряхивает от ужаса. Профессора Чона явно забавляет собственное на него, альфу, влияние. С усмешкой поперёк тонких губ он усаживается на банкетку и снова поправляет сползающую с плеча шаль. В классе даже не холодно — неизвестно, зачем она ему, помимо дополнительного фактора устрашения. А, может, исключительно ради него. Минхо подключает телефон к колонке и отлистывает до нужной композиции, которая, разумеется, под рукой, но он всё же мимически старается изобразить, насколько прилежно её ищет. Дверь распахивается, стукаясь об стену. Хёнджин перескакивает через порог и тут же складывается пополам в поклоне, чуть не стукаясь лбом об собственные колени. Краем глаза при этом он косит в сторону Минхо. Внутри у него разливается пугающее в своём умиротворении тепло. В один миг всё вдруг становится правильным. Его омега рядом — и ничего другого ему не надо. — Надо же, студент Хван оказал нам честь своим появлением, — хмыкает профессор Чон, но его интонация и вполовину не так обмораживает, как только что. Хёнджин всегда был его любимчиком. На Хёнджине футболка и серые спортивные штаны — по крайней мере, подходящий для репетиции вид. Хотя на собственных занятиях профессор Чон не выносит одежду свободного кроя, за которой не видно работы мышц — и всех их неидеальностей в деталях, за которые можно как следует выбранить. Сейчас он же не возражает, лишь окидывает его не слишком довольным взглядом. — Вы ведь не в уличных кроссовках зашли в Класс, Хёнджин? — профессор говорит так, что сомнений не остаётся — класс он называет именно с заглавной буквы, как святыню. Ношение кроссовок в системе его ценностей уже само по себе является богохульством, а уж если ступить при нём на паркет в обуви, запятнавшей себя соприкосновением с презренными пыльными тротуарами, можно сразу отчисляться. — Конечно же нет, профессор, — не моргнув глазом, врёт Хёнджин. Профессор Чон недоверчиво хмыкает, но обрушивается уже на Минхо. — Вы отыскали музыкальное сопровождение, студент Ли? Или ждёте, пока его допишут? Моё время вообще-то не резиновое. — Да, профессор, — Минхо заносит палец над кнопкой воспроизведения и смотрит на Хёнджина. Готов? Хёнджин моргает, выражая согласие, и становится на середину зала. Позабытое чувство, как прежде они понимали друг друга без слов, растекается в груди топлёной сладостью. Минхо буквально чувствует её запах. Сначала кажется, что это секундное помутнение, но, стоит ему включить песню и встать рядом с Хёнджином, он понимает. Это запах самого Хёнджина. Запах отгоревшей течки, из-за которого его больше не хочется завалить на ближайшую горизонталь и драть, пока не кончатся силы. Теперь хочется скрыть его от чужих глаз, как самую хрупкую драгоценность, хочется укутать его, урча что-то бессмысленное на ухо, хочется вылизывать его, пока Хёнджин снова не пропахнет им. Пространство перед глазами становится в расфокусе. Виден только Хёнджин. Хёнджин, который делает шаг с правильной ноги, вступая секунда в секунду, пока сам Минхо не двигается. Просто стоит на месте, словно тело ему не подчиняется. — Стоп. Это вот так вы собрались позориться? — профессор Чон хлопает в ладоши, но даже резкий звук не выводит Минхо из транса. Он тяжело хрипит, изо всех сил пытаясь не огрызнуться на чужака, который ему мешает. — Минхо? — зовёт Хёнджин и аккуратно кладёт руку ему на плечо. Минхо едва удерживает себя от того, чтобы не схватить его за запястье, притянуть к себе и обнюхать. Перед глазами вспыхивает сцена из прошлого — именно так они познакомились. Запах Хёнджина затмил ему разум до того, как они даже представились друг другу. Потом было всё остальное — заразительный смех Хёнджина, его характер, словно вылепленный из двух противоположных материй сразу, шёлк и кнут, бархат и сталь, его красота, его душа. — Простите, я сейчас, — Минхо задерживает дыхание, отступая на шаг назад. Футболка прилипает к пояснице, груди, хотя он ничего не сделал, чтобы так взмокнуть. Он понемногу приходит в себя и видит две пары глаз, безотрывно на него глядящие. С пониманием и каплей насмешки. Хёнджин улыбается то ли смущённо, то ли горделиво, потому что знает — всё это из-за него. Профессор Чон кривится. — Ох уж эти альфы, вечно со слюнями наперевес, — бурчит он и обмахивается краем шали. Видимо, сгустившийся феромон, которым Минхо бессознательно пытается накрыть Хёнджина, словно заграбастывая в объятия, долетает и до него. — Так и быть, притворюсь, что я этого не видел. Ещё раз, с самого начала. Хотя ничего другого вы до сих пор и не показали… Минхо перематывает песню до нужного момента. Кончики ушей у него полыхают, хотя своей реакции он ничуть не стыдится. Если ему и должно быть стыдно, только за то, что он оставил Хёнджина одного — год назад и вчера утром. Они снова встают рядом. Минхо старается сосредоточиться на песне, своём отражении, хотя всё равно поглядывает в сторону Хёнджина. Тот перехватывает в зеркале его взгляд и… это больше, чем разговор, чем могли бы выразить любые на свете слова. Минхо чуть было снова не пропускает момент, когда нужно вступать, но ему удаётся одёрнуть себя в последнюю секунду. Сильнее инстинкта принадлежности к своей паре только инстинкт самосохранения — после двух ошибок подряд профессор Чон точно снёс бы ему башку. Ступни переступают, выбивая из паркета визгливый скрип, руки взмывают в воздух. Музыка тягучая, томная и ласковая, как послеполуденный зной. Они двигаются так, словно связаны. Словно между их телами, суставами, конечностями невидимые нити, принуждающие их чувствовать друг друга даже без касаний и переглядываний. Шаг, шаг, наклон. Первая часть связки подходит к концу. Следующую они прогоняли всего раз, потому как были вынуждены прерваться, но Хёнджин уверенно продолжает. Делает поворот и переступает к центру — туда, где Минхо должен подхватить его сзади, со спины, прижавшись бёдрами совсем близко, толкнуться раз, другой, а потом… — Стоп. Минхо замирает, оставив ладони у Хёнджина на талии. Просто так ему удобнее стоять. Так правильно. Пытаясь отдышаться, Хёнджин разворачивается к профессору Чону, внезапно прервавшего их посреди репетиции. — Вот это ваш номер? — тонкие брови профессора взмывают вверх и изгибаются нехорошими дугами, губы поджимаются. — На концерте для спонсоров вы решили показать это? Минхо хмурится, не совсем понимая, в чём проблема, но уточнять ему не приходится, поскольку возмущения профессора продолжаются. — … настолько откровенного, развязного, вопиюще неподобающего выступления я уже давно не встречал. Студент Ли, понятное дело, будет счастлив облапать вас на сцене, но от вас, студент Хван, я такого не ожидал. Минхо заставляет себя убрать от Хёнджина руки, чтобы не усугублять. Хотя никаких официальных требований к программе концерта не выдвигалось, эта связка вряд ли соответствует тому, что для него было принято готовить. Ведь он придумывал её не для концерта, а для Хёнджина. Для них. — Профессор, это моя вина… — начинает Минхо. — Мы можем всё передела… — Мы можем не выступать, — уверенно говорит Хёнджин и берёт его за руку. Крепко, переплетая пальцы. Минхо опускает глаза. Он чувствует на своих губах улыбку, которую не в силах загасить ни гнев самого строгого преподавателя университета, которым он в глубине души восхищается, ни тревожные мысли о том, что случится потом, ни небо, реши оно сейчас обрушиться на землю. Ничего, пока они вот так стоят рядом. Вместе. Профессор Чон замолкает, что для него, возможно, является предвестником удара, и вдруг вздыхает. Не сердито и раздражённо, как обычно, а почти нежно, словно мать над постелью непослушного и глуповатого, но всё же любимого ребёнка. — Ну вот только не надо этого драматизма, Хван, — говорит он. — Выступите, как и все остальные. Только, раз уж вы решились на подобный номер, надо делать это как следует. Больше акцентов в движениях тазом. Больше энергии, страсти. Студент Ли, если уж вы держите своего партнёра сзади, словно с ним сношаетесь, то будьте любезны, постарайтесь. А то что это за смиренные скромные толчки? Давайте, берите его покрепче. Минхо обалдело хлопает ресницами. Может, он окончательно перегрелся в этом душном зале, и теперь ему мерещится, что профессор Чон благословляет их на танцевальное прегрешение? Развернувшись, Хёнджин сам толкается об него ягодицами — мол, не тормози. Минхо кладёт руки обратно ему на талию и сжимает, как хотел с самого утра. — Вот это другое дело, — кивает профессор Чон, вновь делая бесстрастное лицо. — Давайте ещё раз, с поворота. И если вас отчислят за это безобразие, плакаться потом не приходите.

***

Минхо обтирает волосы полотенцем, суёт его в сумку и выходит из раздевалки для альф. Ноги подрагивают. Профессор Чон гонял их, заставляя повторять связку, пока любые движения не утратили смысл. В какой-то момент Минхо не смог сообразить, что нужно делать, чтобы убрать влажную чёлку, лезущую в глаза. Он уже не ощущал ни рук, ни лица, ни пространства кругом. Хёнджину пришлось не легче. К концу репетиции, вышедшей далеко за десять минут, его можно было выжимать. Минхо косится в сторону раздевалки для омег и всё же направляется к холлу, где они с Хёнджином договорились встретиться после того, как примут душ. На этот раз, пока Минхо стоял под потоками прохладной воды, никакие картинки непристойного содержания даже не лезли в голову от усталости. Ему хочется просто лечь и закрыть глаза, возможно, навсегда. Немного сильнее хочется посидеть в кафе с Хёнджином. Желудок снова стягивает волнением. Не исключено, что вся эта репетиция была зря, ведь сейчас точно придётся рассказать Хёнджину о споре. Минхо перехватывает лямку рюкзака и озирается по сторонам. Повсюду толпятся студенты, обсуждая прошедшие занятия или грядущий концерт. Хёнджина нигде не видно. Наверное, он всё ещё пытается прийти в себя, а ведь его ожидает ещё один удар, который Минхо был бы счастлив ему не наносить, но уже слишком поздно. Он сделал это девять дней назад — сейчас же последствия лишь достигают цели. Так камни, когда-то брошенные с вершины скалы над морем, однажды непременно стукнутся об водяную гладь. Краем глаза Минхо выцепляет знакомую фигуру. Не Хёнджина, но, тем не менее, того, с кем ему тоже необходимо поговорить. Чанбин. Момент кажется подходящим. Чанбин выбрасывает стаканчик из-под кофе и направляется к выходу, печатая что-то в телефоне. — Подожди, Чанбин, — Минхо окликает его со спины. — Есть минутка? Можем поговорить? Чанбин оборачивается и тут же хмурится, увидев, кто перед ним. Реакция, пожалуй, закономерная, учитывая их отношения, испортившиеся из-за того, за что Минхо теперь крайне стыдно. — Надо же, я как раз тоже хотел с тобой поговорить, — голос Чанбина, обычно громкий, как хлопушка, начинённая смехом, звучит глухо и отстранённо. Непривычно. Чуть дальше по коридору виднеется приоткрытая дверь аудитории, где обычно проходят семинары по истории музыкальных жанров. Тот оказывается пустым — до начала следующей пары ещё несколько минут. Занавески колышутся из-за открытого на проветривание окна. Доска, которую здесь почему-то так и не заменили на новую, интерактивную или хотя бы пластмассовую, исписана мелом. Минхо не нравится напряжение, словно стягивающее воздух. Он ожидал, что разговор будет непростым, но не настолько. Запах Чанбина весь плотно подбирается. В нём не ощущается агрессии или злости, но он начинает поддавливать, как тесный ворот свитера. Теперь Минхо не уверен, стоит ли самому начать разговор и объяснить причины своего не самого достойного поведения, либо уступить очерёдность Чанбину, который складывает руки на груди и смотрит на него мрачно, исподлобья. Вдруг Хёнджин ошибся, и у Чанбина всё же есть к нему чувства? — В общем, я хотел сказать, что вёл себя довольно хуёво по отношению к тебе, — решившись, говорит Минхо. Даже если Чанбин сейчас признается в том, что испытывает к Хёнджину нечто большее, на этот раз он не допустит, чтобы это встало между ними. — Признаюсь, как есть. Когда ты стал везде появляться с Хёнджином, я приревновал. Не мог справиться с тем, каким счастливым он выглядел с тобой и… без меня. Знаю, это неправильно. Наверное, если бы вы сошлись, я бы со временем смирился и отпустил его, но в тот момент не смог. Просто я… всё ещё люблю его. Сказать это оказывается на удивление просто. Мир не сотрясается, время не замирает, и даже Чанбин совсем не выглядит удивлённым. Пожалуй, все и так это знали, без всяких откровений, даже раньше, чем Минхо сам это осознал. — Я не злюсь на тебя, Минхо, и в общем-то всё понимаю, кроме одного, — Чанбин пожимает плечом, обтянутым чёрной футболкой. — Если ты его любишь, зачем на него поспорил? Теперь мир трескается пополам. — Откуда ты?.. — Минхо еле ворочает языком. — Ты сказал ему? Пульс выбивает в ушах что-то оглушающее. Он чувствует себя так, словно ему с размаху засветили под дых. Отсутствие Хёнджина в холле обретает новый, чудовищный в своей убедительности повод. Может, он сейчас сидит в раздевалке, пытаясь это осмыслить. Может, вовсе ушёл домой. — Ещё нет, — отвечает Чанбин, игнорируя первый вопрос. Впрочем, это так уж неважно — от кого именно он узнал. — Собирался сначала поговорить с тобой и выяснить, правда ли это. И, если да, дать тебе возможность самому ему всё рассказать — и то, по одной-единственной причине. Я знаю тебя, Минхо, и просто не могу поверить, что ты стал бы с ним вот так играть. Чтобы доказать ему что-то? Или себе? Честно говоря, сейчас до смерти охота разбить тебе ебало… — Разбей, — произносит Минхо едва слышно. — Думаю, нам обоим полегчает. Чанбин вздыхает и сжимает руки на груди плотнее. Видимо, те действительно чешутся. — То есть это правда? — Да, — Минхо хотелось бы отвернуться или опустить голову, чтобы не смотреть Чанбину в полные неверия глаза, но он не заслуживает никаких послаблений. — Я правда поспорил на Хёнджина. Он не знает, что именно улавливает первым. Звук, с которым поворачивается дверная ручка. Выражение лица Чанбина, за долю секунды из огорчённого ставшее ошеломлённым. Феромон Хёнджина, который заходит в кабинет прямо на этих словах. Пожалуй, всё же феромон... На Хёнджина его сознание и тело всегда среагирует в первую очередь, неважно, что будет твориться кругом. Только вот на него Хёнджин реагирует таким же образом. Не найдя его в холле, он, должно быть, последовал за ним, пытаясь уловить в воздухе остатки запаха. И нашёл. Минхо с трудом сглатывает подступивший к горлу ком и оборачивается. На Хёнджина, закрывающего за собой дверь, больно смотреть почти физически. Что самое невыносимое для восприятия — ему даже некого в этом винить. Кроме себя. — Я немного задержался, — говорит Хёнджин странно спокойным голосом. — Хотя, видимо, успел на самое интересное. Не так ли, Минхо? Минхо молчит. Да и что тут сказать? — Хёнджин, мне лучше остаться или уйти? — спрашивает Чанбин. Он делает несколько шагов вперёд и теперь стоит, хоть и в стороне, но между ним и Хёнджином, чтобы в любой момент… что? Броситься и закрыть собой кого-то из них? Минхо понимает, что вряд ли заслуживает такой заботы. Да и зверем, затаившимся перед смертоносным прыжком, сейчас выглядит далеко не он. А Хёнджин. — Зависит от того, что скажет Минхо, — говорит Хёнджин и переводит на него взгляд. — Так ты… поспорил на меня? — Да. Больше Минхо ничего не произносит. Наверное, Хёнджин ждёт более подробный ответ. Наверное, он его заслуживает. Даже не так — точно заслуживает. Только вот любой причины из тех, которые прежде застилали Минхо разум, когда он соглашался на спор, сейчас будет недостаточно. «Мне было больно из-за того, что ты меня бросил». «Мне было больно из-за того, что ты вернулся». А кому не было? После рассказа Хёнджина о том, через что ему пришлось пройти в Италии, как и кем он чувствовал себя всё это время, любая собственная боль, ревность, раздражение кажутся Минхо не более чем досадной неприятностью и уж точно не тем, чем он мог бы себя оправдать. — Чанбин, уйди. — Чанбин, останься. Они говорят почти впопад, только совсем о разном. Минхо просит Чанбина остаться, потому что собирается уйти сам. Хёнджин просит его уйти, чтобы… снова встретиться с болью в одиночестве? В глазах Чанбина — тоска и желание провалиться сквозь землю, чтобы ни в чём из этого не участвовать. — Я выйду из кабинета, но буду тут неподалёку, — наконец определяется со стратегией он. — Если что, вернусь. Только предупредите заранее, драться вы тут будете или ебаться. Со вторым помогать точно не собираюсь. Дверь за ним закрывается с громким стуком, от которого Минхо словно отмирает. Тем не менее, происходящее никуда не девается. Не становится дурным сном, рассеивающимся от того, что Сынмин во сне снова падает со своей кровати или скрежещет зубами. — Больше ничего не скажешь? Даже после того, что было вчера? — прищуривается Хёнджин. Его взгляд не пристальный, а бегающий, словно он пытается отыскать что-то у Минхо на лице. Минхо понимает, что он вовсе не о сексе. Сексом можно заняться с любым посторонним, хоть с несколькими сразу. Обнажиться душой намного сложнее. — Я хотел рассказать сегодня, до репетиции, — всё же говорит он. — На самом деле, я хотел рассказать ещё вчера, но момент показался… неправильным. — Потому что ты решил использовать свой язык по другому назначению? Минхо вспыхивает. Его накрывает воспоминанием, как он ласкал Хёнджина там, между ног. Какой тягучей и сладкой была смазка, которую он слизывал с его дрожащих бёдер. Каким был сам Хёнджин. Открывшимся, доверившимся, уязвимым… и как он с ним поступил. — Ты поспорил… с Феликсом? — Хёнджин задаёт следующий, куда более неожиданный вопрос. Его запах идёт волнами, не задерживаясь ни на одном конкретном состоянии. Их почти не удаётся уловить и понять, что он сейчас чувствует. Шок, злость, стыд смазываются, сплетаются единым клубком. — С Феликсом? — непонимающе хмурится Минхо. — Нет, с Сынмином. Почему Хёнджин снова спрашивает о Феликсе в ситуации, к которой тот вообще не должен иметь никакого отношения? На мгновение лицо Хёнджина выглядит озадаченным, но потом его выражение становится прежним. Чужим. — И на что именно ты поспорил? — Что верну тебя за десять дней, — тихо говорит Минхо. Если его слова и едва слышны, то следующая за ними тишина кажется оглушительной. — И как? Вернул? — уточняет Хёнджин отстранённо, словно не о себе. Словно спрашивает о какой-то мелочи за чашкой кофе. Вернул конспекты? Вернул книгу? Вернул того, кого и терять не должен был? — Надеялся, что да, — говорит Минхо. — Но теперь понимаю, что нет. — Ну, раз ты всё понимаешь, Минхо, — Хёнджина начинает заметно потряхивать. Непонятно только, от эмоций, или ему действительно холодно. Только сейчас Минхо замечает, что у него мокрые волосы — ворот толстовки кое-где темнеет от воды. Видимо, так торопился, что едва их высушил. Почему-то именно от этого сердце Минхо сжимается. Боль, сжатая в одну точку, щедро плещется в разные стороны, затапливая нутро. В ушах гремит одна мысль, которую сознание отвергает, не желая воспринимать. Соотносить с реальностью, в которой теперь придётся жить. Вот и всё. Вот и всё. Вот и всё.

***

К моменту, когда возвращается Сынмин, Минхо уже заканчивает собирать почти всю одежду. Её не то чтобы много, просто приходится повозиться с сортировкой. Летние вещи лучше убрать поглубже в коробки, которые он купил по пути в общежитие, более тёплые, которые понадобятся раньше — выше. Заявка на новое место в общежитии пока всё так же пребывает в обработке. Минхо и не надеется получить ответ до конца месяца. Пока что он планирует пожить у Чана, если наберётся решимости ему написать. Он знает, что Чан не откажет. Наоборот, предложит жить у себя, сколько потребуется, поможет перевезти вещи и выслушает. Только вот первым сообщением в этом диалоге должно стать «ты был прав». Снова. Как и всегда. Почему же было так сложно его послушаться? — Часть коробок пока придётся оставить. С книгами, учебниками, всяким таким, — говорит Минхо. — Заберу их сразу же, как смогу. Он ожидает, что Сынмин сейчас начнёт торжествовать, и даже готов к этому. Пусть. Не самое ужасное, что могло бы с ним случиться, ведь такое уже произошло. — Ты о чём вообще? — Сынмин перестаёт напоминать экспонат музея восковых фигур и сдвигается с прохода. — Что тут происходит? — Я съезжаю. Ты победил. Минхо продолжает что-то доставать, раскладывать и собирать стопками. Нижнее бельё, носки, футболки… Главное — продолжать двигаться, иначе придётся упасть, а подняться будет непросто. — Подожди… у тебя ведь есть ещё день, — Сынмин оглядывает комнату, по которой словно прошёлся крайне аккуратный ураган. Везде валяются вещи. Чаще всего они ссорились именно из-за уборки. Хотя оба любили поддерживать комнату в чистоте, но предпочитали для этого разные методы. Минхо выгребал всё ото всюду, превращая пространство в хаос, который постепенно упорядочивал. У Сынмина же от этого дёргался глаз. Обычно он методично оттирал сантиметр за сантиметром, делая и без того царящую у него безупречность ещё более таковой. — Это неважно, — Минхо наконец встречается с ним глазами. — Хёнджин знает. Сынмин присвистывает. Переступая через горы книг, он открывает окно. Дышать невозможно. Всё помещение пропахло горечью и уксусом — сочетание в феромоне Минхо, вытравлять которое после отъезда Хёнджина пришлось почти полгода. — Ты ему рассказал? — Да. Нет. Не уверен… — Минхо потирает висок. — В общем, он услышал, как мы обсуждали это с Чанбином. Так что, можно считать, он узнал от меня. А вот кто рассказал Чанбину, я не в курсе. — Не я, если ты на это намекаешь, — говорит Сынмин. — Я и не считаю, что это ты, — Минхо снова принимается складывать носки. Решение проблемы с жильём искусственно выходит на первый план, сдвигая прочие мысли в порядке приоритетности. Обо всём, что произошло, он подумает немного позже. Будет думать много часов и много дней. — Может, Чан не справился с муками совести и всё ему рассказал. Может, Джисон не справился, блять, с тем, чтобы сохранить хоть один в своей жизни секрет... Да и какая теперь разница. Я не собираюсь это выяснять. Хёнджин знает. Точка. — И что Хёнджин на это сказал? — А ты как думаешь? Конечно, он был в восторге, — хмыкает Минхо. — Впечатлился моей романтичностью, прямо, как в фильмах из нулевых. Поэтому завтра у нас свадьба, вот вещи в путешествие собираю. — Ой, завязывай, — Сынмин усаживается на свою кровать на своей половине комнаты, которая скоро вся станет его. — Что он сказал? — Особо ничего. Спросил, на что именно поспорили. С кем. Спросил, не с Феликсом ли. Пришлось рассказать, что с тобой, так что тоже теперь оборачивайся, — Минхо пытается пошутить, но Сынмин не реагирует. Не то чтобы от него ожидался смех — скорее, недовольно закатанные глаза. — Ладно хоть не спросил, какой был приз. Койка в общежитии, блять. Минхо отшвыривает носки в стену, жалея, что бросает он не камень и не в окно. Звук разбивающегося стекла сейчас бы идеально дополнил его жизнь. — С Феликсом? Это тот, у которого мы недавно были дома на вечеринке? Ну, как дома… скорее, это был какой-то притон, — нудит Сынмин. — И что, на этом всё? Вы разругались и разошлись? — Я бы даже не сказал, что мы ругались, — говорит Минхо. — Он вёл себя… как-то странно, слишком сдержанно. Может, был в шоке, и я не могу его в этом винить. А потом он просто ушёл. — И ты не пошёл за ним? — Сынмин достаёт из кармана телефон и начинает что-то печатать. Минхо щурится с подозрением. От Сынмина он ожидал совсем другой реакции. Например, что он начнёт тыкать в него пальцем и хохотать, как злодей из мульфильмов. — Это допрос? С чего вообще вдруг такой интерес к моей личной жизни? — Меня не интересует твоя личная жизнь, Минхо, просто она уже достояние общественности, — теперь-то Сынмин закатывает глаза. — Я вынужден спрашивать, потому что всё это касается нашего спора. А ещё здесь снова нечем дышать из-за твоих проблем. — Ты не слышишь, что ли? — постепенно Минхо начинает злиться. Агрессия по отношению к Сынмину — состояние совершенно привычное, хотя в этот раз абсолютно безосновательное. На самом деле он злится на себя. — Думаешь, я всё это барахло по приколу складываю? Никакого спора больше нет. Ты победил. — Я просто хочу в этом убедиться, — Сынмин откладывает телефон. — Можешь не беспокоиться, — Минхо принимается за сортировку книг. — Хёнджин спросил, считаю ли я, что вернул его. Я сказал, что нет. После этого он ушёл. Я его отпустил. Конец истории. В комнате повисает тишина. Учебники прошлых лет вряд ли пригодятся. Что-то можно будет продать студентам с младших курсов за символическую сумму, что-то выбросить. — Знаешь, Минхо, ты не отпустил Хёнджина, — Сынмин неожиданно подаёт голос, хотя Минхо счёл этот пугающий разговор по душам оконченным. — Ты упустил его. Причём снова. — Спасибо, блять, — фыркает он. — Как будто я без тебя не знаю. — Нет, серьёзно. Я не собираюсь затевать тут мотивационную, пафосную речь, призванную заставить тебя всё переосмыслить, иначе меня стошнит, — говорит Сынмин. — Но ты упустил его — и дело вовсе не в споре. Минхо собирается возразить, как минимум, по привычке. В чём ещё тут может быть дело? Хёнджин узнал, что бывший на него поспорил. Как с таким вообще смириться? Даже если бы Минхо умолял его простить… …только вот он не умолял. Не объяснил причин. Не сказал, что сделал это, чтобы побыть с ним рядом хоть ещё немного. — Спор, может, и был хуёвым поступком с твоей стороны, но иначе ты бы вообще не решился к нему подойти, — продолжает Сынмин. — Ходил бы возле него кругами, как акула ебучая, но наказывал бы сам себя, считая, что не заслуживаешь его вернуть. А теперь IQ-тест — угадай, что ты сделал сегодня? Минхо прикусывает нижнюю губу. Угадывать не приходится — и так всё понятно. Он снова решил за Хёнджина, за них двоих. Учиться на своих ошибках оказывается сложнее, чем представлялось. — Думаешь… если бы я рассказал, как всё было и почему я так поступил, он смог бы меня простить? — неуверенно спрашивает Минхо, делая мысленную пометку — вычеркнуть из своей биографии факт, где он получает любовные советы от Ким Сынмина. — Не знаю, Минхо. И ты тоже не узнаешь, пока не попробуешь. Хотя бы попытайся ему написать. Заблокирует во всех мессенджерах — пиши в комментарии под фотками, — хмуро перечисляет Сынмин. — Опять заблокирует — посылай ему деньги в несколько переводов и извиняйся в каждом сопроводительном сообщении. Там заблокировать невозможно. Минхо таращится на него с открытым ртом. Откуда тот вообще знает, как кого-то сталкерить? — Почему ты мне помогаешь? — вместо этого спрашивает он. — Надеюсь, мне засчитают это в качестве благотворительной деятельности, — Сынмин надевает наушники, демонстрируя, что разговор окончен. — Но учти. Ты в любом случае проиграл, раз Хёнджин узнал о споре от тебя. Так что особо не распаковывайся. Минхо берёт телефон и открывает нужный диалог. Впервые за день он чувствует не тревогу, не раздражение, а спокойную решимость. Может, в споре у него было десять дней, чтобы вернуть Хёнджина, но на самом деле — сколько угодно. Пока Хёнджин не остановит его сам.