Благословение просветлением

      Обхватывать за плечи в приступе нежности на Шпиле Обмана, и целоваться, цепляясь за рукава побледневшей будто бы от волнения рясы, когда кругом лишь цветущие лилии и Истины некогда павшего королевства — оказывается, совершенно разные вещи. Шадоу Милк чувствует разницу кожей, когда эту самую кожу на шее покрывают поцелуями ласковыми и прикусывают воздушно, до мурашек. Шадоу хочет возразить, но Пьюр Ванилла так нежно улыбается, что Шадоу теряет драгоценные секунды на раздумывания. И в этот момент Пьюр целует ещё раз, уже в губы, обезоруживая.       — У тебя руки холодные, — замечает он и приподнимает брови, видя, как Шадоу поспешно их убирает. — Мне нравится.       — Это ты просто слишком тёплый, — бурчит Шадоу, разумеется, не имея в виду комплимент. Но Пьюр всё равно улыбается шире.       — Ты замёрз? Может, тогда пойдём в комнату с камином?       — Чтобы я сгорел сразу и высох? Хочешь из меня дрова сделать? Весь дворец отопить?       Пьюр смеётся. Признаться, Шадоу уже перерастает череду подозрений в неискренности чувств Пьюра — а всего-то времени прошло! — и подобные замечания не настоль тревожные звоночки, что его нужно успокоить и уверить в своей честности. Пьюр, впрочем, всегда готов поклясться ещё раз. И ещё, и ещё, пока Шадоу не растает.       Пьюр ловко, уже выученным движением подхватывает на руки и несёт с широкого подоконника, на котором они устроились, чтобы закатом полюбоваться, к своей большой королевской кровати: честно, Шадоу до сих пор передёргивает, когда Пьюр называет эти покои во дворце их спальней. И когда Пьюр с такой лёгкостью держит его, будто бы он правда настолько сильный. Будто бы его руки были созданы для того, чтобы его, Шадоу Милка, держать и к себе прижимать.       В прищуре Пьюра читается обожание. Ох нет, это точно-точно оно. Шадоу сглатывает.       — А что если я, мм, не хочу сейчас? — всё так же бурчит, следя, как Пьюр нависает над ним.       — Передумал? Никаких проблем, пташка, можем отложить до того момента, как ты будешь готов.       — А если я вообще никогда не буду готов? Бросишь меня?       Пьюр вздыхает. Нет, не устало, уж тем более не раздражённо. Оттого Шадоу только обидней.       — Нет, не брошу. Думаешь, я с тобой только ради этого?       Обидно, что Пьюр не может на него разозлиться, когда сам Шадоу столько дней и ночей провёл, купаясь и барахтаясь в самоуничижении.       — Не устоял пред моими чарами и харизмой! Пленил меня в своём тошнотворно приторном светлом замке!       — Ах, здесь ты прав. Действительно, не устоял, — Пьюр хихикает и склоняется ниже, кладя голову на живот Шадоу. У того сердце бьётся уже где-то в горле, то ли от страха, то ли от предвкушения. — А насчёт пленения у нас всё взаимно. Истинно не хочешь сейчас? Тогда я могу что-нибудь приготовить или…       — Не надо, дурень.       — Уверен? Обещай, что хочешь.       — Ты всё ещё готов верить главному лжецу?       Пьюр ещё раз вздыхает.       Шадоу прикусывает губу, понимая, что перегнул палку со своими метаниями. Но он правда всё ещё сомневается — уже не в партнёре, а в самом себе. Может, ещё не поздно наговорить ему глупостей, чтобы Пьюр возненавидел, чтобы проклял всё, чем Шадоу Милк является, и навсегда из своего королевства света изгнал. Чтобы Шадоу уж точно знал, что больше ему спасения нет.       Пьюр его спасением является.       Он обхватывает Шадоу за туловище и сопит, прикрыв свои (слабо видящие без посоха в руках) глаза. Шадоу краснеет от того, что тот всё ещё буквально лежит между его ног.       — Да согласен я. Не дуйся.       — Я не дуюсь. Просто хочу, чтобы не одному мне было хорошо.       — Всё нормально будет.       Пьюр мычит, довольный близостью, и ещё раз целует живот Шадоу прямо в центре. Шадоу представляет на секунду, как бы это чувствовалось без слоёв одежды, и начинает уже багроветь.       — Мм, кстати… Всегда было интересно, это у тебя раздельные части костюма или штаны сшиты вместе с верхом? — спрашивает Пьюр, заводя ладони под спину Шадоу. — Как мне тебя раздевать?       Шадоу фыркает. И как только Пьюр может изъясняться подобным образом, выглядя при этом настолько непорочно?       — Не надо меня раздевать, я сам прекрасно справлюсь. Сзади молния.       Пьюр кивает с готовностью и аккуратно дотягивается до молнии. Шадоу беспомощно придерживает ткань костюма на груди, но Пьюр настойчиво убирает его руки, чтобы снять и рукава. У Шадоу ощущение, будто вместе с одеждой Пьюр снимает с него всю кожу, прихватив и куски мяса. Секунда — и от Шадоу Милка ничего не останется, только сожаления о незавершённых делах (коих у него целое чернильное море, целый столетний дуб серебра, целая пустыня знойная).       — Ты посмотри. Какая прелесть, — не удерживается Пьюр, любуясь лукаво. Шадоу хмурится.       — Прелесть? Что за слово такое, это ты обо мне?       — Ты прелестный, — тёплые руки опускают ткань ниже живота, и Шадоу вздрагивает. Пьюр снова хихикает. — Всё-таки цельный костюмчик.       — А мне тоже всегда было интересно, носишь ли ты хотя бы трусы под своей рясой, босоножка, — ехидничает Шадоу и даже тянется, чтобы ворот Пьюра дёрнуть.       К его сожалению, Пьюр нисколько не смущается, а только придвигается ближе.       — Стоило сразу сказать, что тоже хочешь меня распечатать.       — Р-распечатать?..       — Мне тоже тут жарко, знаешь, — Пьюр бормочет полюбовно и чмокает в уголок рта. Его шёпот после обжигает Шадоу ухо. — Ты можешь трогать, где только пожелаешь.       Шадоу сглатывает, но новую колкость на это придумать не может. Его пальцы дрожат мелко, когда касаются броши спереди и с тихим клацаньем распахивают верхнюю часть рясы. Шадоу часто любопытствовал, что таится под таким широким воротом, и сейчас, увидев оголённые плечи, — усыпанные звёздами веснушек, — нервно вдыхает.       — Что-то не так? — Пьюр следит за каждым жестом, не сколько для подстраховки, сколько из-за восторга неумолимого. Запомнить каждый взгляд, каждую мелкую деталь, отпечатать на подкорке и никогда не забывать.       — Я боюсь.       Ох нет.       Вот так сразу. Он не хотел себя выдавать, не хотел. Но, увидев малейший кусочек голой кожи Пьюра, понял, что не сможет.       Пьюр теряет улыбку.       — Боишься чего именно?       — Всего. Тебя боюсь.       — Меня?       — Боюсь, что ты мне больно сделаешь. Или что я тебе наврежу.       — Пташка, испытывать страх в момент близости первой с кем-либо абсолютно естественно.       — Мы с тобой оба неестественные. То, что сейчас между нами — неестественно. Всегда таким было, с самого начала.       — Истинно так думаешь? — Пьюр задумчиво хмыкает, опять не показывая ни толики обиды. Шадоу это начинает откровенно бесить. — У меня другое мнение.       — Конечно у тебя другое, ты никогда со мной не соглашался. А когда соглашался, происходило что-то страшное. Как сейчас.       — Милк.       Шадоу не смотрит на Пьюра. Не может поднять глаз: стыд и смущение смешались воедино; он всё так же беспомощно прижимает к груди расстёгнутый верх своего костюма. Почему он не додумался надеть что-нибудь поплотнее сегодня? Многослойное. Чтобы Пьюр устал его «распечатывать» и забросил эту идею. И его тоже бросил.       — Мне правда страшно. Я не справляюсь, — Шадоу вздыхает, чувствуя чужие пальцы, поднимающие подбородок.       — Ты чудесный. Со всем справляешься, и большой молодец. У нас вся вечность впереди, чтобы научиться всему-всему, — очевидная влюблённость в глазах Пьюра так невыносимо ярка, что Шадоу жмурится. — Прошу, не кори себя за ошибки, которых ещё не совершил. А покуда сделаешь мне больно — не только в постели, — я всё равно тебя приму.       — А если ты меня ранишь, я не смогу принять.       — И это нормально. Это твой выбор.       Шадоу готов заплакать. Тёплые ладони нежно накрывают его холодные, согревая.       — Ты ужасный обманщик. Самый подлый и противный на свете.       — Да-да, всё верно, это я, — Пьюр смеётся и целует каждое веко Шадоу по очереди, даже не упускает те, что в тенях волос прячутся, со зрачками в виде сердец. — Вот только, если начну по-настоящему лгать, ты примешь за правду. И как тогда прикажешь быть?       — Не знаю, придумай что-нибудь. Не одному же мне быть сценаристом.       — Тогда и не одному мне оберегать и любить тебя.       — Сколько пафоса, прям главный герой.       Пьюр продолжает исцеловывать всё его лицо, и Шадоу не может сдержать облегчённого выдоха. Дрожь всё тело охватывает, но Пьюр мягко-настойчиво придерживает его за плечи и шею, растирая кожу. Вспомнив, что Пьюр разрешил его трогать, Шадоу неуверенно кладёт руки ему на талию и несильно сжимает, с удивлением обнаруживая, сколь сильно ряса скрывает фигуру Пьюра. Нетрудно было разглядеть, насколь Пьюр широкоплеч, но чтобы у него при этом была такая обнимательно-хватательная талия…       Ох нет. Теперь ещё страшней.       — Так, подожди… У тебя правда под ней ничего нет? — Шадоу елозит пальцами, но не может нащупать никакой одежды под пышными одеяниями.       — Сейчас очень жаркое время, а ткань всё покрывает, к чему? — Пьюр отвечает ровно, не прекращая ласок.       — Стой, стой… Мы так не договаривались, подожди, — Шадоу начинает паниковать откровенно и сжимает чужую талию ещё сильней: Пьюр выдаёт мягкий томный вздох, и Шадоу вспыхивает. — Ты что удумал!       — Пташка, о чём ты…       Шадоу одним рывком приподнимает ткань рясы, задирает сильно, чтобы поглядеть.       Его лицо мгновенно краснеет, и ткань падает с его рук.       Он отстраняется от Пьюра, как ошпаренный, обнимая себя за колени, корча гримасу отчаяния.       — Шадоу? — Пьюр мягко присаживается ближе, как ни в чём не бывало разглаживая складки потревоженные рясы. — Не стоит так дуться, я ведь всё равно бы разделся, рано или поздно, верно?       — Злодей. Просто ужасный, — Шадоу бурчит, пока его уши нестерпимо горят. Пьюр посмеивается. — Не говори мне, что всегда так ходишь без всего.       — Ну конечно нет, пташка. Но сегодня мы специально наметили попробовать сблизиться, поэтому я снял бельё в уборной, пока ты готовился здесь, в покоях, — его руки нежно обхватывают Шадоу за щёки. — Прошу прощения, что засмущал. Если тебя утешит, то была спонтанная идея.       — Зачем вообще снимать бельё, но оставаться в верхней одежде?       — Ох милый. Ты такой забавный, — Пьюр не может сдержать смех мелодичный, от которого у Шадоу сердце бьётся чаще. — Ничего, я всему тебя ещё научу. Всё впереди.       — Ничего забавного. Ты извращуга!       — Ой ли, в самом деле. Что извращённого в делах сердечных да любовных? Думается мне, ничего постыдного нет в том, чтобы давать волю плотским желаниям, коль партнёр не против. Однако, теперь мне забавней от мысли, что когда-то ты был Светочем Всех Знаний. Неужель ни разу не доводилось любопытствовать на эту тему?       Шадоу сглатывает. Честно говоря, у него нет алиби на этот счёт. Вероятно, даже в то время, полное света и надежд, ему не представлялось возможным, что найдётся когда-нибудь кто-то, пред кем он предстанет настолько уязвлённым и хрупким. А потому и желания углубляться в теорию не появлялось. До практики вообще не доходило… разве что с самим собой.       — И неужель ни разу ни с кем не посчастливилось познать удовольствий? За всю жизнь?       — Большую часть этой жизни я провёл в кромешной тьме без возможности выбраться, — Шадоу передёргивает плечами, ехидно улыбаясь. Защитный механизм.       — Ох. Прости, пташка, я… я постараюсь, чтобы хотя бы на мгновение тебе стало так хорошо, что ты забудешь о горестях.       Пьюр медлит, и впервые за долго-долгое время в его голосе сквозит неуверенность. Шадоу закатывает глаза, но по-прежнему невольно льнёт навстречу тёплым прикосновениям. Чтобы успокоить и успокоиться.              На самом деле, с Пьюром совсем не сложно забывать о горестях, тем более после того, как их отношения стали чем-то большим, чем-то космическим, чем-то звёздных масштабов — и в то же время, крохотным, как песчинки, ведь никто до сих пор не знал об их тайных встречах в садах белых лилий, золотых подсолнухов и голубых анемонов. Пьюр цеплялся за рукав Шадоу, пряча их обоих в пышных кустах, и губами прокладывал путь от уха до ключиц, пока Шадоу всем Ведьмам молился, чтобы не закричать. Возможно, те, кто заключили его в тюрьму бесконечную страданий, должны были в первую очередь предугадать рождение нового ключа — предотвратить и уничтожить, чтобы у Шадоу не было и шанса выбраться. Чтобы этот самый новый ключ не шептал какие-то древние молитвы ему в кожу, неприлично задирая ткань рясы до бедра…       Шадоу возвращается в реальность, когда Пьюр чмокает его костяшки на руках, не пропуская ни одной.       — Могу я спросить? Откуда у тебя опыт в отношениях тогда? Я был уверен, что святоша вроде тебя должен первее всех быть девственником.       — Как я уже и сказал, не вижу ничего постыдного во всём, что касается любви. Прелесть интимности не сколь в том, чтобы физически разрядиться, хотя и в том преступления нет, сколь в гармонии двух душ и тел. А так быть может, и не только двух.       Шадоу умолкает. Пьюр всегда очень спокойно рассказывал о своих прошлых партнёрах, даже с некой благодарностью и уважением — выходит, чаще всего они расставались мирно. Могло бы произойти таким же образом с Шадоу Милком?.. Или…       — Милый, снова отвлекаешься.       — А. Просто задумался.       — Нестрашно. Но, признаюсь, мне больше по душе, когда ты весь дёргаешься и ёрзаешь, — Пьюр ухмыляется, наблюдая ожидаемо возмущённую реакцию. Грациозно, он избавляется от верхних одежд, снимая через голову. Теперь на нём лишь отсутствие нижнего белья.       «Нет предела бесстыдству». Шадоу шумно сглатывает и осторожно касается груди, которая, как и плечи, будто усыпана золотистыми блёстками. Пьюр не останавливает, даже ближе придвигается, чтобы не пришлось тянуть руку, и одобрительно кивает. Шадоу морщится от света, что Пьюр всем телом источает, и наконец поддаётся желанию прильнуть к его коже, крепко обнимая.       Пьюр льнёт в ответ, руки в защищающем жесте обвивают его туловище, и Шадоу кажется, что он готов заплакать в раз очередной за вечер. Голос Шадоу дрожит и ломается, как и он сам, когда начинает шептать то ли мольбы простить (за то, что смеет дышать одним воздухом вместе с Пьюром), то ли благодарности (за то, что имеет честь с ним жить в одно время). И так оно всегда: борясь с накатывающими восторгом на грани благоговения и обожествления, Шадоу будто бы чувствовал ещё и тягу невыносимую извиняться за сам факт своего существования.       Потому что ни одно существо на свете не должно быть настолько… чистым.       Если Шадоу по своей глупости его непорочность запачкает, он скорее…       — Не стоит, — миролюбиво отзывается Пьюр, выцеловывая Шадоу виски и уши, — больше никаких горестных мыслей сегодня, хорошо?       Шадоу ощущает, как его руки наконец теплеют сами, как и всё тело, и хватается за шею Пьюра, пока тот снова аккуратно укладывает его на спину на кровати. Будто Шадоу фарфоровая куколка. Лёгким движением Пьюр стягивает с Шадоу нижнюю часть костюма и, не медля, также снимает и нижнее бельё. Волосы Шадоу, преображённые тенями с получением нового тела, растрепались по всей подушке, и Пьюр мягко разглаживает их свободной рукой (Шадоу едва сдерживается, чтобы не прильнуть к ладони, как кот).       — И как мог прятать ты от моих очей подобное, — Пьюр саркастично цыкает, с чувством обхватывая бёдра Шадоу. — Теперь я тоже боюсь.       — Ой ли, всемогущий и сильный, самый сильный Пьюр Ванилла боится? — Шадоу снова ехидничает, пока кожа на бёдрах розовеет. — Не верю.       — Хочется, чтобы тебе было хорошо со мной. Я постараюсь не разочаровать.       Шадоу фыркает, думая, что Пьюр физически не способен его разочаровать, но быстро начинает хмуриться, видя, как тот заправляет длинные передние пряди своих пшеничных волос за оба уха. Дыхание Пьюра обжигает опасно близко к уже отвердевшему возбуждению, и Шадоу хочет дёрнуться, но не успевает.              Обхватив за основание цепко, отодвинув нежно плоть, Пьюр склоняет голову и аккуратно проводит языком — заставляет Шадоу вздрогнуть. Ещё один раз, и ещё, а потом Пьюр склоняет голову ниже, вбирая в рот, а Шадоу теряет голову насовсем.       Ощущение своего члена в чужом рту непередаваемое, мокрое и непривычное. Шадоу хотелось бы, чтобы ему стало мерзко и противно, но первым звуком становится мягкий дрожащий стон, дающий Пьюру сигнал двигать языком усерднее. Его руки то гладят мягко Шадоу по бёдрам, то обводят пупок, как будто бы намекая на что-то, о чём Шадоу пока не решается и думать.       Стоит Пьюру вынуть член изо рта и обвести губами яйца, как Шадоу сильно дёргается, и зубы Пьюра внезапно елозят чувствительную зону.       — О богиня, милый, прости меня, — сразу же беспокоится Пьюр, поднимаясь на локтях и с тревогой вглядываясь в выражение лица Шадоу, пока тот крючится и морщится. — Очень больно? Я истинно не ожидал, прости меня, не знал, что…       — Браво, браво, — выдавливает Шадоу, сжимая переносицу. — Вот и вскрылось, как сильно ты меня любишь.       — Ну полно тебе, мне и так стыдно.       — Я впишу это в какой-нибудь сценарий, обещаю, — Шадоу смеётся хрипло, боль утихает. — Не думал, что это может быть и болезненно. Не перестаёшь восхищать.       Пьюр вздыхает и миролюбиво чмокает в лоб.       — Я заглажу вину.       — Ты не виноват, правда. Это мне нечего дрыгаться.       — Мм, всё равно мне жаль. Буду аккуратней, — Пьюр зарывается носом в волосы Шадоу и вдыхает запах.       Видимо, эта ситуация очень сильно его напугала — само осознание этого возбуждает Шадоу сильнее. Он подмечает с ужасом, что и мгновение боли в своей мимолётности, вкупе с удовольствием, было не так уж плохо.       Пальцы Пьюра успокаивающе гладят место произвольного укуса, и Шадоу весь сжимается, понимая, что готов кончить уже вотпрямсейчас, от таких пустячных касаний.       — Надо бы тебя подготовить, — задумчиво выдаёт Пьюр, погружённый в свои мысли и будто бы не замечающий, как сам отвердел и как Шадоу готов взорваться в секунду от картины перед глазами. — Изволь, есть ли предпочтения во вкусе?       — В-во… вкусе?.. — хрипит Шадоу, сжимая простынь. Ещё одно слово, и он перейдёт грань…       — Да, у меня есть несколько видов смазок. Одна с ароматом душистых фиалок, другая из Дарк Какао королевства, есть две на вкус как мармелад, ещё одна…       Шадоу изгибается и, отчаянно схватившись за локоть Пьюра, кончает со сдавленным криком. Лицо его горит, а спокойный тон Пьюра только сильнее заводит.       — Ах. Я ещё не закончил, — Пьюр со смешком очерчивает вену на стволе, и Шадоу ёрзает, как капризный герцог. — Густая. Мне нравится.       — Боже, Пьюр, откуда в тебе столько этого… этого! У меня слов нет!       — Не в восторге? — Пьюр лукаво щурится, заставляя холодок пробежать по рёбрам. — Я могу лучше и больше. Потерпи чуть-чуть, скоро узнаешь.       — Откуда?!       — Любовные дела — то, что я обожаю всей душой, всем разумом и всем телом. Что порочного и грязного может быть там, где начинается что-то приятное и приносящее благость? — мечтательно мурчит Пьюр и продолжает наглаживать самый конец члена Шадоу, отчего тот бурчит и извивается под ним. — Так какой вкус выбираешь?       — Без разницы… Я же не собираюсь её в рот пихать, верно?       Пьюр ухмыляется. Ну разумеется.       — Возьму с какао тогда, — Пьюр бессовестно натирает Шадоу самые яйца, одновременно дотягиваясь до тумбочки свободной рукой. — Чтобы с твоим молоком было вкуснее, да?       Шадоу пугается, что успел стать немым за эти пару мгновений, за которые Пьюр выдавливает доброе количество смазки себе на пальцы и облизывает. Это выглядит непомерно пошло, но сам взгляд Пьюра при этом настолько невинен, что делает ситуацию только грязнее.       — Ты ведь сходил в туалет перед этим, всё хорошо?       — А… ага…       — Отлично, — Пьюр со знанием дела раздвигает Шадоу колени дрожащие, которые тот уже успел свести вместе, и подушечками пальцев очерчивает кольцо анала. — Может быть неприятно, потерпи пожалуйста.       Шадоу хочет сказать, что не намерен терпеть что-либо и вообще уже достаточно натерпелся и сейчас заплачет от волнения, как чувствует палец внутри себя и то, как мышцы рефлекторно его сжимают. И правда не очень приятно.       — Расслабься, сладкий, — Пьюр медленно, осторожно шевелит всей ладонью, остальные его пальцы нежно чертят круги на коже вокруг. — Иначе это займёт куда больше времени.       — С тобой в любом случае заняло бы.       Шадоу прикусывает язык, но поздно: Пьюр даже остановился, чтобы на него глаза поднять.       — И как тебя понимать?       — Никак. Продолжай что делаешь.       — Ты о моём размере? — Пьюр усмехается и чуть разводит бёдра, отчего у Шадоу дыхание сбивается. Ну зачем он так мучает. — Я б не сказал, что я настолько большой.       — Не знаю. Мне не с чем сравнивать, — уши Шадоу горят нестерпимо, как и всё нутро. Кажется, его собственный член снова твёрд.       — Потому-то ты так зарделся, когда приподнял мне одежды? Не оттого, что я без белья? — Пьюр наклоняется, чтобы поцеловать в живот. — Может, на самом деле тебя зовут Пьюр Милк?       — Да любой бы испугался, увидев твой… Я не виноват!       — Никто тебя не винит. И прости мне мой смех, клянусь, я не со зла. Меня просто… искренне восхищает твоё поведение сейчас. Давно такого не наблюдал.       — Давно? — Шадоу подаётся вперёд, пытаясь скрыть любопытство.       — С тех пор, как мой Камень Души был потерян, я долгое время скитался бесприютным, и, очевидно, тогда не было и мысли о романтике с кем-либо. К тому же, после той самой битвы я потерял зрение. Оно вернулось ко мне частично и лишь после нахождения Камня и восстановления нашего королевства. Забавно, правда?       Шадоу хмурится. Ему не нравится мысль, что Пьюр проходил через столько страданий, в полной темноте.       — Ничего забавного. Хватит смеяться над своей болью. Тебе было плохо, а ты улыбаешься.       — Но сейчас ведь всё хорошо, — Пьюр снова обхватывает за туловище свободной рукой. — Я больше не страдаю, всё в порядке. Мне даже очень хорошо, знаешь. Особенно с тобой.       Шадоу поджимает губы. Ему стыдно признаться, как ему самому очень хорошо.              За разговором он и не заметил, как Пьюр, продолжая подготовку его тела, вставил ещё один палец, а сейчас уже третий.        — Хотел я лишь сказать, что прошло много времени с тех пор, как разделял я ночь с кем-то неопытным. Всегда ощущается как что-то важное, что-то значимое, понимаешь? Я должен максимально постараться, твоего комфорта во имя.       — С тремя пальцами в заднице? Не уверен, что комфортно себя чувствую, — Шадоу усмехается, но также чувствует, как постепенно расслабляется.       — Понимаю, но это необходимо. Мой первый опыт тоже поначалу был не самым приятным, так как и мой партнёр оказался без опыта.       — А кто это был?       Пьюр тактично умолкает, добавляя лишнюю каплю смазки на пальцы и снова вводя; Шадоу заламывает бровь.       — Пьюр.       — Ах, сладкий, ты их навряд ли знаешь. Не хотелось бы вспоминать о былом, когда обязан всего себя посвятить тебе.       — Пьюр.       — Зачем тебе вообще это знать?       — Потому что мне интересно?       — Мы были юными и глупыми, я благодарен им за опыт, но это в прошлом. Сейчас я более всего желаю дать тебе удовольствие.       — Зануда.       Шадоу цокает языком. Он знает, что из-за своего очевидного ПТСР Пьюр не в состоянии (иногда буквально физически) рассказывать о прошлом. Да и потом, наверняка он догадался, что Шадоу спрашивает, чтобы ещё раз себя попытаться уверить, как он в сравнение не идёт с бывшими Пьюра.       — Не расстраивайся. Если так хочется узнать, я расскажу тебе, но после того, как мы насладимся друг другом.       Шадоу кивает. На самом деле, ему в каком-то смысле лестно, что Пьюр в состоянии сказать ему нет, но в то же время не поленится исполнить его желания, коль таковые имеются. Пьюр вообще до сих пор кажется Шадоу безотказным — вполне возможно, Шадоу опять же не с чем сравнивать. Никто, никогда и нигде в его жизни не относился к нему с такими пониманием и заботой. Даже сейчас, совершая отнюдь не невинные действия перед отнюдь не невинным актом, Пьюр остаётся самым ласковым и самым терпеливым любовником. Это… обнадёживает. И да, пугает.       Шадоу боится, что совсем не соответствует. Как он, грешный последователь тьмы порочной, может позволять своим рукам пачкать рясу святому созданию света?       — Думаю, достаточно, — Пьюр вытаскивает пальцы из Шадоу и довольно оглядывает его. — Заняло чуть больше времени, чем я рассчитывал.       — Утомительно. И так каждый раз придётся?       — Зависит от того, насколько часто мы будем предаваться единениям, — Пьюр улыбается ослепительно и приподнимает бёдра Шадоу. — Ты готов?       Тот сглатывает. Никогда он не будет готовым.       — Д-да, конечно. Говори, что нужно делать.       — Желательно быть погромче, чтобы я знал, как тебе приятно.       Чтобы святость его до горла заполнила собою и заставила всю силу потерять? Ну уж нет.              Шадоу тревожно сглатывает и издаёт не менее тревожный звук, когда Пьюр упирается своими идеальными бёдрами в его бёдра и подставляет головку своего — далеко не среднего — члена к его разработанному аналу. Шадоу умолчал о том, что пару раз в жизни, в одинокие часы, пытался доставить себе удовольствие, всунув пальцы внутрь самостоятельно, представляя на их месте что-нибудь потолще, но быстро разочаровался и бросил эту затею. А сейчас сам Пьюр Ванилла, наипрекраснейший, наисвятейший, прелестный Пьюр Ванилла, собирался разделить с ним что-то настоль интимное и сокровенное.       Шадоу боится, что не сможет вскричать. Несколько мгновений назад он был готов сорваться в истошный животный вопль, а сейчас словил себя на оцепенении.       В благоговении ли слепом, он раздвигает, не глядя вниз, ноги ещё шире, неуклюже обхватывая лодыжками Пьюра за спину. Чувствуя постепенное вторжение, он тихо всхлипывает-стонет.       — Тихо, тихо, пташка, я рядом, — успокаивающе гладит по волосам Пьюр, входя медленно в дрожащее тело. — Как себя чувствуешь? Не больно?       Шадоу мотает головой, выглядя почти отчаянно. Ощущения не болезненные, скорее непривычные и оттого некомфортные. Но вместе с тем чувство заполненности даёт какую-то странную обречённость в своей уязвимости. Сейчас уже поздно пытаться сбежать и спрятаться. Сейчас Пьюр уже заполняет нутро, в самой, казалось бы, грязной точке, и очищает его от ногтей на ногах до кончиков волос. Шадоу задыхается.       — П-подожди, подожди, ох, — Шадоу сгибается пополам, пытаясь дотянуться.       — Тебе нехорошо? Мне вытащить?       — Нет, нет! — Шадоу сам осекается, когда звучит слишком громко и отчаянно. Он дотягивается до шеи Пьюра и неловко целует в губы, языком обводя дёсны передних зубов. — Я просто… не хочу шуметь.       — Ах, пташка, полно переживать. Наши покои отделены от прочих, мы не помешаем никому совершенно. Более того, смею я упросить тебя быть как можно громче, любовь моя.       Голос Пьюра из-за возбуждения становится более низким и хриплым, и Шадоу сглатывает, понимая, что его и такое заводит. Вместе с дурацкими прозвищами, не подходящими Шадоу ни в одной из вселенных, вместе с медленными, будто ленивыми, движениями бёдер и толчками; каждый второй — по простате, чтобы Шадоу кривился и губу прикусывал.       Лишь сейчас Шадоу замечает, как Пьюр сдерживается ради него. Конечно, стоящий под одеяниями член было сложно не увидеть, но Пьюр ни в коем разе не торопил Шадоу, даже словом-жестом-взглядом не показывал, как его распирает желанием. Раньше Шадоу имел смелость представлять, как бы выглядел и вёл себя сам Пьюр Ванилла, если бы пошёл на поводу своей похоти, но реальность оказалась не столь смольной: Пьюр скорее бы остался выть в вожделении болезненном, чем навредил бы партнёру, уж тем более, когда для Шадоу это был первый раз. С кем-либо другим, возможно, это бы даже не ощущалось настоль важным, но с ним…       Шадоу поджимается весь, заставляя Пьюра громко выдохнуть.       — Я м-могу чуть ускориться, милый? Или тебе ещё нужно привыкнуть ко мне? — один его глаз прикрыт, и даже в тусклом свете свечей догорающих Шадоу это выражение кажется невероятно красивым. Определённо Шадоу ещё не готов, но он не раздумывая кивает.       — Давай, покажи как ты умеешь, босоножка.       — Спасибо, любовь, — Пьюр посмеивается и приподнимает Шадоу ещё, так что его голова съезжает с подушек.              За всё на свете, за ткань мироздания, за течение времени, за струны космические схватился бы он — не помогло бы. Пьюр, наученный опытом, знал, когда следует ускориться, когда наоборот, где провести ладонью в момент новой волны, чтобы у Шадоу из глаз слёзы сыпались. Пьюр тяжело дышит и сопит, и, ох, стонет, стонет погромче Шадоу, возможно, лишь во имя того, чтобы его раскрепостить, показать, что так можно и нужно (ведь Пьюр похвалит за смелость, ведь Пьюру понравится, ведь Пьюр заслужил, верно?). Фокус срабатывает: спустя минуты Шадоу уже цепляется за плечи веснушчатые, сдирая в кровь родинки, и кричит. «Да, прошу! Прошу, Пьюр, ещё! — вырывается мягким, текучим как масло голосом, без скачков в интонациях, — мне не больно, мне хорошо, обещаю!»       — Обещай, — шипит Пьюр сквозь зубы и кусает за ухо; Шадоу на это всхлипывает, расплывается в улыбке блаженной. Какой-то рычажок внутри быстро сменил его настрой: не осталось столь много страха, он таял с каждой секундой быстрее, сомнения о своей неполноценности испарились, потому что Пьюр объединил их тела в одно, сплёл вместе нитями неразрывными, из плоти и костей, и у Шадоу во лбу звезда загорелась, как от просветления величайшего.       Тени не угнаться за солнечным светом, ибо тень рождена лишь после. Но покуда есть свет, тени нет нужды становиться мраком всепоглощающим.       — Какой же ты красивый, — выдыхает Пьюр и убирает губы со лба, чтобы оставить уже третий засос, прямо рядом с пульсом. Шадоу трепещет в его руках, как пойманная птица. — Я благодарен небу, что встретил тебя.       — Перестань, я скоро…       — Да, чувствую, пташка. Ты так сжимаешься, я сам боюсь не удержаться, — Пьюр хнычет, но вкупе с его погрубевшим тембром это звучит нисколько не жалко. В отличие от Шадоу. — Позволишь мне излиться внутрь? Я помогу тебе позже всё очистить, обещаю.       Сама возможность быть ещё более заполненным Пьюром будоражит. После поцелуя прямо в солнечное сплетение, от которого всё тело заходится в неге душераздирающей, Шадоу вцепляется в его затылок, у линии роста волос, и чуть оттаскивает, чтобы процедить напротив уха, супротив кричащему внутри протесту:       — Клянусь, если у нас с тобой не будет детей после такой ночи, можешь больше ко мне в спальню не приходить.       Пьюр от такой смелости закашливается, округлив глаза.       — Ты… ты ведь в курсе, что ты не сможешь вынести ребёнка, да? Ты не девушка.       — Я клянусь блять, Пьюр. Либо ты кончаешь внутрь, либо это последний секс в твоей жизни.       — Богини ради, Шадоу!       Шадоу зубами проводит дорожку от уха до ключиц Пьюра и весь его охватывает, как только может, лишь бы воедино, лишь бы сладко-тягуче, и только так, с Пьюром, ни с кем другим, потому что Шадоу уже уверился за эти жалкие несколько мгновений, что никому больше не отдался бы, и не отдастся; они сплетены уже, Пьюр уже на подкорке, просочился во все щели, всё собою заполнил, обезоружил, направил дуло Шадоу в самое сердце, вытащив все пули, Шадоу уже не во мраке бесконечном барахтается, его свет слепит, ему больно-сладко, вверхвверхввверх…              Шадоу кончает с едва слышным стоном, будто пытаясь пальцами выдрать рёбра Пьюра у того прямо из-под кожи; следом кончает и сам Пьюр, вымотанный, мокрый, невероятно горячий во всех смыслах, словно не ему несколько тысяч лет. Ещё несколько минут оба только переводят дух, Пьюр в силу опыта оклемается быстрее, но Шадоу не торопит, только нежно поправляет чёлку — тот морщится, ёрзает и хнычет.       — Ты… просто… — Шадоу облегчённо выдыхает, когда Пьюр аккуратно выходит из него, но сразу вслед чувствует, как из него вытекает чужая сперма. — Кошмарище.       — Смотри-ка, даже не ругаешься. Доволен так?       — Пфф. Ты знаешь, что я могу сматериться только один раз за сценарий.       — Рейтинг не позволяет? Мы вроде как любовью уже занялись, однако, — Пьюр никогда не понимал странных шуток Шадоу про то, как все их «реплики» и действия давно «где-то записаны», но не был против и подыграть. Иногда это Шадоу даже нравилось.       — Это было не просто занятие любовью, Пьюр. Это была…       Шадоу умолкает, наблюдая, как Пьюр аккуратно протирает его анус мягкой тканью. Должно быть, подготовил заранее.       — Да? Договаривай, пожалуйста, я весь внимание.       — Забудь. Я очень устал.       Пьюр кивает и, закончив, укладывается рядом: Шадоу лениво жмётся к нему и обвивает туловище руками и ногами. Минутами ранее спальню — их спальню всё же, Шадоу удостоверился в этом — заполняли только стоны и крики, а сейчас непривычная тишина гудела. Шадоу задумчиво стал выводить ногтем узоры на груди Пьюра, не заботясь, что того это щекочет.       — Ах, да. Спасибо большое, пташка! Было восхитительно, мне очень понравилось.       — Ты дурак? Кто вообще благодарит партнёра после секса? — Шадоу поднимает голову, только чтобы встретить искренне довольную улыбку Пьюра.       — Я благодарю? Всегда так делал. Думаю, это правильно, ты подарил мне незабываемый опыт и мы приятно провели время наедине. Почему бы не отметить, как я благодарен?       Шадоу вспыхивает и, ворча, прячет лицо обратно, зарываясь Пьюру в грудь.       Какой же он дурак. Шадоу наверняка из-за его размера не сможет нормально ходить завтра, а он благодарит за «незабываемый опыт». Кто называет секс «приятным времяпровождением»? При этом ещё и называясь Пьюром Ваниллой?       — Ну тогда и тебе спасибо.       — Всегда пожалуйста, Шадоу. Надеюсь, у тебя останутся силы и мы повторим ещё раз.       С Шадоу Милка достаточно.