Цитируя Уайльда

Звонок от Фана приходится на перерыв между встречами, поэтому Тор решает ответить, несмотря на напряженный график дня, едва ли оставлявший время выдохнуть. — Как там твой VIP? — начинает Фандрал, как только он принимает вызов. — О чем ты? — не понимает Тор: его голова забита графиками и таблицами, а перед глазами пачка отчетов, которые нужно освежить в памяти перед собранием директоров. — Твой восхитительный источник проблем, — смеется Фан, донельзя довольный своей шуткой. — Тот самый, что вылил на меня коктейль, — покачав головой, Тор трет переносицу, невольно представляя, как Локи закатывает глаза — что он не преминул бы сделать, если бы ее услышал. — У него еще четыре буквы в имени. — Ближе к делу, Фан, — прямо говорит Тор, — у меня много работы. — Ну хорошо, — хмыкает тот. — Мы собираемся зарезервировать дартс, раз уж Огун предложил. Выбираем день. Когда вам удобно? — Не уверен, что Локи обрадуется подобной перспективе, — замечает Тор. — Я скину сообщением, что у меня там с занятостью в ближайшую неделю. — Почему не обрадуется? Настойчивость Фандрала раздражает, и все же он не позволяет себе пойти у досады на поводу. — Потому что он вряд ли захочет обсуждать свадьбу еще и с вами, — ответ звучит так спокойно, будто они говорят о неудачной карте вин в выбранном для встречи заведении. — Почему не захоч... — Тор буквально слышит, как Фандрал осмысляет сказанное. — Погоди, что? Свадьбу?! Какую свадьбу? Тор! — У меня и правда много работы, Фан, — он отнимает смартфон от уха под оглушающие протесты: — Ну уж нет! Стой! — Пока-пока, — почти издевательски тянет Тор прямо в динамик и сбрасывает звонок, невзирая на возмущение друга. Довольно наморщив нос, он вспоминает колкости Локи на тему нашкодивших ретриверов и, прищурившись на солнце, неожиданно ворвавшееся в офис, позволяет себе тихо рассмеяться.

* * *

Утро возле окна гостиной становится еще одной традицией — такой же, как флэт уайт для двоих и "Люцифер" по вечерам. Локи скользит взглядом по уже привычной панораме города и размышляет о том, что сумел разузнать Клинт. Яркое солнце кажется почти ненастоящим на фоне собственных мыслей. Впрочем, что в его жизни вообще было настоящим? Может быть, эта квартира или отношения с Тором Одинсоном? Прошло слишком мало времени, чтобы ждать впечатляющих результатов, но того, что Клинт успел собрать, оказалось достаточно, чтобы погрузить Локи в рефлексию. — Сотрудничество Дарка со Старком началось двадцать пять лет назад, Локи, — Бартон звучит устало и явно курит. — Наташа смогла выяснить, что в то время твоя мать действительно жила в Лондоне, однако вскоре резко исчезла с афиш всех постановок, в которых играла. Локи слушает внимательно и не перебивает. Учитывая новые сведения, если Дарк узнал Локи в лицо — он явно видел его мать на сцене. Мог ли Старк помочь ей скрыться от настойчивого поклонника, не терпящего отказов, или же Тони просто знал, куда она сбежала? А может, и не знал, но выяснил — вот только слишком поздно? Перед мысленным взором Локи вновь возникают парковка, потеки бензина на асфальте, "Асы", он сам, Старк и его люди. Что, если Старк искал его мать, сумел найти лишь истерзанное тело, в котором не осталось жизни, и тогда решил спасти Локи и придержать в качестве возможного актива? Локи яростно трет лицо ладонями, причиняя себе боль, поскольку ушибы еще не прошли. Какого бы мнения он ни был о Старке, ему претила мысль о том, что его оставили в живых исключительно ради закулисных игр с Малекитом Дарком. К чему тогда все эти попытки свести его с Одинсоном-младшим и заставить вступить с ним в брак? Пазл отказывался складываться. Локи не мог понять, мешал ему недостаток информации или же что-то внутри него самого затуманивало восприятие. В их последнюю встречу Тони пошутил, что видит в Локи строптивого сына, однако он никак не мог быть его отцом — ведь Локи знал своего отца и черты, от него унаследованные. Цвет волос. Цвет глаз. Рост. Жестокость и изворотливость. Мысли о матери снова всколыхнули боль, которую Локи тщательно прятал, задвинув на задворки подсознания после того, как выплакал все, что сумел выплакать, пока никто не мог видеть его агонии. Мать была светом, указывавшим путь во тьме каждый раз, когда Локи оступался. На нее, а вовсе не на отца, как соседские мальчишки, он старался равняться во всем. Отец не жил с ними, исчезая и появлясь, когда у него находилось время на игры в семью, и, пусть Локи ценил мгновения, проведенные вместе как отец и сын — Лафея никогда не оказывалось рядом, когда он был нужен больше всего. Защищаться от этого мира Локи учился сам — не через кулаки и угрозы, не через шантаж и деньги, а через блеф, остроумие, актерскую игру и точность наносимых ударов. И все же мать любила его — несмотря ни на что. А потому и Локи не мог не любить Лафея тоже — даже если эта сыновья любовь не шла ни в какое сравнение с той, что он испытывал к матери. Первые годы в Нью-Йорке стали самыми тяжелыми. Несколько месяцев Локи спал прямо в "Башне", прежде чем Старк снял для него комнату за пределами клуба. Ему не хватало привычных вещей, и вместе с тем память о них неразрывно переплелась с ужасающей трагедией, через которую его заставили пройти, а потому новизна всего вокруг пугала куда меньше, чем могла бы. Полученная травма вросла в его плоть, вплавилась в кости, затмив собой все плохое, что когда-либо происходило. Потому что ничего хуже случиться уже не могло. Никто из людей Старка не говорил с ним о кошмарах, упорно преследовавших Локи ночами, хотя он не раз просыпался от собственного крика. И Тони тоже ничего не говорил — просто снял комнату там, где Локи не помешал бы работе клуба, и выдал ему снотворное. Банка таблеток сопровождалась долгим пронизывающим взглядом, словно предупреждавшим: "Только попробуй уйти, не расплатившись." Но Локи не хотел уходить. Он хотел жить. Он хотел свободы. Он хотел вырваться из клетки, закрывшейся за ним вместе со щелчком двери автомобиля Старка. У него не было при себе ни одной фотографии, когда Тони забрал его, и Локи не покидал страх, что однажды образ матери окончательно сотрется из памяти, обернувшись таким же призраком прошлого, как и все, что осталось в Сан-Франциско, разрубив его реальность на "до" и "после". Та жизнь представала теперь миражом — тем, чего как будто бы никогда не было, от чего Локи сумел сохранить лишь собственное имя. — Локи? — зовет Клинт, и Локи понимает, что забыл ответить. — Мать почти не рассказывала мне о прошлом, так что эта информация могла бы пригодиться, — голос звучит почти буднично, однако осознание, насколько мало ему на самом деле известно, вползает в душу змеей, вселяя ужас и обвиваясь вокруг горла, затягиваясь на шее петлей. — Хорошо, я постараюсь разузнать побольше, — соглашается Бартон, выдыхая дым. — Не уверен, чем это поможет, но тебе виднее. — Я твой должник, — прикрыв глаза, Локи трет переносицу. Клинт на другом конце усмехается в ответ, прежде чем сбросить звонок. Утро вновь погружается в тишину. Пустая кружка из-под кофе вместе с пепельницей, полной окурков, стоят на низком стеклянном столике посреди гостиной. Рядом лежит опустевшая на треть пачка "Чапмана", которую Локи не потрудился убрать в карман. Бросив взгляд на синтезатор, Локи подходит к нему и проводит рукой по гладким клавишам. — Попробуй что-нибудь вспомнить, — эхом доносится голос Тора. — Я ведь заказал его для тебя. "Для тебя." Пальцы приходят в движение сами собой, вспоминая давно забытые мелодии. Комната, залитая солнечным светом, заполняется музыкой — пространство напитывается ей, переставая быть таким пустым. Чувства горя, потери, утраты, несправедливости, сдерживаемые слишком долго, вырываются из тесноты грудной клетки наружу, перетекая в звуки — все более громкие и яростные, все сильнее напоминающие крик. Локи продолжает играть — сбиваясь и ошибаясь, снова и снова возвращаясь в начало, — и не замечает, как по его щекам, точно лед, растаявший в глубине глаз — или же в глубине сердца, — текут обжигающе-горячие слезы.