Курс на счастье

      Тэхён не особо любил пить.       Конечно, в подростковые годы, когда каждый хотел попробовать чего-то запрещённого и по возрасту, и родителями, он нарушал все эти ограничения. И пил с друзьями соджу вечерами после пар, и пробовал сигареты, которые были выброшены из арсенала его сумок почти сразу же, потому что такую гадость на вкус он не вынес с первой затяжки. И если сигареты были исключены им из своих привычек сразу же, то вот алкоголь сходил в употреблении на нет постепенно. Поначалу ему даже нравилось это — лёгкость в теле, смелость и в выражении чувств, и в движениях. А после стало уже как-то… неинтересно. В двадцать три года Тэхён полностью перестал пить — даже выпивать по праздникам, — поэтому, когда он открывает глаза, встречаясь с отвратительно ярким солнечным светом, болезненно морщится и тихо стонет.       Голова ощущается невыносимо тяжёлой и сдавленной тисками. Тело ломит от макушки до пят. И тошнота становится первым осознанием, которое его накрывает после пробуждения.       Тот факт, что он видит перед собой приятного, тёмно-синего оттенка потолок вместо привычной светлой потрёпанной плитки, волнует гораздо меньше.       Он присаживается с великим трудом, сразу хватаясь рукой за затылок, который прострельнуло острой болью, и раскрывает рот, причмокивая сухими губами. Ощущения не из самых приятных, и пить хочется невыносимо.       Тэхён сидит на широкой мягкой кровати с пару минут, бездумно пялясь в одну-единственную точку на стене, окрашенную в такой же приятный тёмно-синий оттенок, глотая что-то похожее на слюну, чтобы хоть немного смочить горло и попытаться унять тошноту, а после осматривается с осторожностью по сторонам. Главное, не слишком быстро вертеть головой.       Интерьер комнаты, в которой он оказался, абсолютно точно отличается от той, в которой он живёт с Киджуном, и воспоминания в его голову начинают заползать со стремительной скоростью и всё той же противной болью: он заходит к себе домой, встречая с порога ужасный беспорядок; ссорится с явившимся в хлам Киджуном, получая от него хлёсткую пощёчину; идёт в ближайший супермаркет за бутылкой вина и в гордом одиночестве пьёт на лавочке, не желая подниматься в квартиру, в которой его больше ничего не держит. Звонит зачем-то Чонгуку…       Тэхён снова болезненно морщится и закрывает глаза, упираясь локтями в согнутые колени.       Он определённо дома у Чонгука. И альфу он нигде не наблюдает. Что было после того, как Тэхён ему позвонил, он вспоминать даже не пытается, потому что не знает, что мог ему наговорить, как себя вёл и что пытался сделать, но тот факт, что он всё ещё был в своей одежде, в которой уходил из дома вчерашним утром, успокаивает совсем немного. И не то чтобы Тэхён был против, если бы Чонгук его раздел, или если бы они переспали, но этот крохотный жест заставляет его вымученно улыбнуться и хмыкнуть.       Тэхён смещает взгляд со стены напротив, пробегаясь ещё раз и по платяному шкафу, и по зеркалу в углу в полный рост — туда ему смотреть немного страшно, — и по прикроватной тумбе, а после смотрит на ту, что стоит с другой стороны, и снова вымученно улыбается, облизывая сухие губы. Скромный букет из белых лилий и стакан воды с блистером таблеток делают это утро не таким уж и отвратительным.       Он аккуратно двигается ближе, стараясь сильно не дёргаться, чтобы хотя бы немного снизить ломоту во всём теле, и замечает среди белоснежных лепестков небольшую записку, написанную от руки:        «Я бы проклял весь мир за то, что пришлось срочно ехать в офис, потому что произошли какие-то неполадки с передачей факса по почте партнёрами, хотя отвечаю за это вообще-то не я, но мне очень жаль, что я бросил тебя дома одного. Будить не хотел — ты очень сладко спал. Надеюсь, цветы поднимут тебе настроение, а чтобы не умирать с похмелья — выпей пару таблеток. К 11 придёт Усок, проведёт тебе экскурсию. Я постараюсь вернуться как можно скорее.       Целую.       Чонгук»       Тэхён бы его поцеловал в ответ тоже. За те три дня, что они не виделись, он трепетно хранил в груди то самое чувство лёгкости и счастья, когда они целовались и в кабинете, и около его дома. Наверное, поэтому он и не расстроился из-за того, что вчера с Киджуном всё наконец-то стало закончено. Тэхён просто дышал уже другим человеком. И ему это до безумия нравилось.       С постели вставать было тяжеловато. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы собрать своё больное тело по частям, а после выпить пару таблеток от похмелья, которые подействуют точно не сразу, но скоро должны; а после неспешно выйти в коридор и замереть в проходе как раз тогда, когда мимо него с улыбкой проходит Усок со стаканом в руке и вежливо кивает, обещая подойти «прям через минутку», потому что Джиён попросил принести ему тёплого молока, пока он рисует.       Уже одиннадцать? Или Усок пришёл раньше?       Тэхён не успевает напрячь хотя бы ту часть мозгов, которая не болит, чтобы подумать о чём-либо, когда Усок снова появляется перед ним и скромно улыбается, сдувая со лба чёлку:        — Доброе утро, Тэхён.       — Доброе, — выдавливает он из себя, промаргиваясь. И прикрывает глаза.       Насколько нелепо выглядит то, что видит сейчас Усок? Да, они знакомы, конечно же, но одно дело встречаться стабильно в детском саду. Другое — дома у Чон Чонгука. Вернее, Тэхёна вообще здесь быть не должно, и ему совсем малость неловко от того, что Усок видит его помятого, с похмелья, в месте, где Тэхён не планировал оказаться настолько быстро.       — Чонгук попросил о вас немножко позаботиться, — продолжает улыбаться омега. — Ну и за Джиёном присмотреть, пока вы не придёте в себя, потому что он отказался идти в сад, если там не будет вас. Я пока попросил его посидеть у себя.       О, чёрт… И это единственная мысль, которая крутится у Тэхёна в воспалённой голове, пока он продолжает глупо моргать, то приоткрывая, то закрывая рот, потому что он совершенно не знает, что сказать. И нет, он не винит Чонгука за то, что тот поставил его в какое-то неловкое положение, потому что он всё-таки о нём позаботился. Пусть не сам. Но позаботился. Это приятно. И всё равно вызывает у Тэхёна смешанные чувства.       Что он должен сделать прямо сейчас? Попросить оставить его одного и сказать, что всё в порядке и ему просто нужен душ и горячий чай? Или о чём-то попросить Усока? А о чём?       — Так, я вижу, что вы, по-моему, стесняетесь, — тихо смеётся Усок, чуть склоняя голову набок. — Пожалуйста, не надо. Мне, если честно, совершенно всё равно, что вы тут делаете, хотя по тону голоса Чонгука было всё очень и очень даже кристально ясно. Считайте, что я просто тут ваша фея-помощница, чтобы вы освоились.       Усок приятный. Даже в этой своей простоте и настойчивости в помощи. Тэхён это заметил ещё в первую их встречу в саду и замечает сейчас, когда он не стоит и не рассматривает его, будто пытается что-то выведать одними глазами или придирчиво его оценивает, а просто стоит и смотрит на его лицо, улыбаясь уголком губ. Тэхён тихо вздыхает, стараясь улыбнуться в ответ:       — Спасибо. И… я бы не против сходить в душ, хорошо? Покажете, где тут ванная комната?       Потому что он не против смыть с себя пот, грязь и хоть часть этой боли в мышцах, от которой иногда хочется плакать. Тэхён клянётся, что больше пить он не будет никогда в своей жизни.       — Конечно, — снова вежливо кивает Усок. — Чонгук попросил дать вам его шорты и футболку, если вы захотите в ванную, поэтому я сейчас принесу одежду и отведу вас. О, и можно на «ты». Мы ведь давно знакомы.       Тэхён на это только кивает в ответ, оставаясь стоять на месте, будто его пригвоздили к порогу комнаты, в которой он проснулся, а после следует за вернувшимся достаточно быстро Усоком дальше по коридору к самой последней двери.       — Ванная есть ещё на первом этаже, — говорит омега, когда открывает дверь в светлую просторную ванную с душевой кабиной, и приглашающе указывает на неё рукой, — спустишься, я покажу. Я пока приготовлю тебе антипохмельный суп, а ты приводи себя в порядок.       Оптимизма в Усоке много, а вот Тэхён улыбается по-прежнему вымученно, чувствуя, как лёгкой болью простреливает виски, и заходит в ванную комнату, закрывая за собой дверь на замок. Он всё-таки в чужом доме. И то, что это дом Чонгука, заставляет его нервничать ещё больше.       Тэхён останавливается возле стиральной машины, оставляя на ней достаточно широкую белую футболку и чёрные спортивные шорты, которые пахнут исключительно стиральным порошком и свежестью кондиционера для белья, хотя он был бы совершенно не против, если бы вещи пахли кедром альфы, потому что этот аромат ему сильно нравится, и снимает с себя свитер, брюки и бельё, рассматривая своё отражение в зеркале.       Вид болезненный. Но прохладный душ и правда спасает общее состояние. Тэхён находит гель для душа, что пахнет солодкой и зелёным чаем; им же моет и голову, потому что шампуня на полке не наблюдает, но не сильно из-за этого расстраивается, и спустя полчаса спускается на первый этаж, поражённо охая от масштабов квартиры, в которой оказался этим утром.       Тэхён рассматривает гостиную, отмечая телевизионную тумбу, на которой расставлены мелкие статуэтки и фотографии Чонгука с Джиёном; плазму практически во всю стену, что вещает какой-то сериал, который, видимо, смотрел Усок, пока ждал его из душа; пушистый серый ковёр на полу, ступать на который одно удовольствие; стеллаж с книгами и продолжением статуэток и фотографий. И выходит наконец-то на кухню, замечая Усока, сидящего на высоком барном стуле с кружкой кофе, а напротив него стоит глубокая тарелка с дымящимся супом, видимо, как раз для Тэхёна.       — Полегчало? — спрашивает негромко Усок, когда Тэхён забирается на стул напротив.       — Совсем немного, но да… стало легче.       — О, помню, когда я впервые напился в своей жизни, — с улыбкой вспоминает омега. Тэхён берёт в руки ложку и размешивает суп. — Мне было девятнадцать, и я тогда сильно поссорился со своим парнем. Тот ещё урод, конечно, — фыркает он. Тэхён хмыкает в ответ. Как ему это знакомо. — Но я его так любил, что считал нашу ссору глобальной катастрофой. Так вот… плохо было невыносимо. Так что я прекрасно понимаю, каково тебе сейчас.       Да уж, Тэхён явно не готов порхать даже от того, что он наконец-то покончил с Киджуном. Ему бы ещё пару часов полежать. Или хотя бы поменьше двигаться, пока похмелье не отступит на второй план.       — Это очень вкусно, — признаёт Тэхён, кивая головой на ополовинчатый суп в своей тарелке. — Спасибо.       — Я знал, что тебе понравится. Чонгук его обожает.       — И часто он ест супы от похмелья? — с интересом спрашивает Тэхён, вскидывая бровь.       И правда начало отпускать.       — О нет, что ты, — Усок снова тихо смеётся. — Но было время, когда он часто пил из-за своего бывшего омеги… Папы Джиёна, — и грустно усмехается. — Я работаю на него уже около пяти лет, как раз практически с того момента, как родился Джиён, и порой мне было даже больно на него смотреть. Чонгук… достаточно хороший мужчина, — он кивает своим же словам. — Я бы даже сказал слишком. Вот бы мой муж себя так вёл… — Усок закатывает глаза, опять смеясь — Тэхён за его эмоциями в своём состоянии не поспевает, — и хмурится. — Но не суть. В общем, мне его было жаль тогда.       Тэхён слышит о бывшем омеге Чонгука уже не в первый раз, но задавать какой-либо вопрос Усоку он не решается. Как и когда-то Чимину, который упоминал, что бывший Чонгука был той ещё дрянью, что только подогревает интерес, потому что узнать о нём, Чонгуке, хочется как можно больше, но он понятливо кивает, делая для себя пометку узнать об этом у самого альфы, если он захочет поделиться, и продолжает молча есть, пока Усок рассказывает что-то забавное из своей молодости и Джиёне.       Уютно. И Тэхён через пару часов даже перестаёт нервничать и чувствует себя уже гораздо лучше, пока пьёт вторую кружку кофе и ест печенье, купленное прошлым днём Усоком вместе с Джиёном.       — О, я и не думал, что Джиён такой сорванец, — смеётся Тэхён после слов Усока о том, что в три года маленький альфочка ударил несколько раз лопаткой по голове другого альфочку на площадке за игрушечную машинку. — На вид — ангел во плоти.       — Я его еле оттащил, — кивает Усок, делая глоток своего кофе. — Боялся потом, что об этом расскажет Чонгуку отец того мальчика, и меня уволят за то, что я недосмотрел за ребёнком, но благо всё обошлось. Уж не знаю, знает ли об этом Чонгук, но прошло два года, а мне до сих пор никто не сделал даже выговора.       — Видимо, не знает, — констатирует факт Тэхён.       — Или просто пропустил эту ситуацию. На самом деле, Чонгук не конфликтный. Возможно, иногда он и может прикрикнуть, когда общается с кем-то по работе, но в жизни он очень мягкий.       — Говоришь так, как будто знаешь гораздо больше…       Тэхён говорит без какой-либо претензии. Совершенно. Просто он Чонгука пусть и знает, но не так хорошо, как хотелось бы, но когда глаза Усока расширяются, а лицо вытягивается, он осознаёт, в каком ключе это прозвучало, и поджимает губы.       — О нет, — Усок же мотает головой, — я просто пять лет работаю с ним и часто провожу много времени в этой квартире, приглядывая за Джиёном. Ничего такого, о чём бы ты мог подумать…       А о чём мог подумать Тэхён? О том, чтобы ревновать? Смешно. Они с Чонгуком по факту друг другу никто. Всего-то не скрывают своих чувств по отношению друг к другу. Были на свидании, даже если оно тогда и не совсем представляло собой именно то свидание, которого хотелось. Вкусно целовались. До сбитого дыхания, дрожи, желания… Тэхён не отрицает того, что Чонгук в нём вызывает всё и сразу — то, чего он уже многого лет не ощущал в присутствии Киджуна, — но на ревность он не имеет права. Да и не задумывался о ней, когда Усок говорил именно теми словами, что могли бы её вызвать.       Ему просто до ужаса интересно.       — Я ни в чём тебя или вас обоих не уличаю, — улыбается в ответ Тэхён, наблюдая, как плечи Усока расслабляются. — Да и не имею права. Всё же я бы не сказал, что между нами с Чонгуком что-то есть… особенное.       Особенное… Что в понимании Тэхёна особенное? Наверное, всё то, что было перечислено выше: взаимные чувства, свидания, поцелуи. Это ли не особенное, да, Тэхён?       — Я бы так не сказал, — с облегчением говорит Усок и снова улыбается. Всё же с ним Тэхён нашёл общий язык очень быстро. Усок ему и правда нравится как человек, когда говорит: — Честно, когда Чонгук утром позвонил мне, я был удивлён, потому что его голос звучал очень встревоженно. Я сначала подумал, что что-то случилось с Джиёном, потому что с ним большую часть времени провожу именно я, но он меня очень попросил позаботиться именно о тебе. Как будто его пятилетний сын тут именно ты, — смеётся омега.       Тэхён неловко хмыкает. И всё-таки закатывает глаза.       — Я бы тут и сам справился, — уверяет Тэхён.       Походил бы, понервничал, не знал, куда себя деть, но потом бы определённо освоился, потому что в квартире альфы тепло, светло, уютно, красиво — чего только стоят панорамные окна в гостиной и спальнях, на которые Тэхён почему-то обратил внимание не сразу (просто пребывал в глубоком смятении из-за происходящего в целом); — или же на крайний случай он бы просто позвонил Чонгуку.       — Я не сомневаюсь, — кивает Усок, болтая ногой. — Тебе бы тут даже Джиён устроил экскурсию. Правда, потерялись бы вы в игровой. Часа на три минимум. Это его любимая комната во всём доме.       — Он и в саду проводит там больше всего времени.       — Потому что с ним там ты, — голос омеги звучит будто по-отечески, хотя Тэхён не сказал бы, что Усок сильно его старше. — Он же и сегодня отказался идти туда. И это Джиён даже не знает, что ты здесь сидишь.       — Не знает? — искренне удивляется Тэхён.       — А кто-то ему сказал? — соглашается с удивлением Усок. — Если бы знал, он бы с тебя не слез. Не думаю, что с похмелья ты очень хочешь возиться с ребёнком, как бы ты его ни любил.       Наверное, да. Тэхён всё ещё без ума от детей, он всё ещё горит желанием завести своего ребёнка, но вряд ли в том состоянии, в котором он был с пару часов назад, он бы смог сделать хоть что-то дельное, кроме попытки встать с кровати. И он должен отдать должное Усоку и его супу, которые окончательно вернули его к виду нормального человека.       — Вообще, — тем временем продолжает Усок, — я очень поражён тем, как Джиён к тебе тянется. Это замечаю и я, и Чонгук. Он со мной-то не всегда ведёт себя именно так, как с тобой. Я без претензий, — добавляет он. — Всё же я для Джиёна всего лишь няня…       — А я воспитатель в его саду, — парирует Тэхён.       Разница не велика.       — Он видит в тебе намного больше, — продолжает улыбаться Усок. — Лучшего друга? Соратника? Или…       …кого? Своего несостоявшегося папу?       — Может, он просто чувствует моё отношение к нему? — Тэхён не думает говорить о своих мыслях вслух.       — Не знаю, — Усок пожимает плечами. — Но ты определённо завладел сердцами альф семейства Чон.       — Скажешь тоже…       Это даже звучит громко. Слишком, Тэхён бы сказал.       — Я всё ещё не имею права об этом говорить, потому что не имею к этому никакого отношения, да и не хочу лезть в чужое бельё, — Усок мнётся, подбирает слова, пока стучит пальцами по столешнице, — но… я знаю Чонгука около пяти лет, и таким… вдохновлённым я не видел его уже очень давно. Примерно… наверное, я как раз попал к нему после его расставания с папой Джиёна. Он был убит. А сейчас я вижу его… счастливым? Не знаю, правильно ли вообще расцениваю это его состояние, но это определённо похоже на то, и я уверен, что это всё из-за тебя.        «Не буду отрицать, что ты мне нравишься»        «Я скучаю по тебе, Тэхён»       Тэхёну даже не стыдно, если он улыбается прямо сейчас, как идиот. Об этом ему совсемнедавно говорил Чимин. Сейчас Усок. Двое же не будут ему одновременно лгать? Да и о каком вранье можно подумать в принципе, когда Тэхён и сам видит всё то, о чём ему говорили омеги?       Чонгук предупреждал, что приедет из командировки поздно. Но он приехал к нему, Тэхёну, посреди ночи из-за одного звонка, очевидно, вымотанный и желающий отдохнуть. Чонгук уложил его в отдельную комнату — это уже Усок рассказал, что ночевал он в гостевой спальне, в которой чаще всего остаётся или Хосок, когда они засиживаются допоздна за бумагами, или родители Чонгука, когда приезжают в гости проведать сына и внука; не воспользовался его состоянием, хотя Тэхён и не помнит, как вчера себя вёл и что вообще делал. Даже не раздел его, чтобы было легче спать. И можно было бы записать это в минус, но Тэхён относит этот поступок в графу «джентельменский», и снова улыбается сам себе.       Да, вероятно он и правда «завладел сердцами». И понимать это немного странно. Как будто так быть не должно, но это ощущение Тэхёну нравится настолько, что он не противится. Он только берёт свой телефон со стола, который Чонгук заботливо поставил заряжаться, и пишет смс.

Ким Тэхён, 12:56

«Спасибо за заботу и цветы. Ничего страшного, я подожду тебя. На свидание сходим в любой другой день. И я только пришёл в себя. Прости)»

      В ответ ему приходит почти сразу же: Чон Чонгук, 12:58 «Отдыхай и набирайся сил. Похмелье отбирает всю любовь к жизни. Джиён будет надоедать, скажи, что отец не разрешил действовать тебе на нервы. Целую»       Тэхён с идиотской улыбкой пишет: «И я тебя».       И отодвигает от себя телефон в сторону так, словно в него заложена бомба.       Да, он очевидно сильно влюблён, и это не укрывается от пристального взгляда Усока, который довольно полушепчет:       — Я думаю, из вас выйдет хорошая пара. Вы идеально подходите друг другу.       И снова он слышит те же слова, что и от Чимина, будто в доказательство. Они очевидны настолько? Плевать.       Тэхён лишь скромно улыбается, собираясь встать и сделать себе и Усоку ещё по кружечке кофе, но со стороны лестницы раздаётся громкий топот детских ног, а затем и чуть плаксивый голос Джиёна по пути к гостиной:       — Усок, ты закончил со своими делами? Я устал сидеть в комна… — и так и замолкает, когда останавливается в проёме кухни, замечая только один предмет своего обожания, к которому он срывается с громким: — Тэхё-ё-ён!       — Вот, о чём я и говорил, — смеётся Усок, рассматривая их со стороны.       Тэхён без раздумий подхватывает альфочку на руки, прижимая его к себе, пока Джиён обвивает ручками его шею, и легко целует мальчика в макушку курчавых волос, шепча тёплое:       — Привет, бусинка.       Он по нему тоже сильно скучал. Даже если они виделись вчерашним днём. Тэхён и правда прикипел к этому ребёнку сильнее, чем мог себе представить.       — А что ты делаешь у нас дома? — Джиён выпрямляется в спине на руках Тэхёна и заглядывает ему в глаза своими, что сильно похожи на Чонгука. — Отец мне с утра сказал, что ты заболел, и я не поехал в садик, потому что тебя там не будет! А я не хочу там быть без тебя!       Усок в стороне снова смеётся и встаёт делать им кофе сам, пока Тэхён полностью погружается в ребёнка, болтающего ногами от радости.       — А ты не рад меня видеть? — с улыбкой спрашивает Тэхён.       — Конечно, рад! А ты меня не заразишь? Я не люблю болеть, — снова плаксиво тянет Джиён, опять обвивая шею Тэхёна руками. — Мне так плохо-плохо становится.       — То, чем я болел с утра, не заразно, — заверяет он. — И я себя уже очень хорошо чувствую. Так что всё отлично, не бойся.       Джиён радостно кивает, и Тэхён опускает его на пол, приглашая сесть к ним с Усоком за стол. Тэхён, начиная осваиваться, достаёт из холодильника Джиёну маленькую пачку яблочного сока, пока они с Усоком пьют кофе, а ближе к четырём часам вечера они с Джиёном провожают Усока по своим делам и остаются в квартире вдвоём.       Джиён ведёт Тэхёна за руку на кухню, всё ещё полный энтузиазма от встречи со своим любимым воспитателем, и спрашивает абсолютно серьёзно — так, будто ему лет десять, а не какие-то пять:       — Ты останешься здесь со мной до вечера?       Тэхёна это даже умиляет. Он не сдерживает тёплой улыбки, когда уверенно кивает и говорит чёткое:       — Конечно.       Потому что уходить ему не хочется совершенно. Возможно, это опрометчиво, но, во-первых, в своей квартире находиться он больше не хочет. Его даже не волнует, там ли Киджун или нет, что с его вещами, и что он там оставляет. А во-вторых, он ведь пообещал Чонгуку, что дождётся его, а потому он только наблюдает за тем, как Джиён удовлетворённо мычит и подходит к холодильнику, выдавая счастливое:       — Давай что-нибудь приготовим отцу. Я люблю готовить!       Тэхён поддерживает эту идею с удовольствием. И он и сам не прочь поужинать, поэтому достаёт из холодильника всё, что там находит, помогает Джиёну надеть свой собственный фартук, который оказывается ему чуть великоват, но уже говорит о том, что он явно не соврал о любви к готовке, и весь вечер тратит на ужин, смеясь и играясь с Джиёном, что вызывает у него настолько приятные чувства внутри, что порой становится даже не по себе.       Как будто у него и правда есть своя собственная семья. Как будто Джиён его долгожданный сын, о котором он так мечтал. Как будто всё это по-настоящему.       Тэхён за всеми своими мыслями и готовкой не замечает, как пролетает время. Когда у них оказывается готов рис, жареная свинина и тушёные овощи, они ужинают, а после Джиён ведёт его в свою комнату и просит поиграть с ним немного перед сном. Тэхёну это не доставляет никаких неудобств, ему только в радость. Особенно, когда Чонгук пишет, что немного задержится, за что сильно извиняется, но Тэхён отвечает, что всё нормально, и играет с Джиёном в полицейского и вора до тех пор, пока альфочка первым не валится на кровать и не просит что-то почитать ему перед сном. Тэхён находит «Сказку о рыбаке и рыбке» и укладывается на небольшую кровать рядом с Джиёном. Он успевает прочитать только с дюжину страниц, когда замечает, что альфочка сладко сопит, уткнувшись носом ему в плечо, и прикрывает глаза сам, незаметно проваливаясь в сон.

***

      Возможно, Чонгук мог бы убить. Может, не убить, а покалечить. Но то, что его буквально выдернули из дома в офис, потому что без него справиться почему-то не могли, раздражало неимоверно.       Он запланировал выходной. Он хотел отвести Тэхёна на свидание. В итоге целый день убил на работу, от которой порядком устал за время командировки, и буквально пообещал выписать штраф тем, кто посмеет тронуть его завтра.       Быть бизнесменом Чонгуку нравится. Но не тогда, когда от него не могут отстать хотя бы на один день.       Домой он возвращается ближе к одиннадцати часам вечера. И почему-то даже не чувствует особой усталости, стоит только осознать, что где-то в его доме сейчас Тэхён.       Тэхён, которого он хочет увидеть до ломоты в пальцах.       Когда он вчерашней ночью еле нашёл в себе силы уйти от него и не натворить глупостей, которых так просил пьяный омега, пришлось привязать себя к собственной постели на поводок. Чонгук не станет лгать или приуменьшать своё желание к этому омеге, но контролировать себя он всё же умеет. Как бы сильно ни хотел. Как бы сильно ни скучал. Он даже удержался от поцелуев, потому что понимал, что вряд ли найдёт в себе силы остановиться, когда так хочется. Прикоснуться, обнять, ласкать губы, слышать сбитое дыхание и хриплые вздохи.       Чонгук от Тэхёна без ума. И самое приятное во всём этом безумии — он знает, что его чувства взаимны.       Тэхён положил конец отношениям со своим альфой, чему, видимо, был несказанно рад прошлой ночью. А Чонгук хотел сломать этому некоему Киджуну лицо просто потому что. Конечно, и за кражу денег тоже. Но простое человеческое отвращение его разрушало изнутри, и бороться с этим желанием было даже сложнее, чем с желанием к Тэхёну.       Чонгук сдержался.       Но вот от расползающейся по всему лицу улыбке при виде, что открывается ему, когда он аккуратно заходит в комнату сына, удержаться было невозможно.       Он видит Тэхёна со склонённой головой на бок и прикрытой книжкой на груди, а рядом с ним Джиёна, что, уложив голову на плечо омеги, сопит ему в шею, подобрав под себя ноги. И эта картина вызывает в нём что-то донельзя трепетное в груди. Внутри разливается немыслимое тепло, которое Чонгук не испытывал уже очень давно. Когда он в принципе ощущал, как собственное сердце обливается кровью и так тянет, тянет, тянет остаться в этом моменте навсегда? Когда впервые в своей жизни стал отцом? Или когда в самый первый год жизни Джиёна наблюдал за младенцем, который является кровью и плотью?       Несомненно, Чонгук не чает души в своём ребёнке, каким бы ни был его папа. Но сейчас то, что он видит, не равняется с тем обожанием, какое всегда достаётся Джиёну.       Это новый уровень. Это другая ступень.       Он наблюдает, как его ребёнок полностью принимает омегу, в которого он бесповоротно влюблён словно подросток, и не может совладать со своими эмоциями. Подходит, практически не дыша, к постели, широко улыбаясь, и аккуратно вынимает одеяло из-под ног Тэхёна, потому что Джиён до него не достаёт, чтобы укрыть. Только в тот момент, когда он склоняется вперёд, чтобы оставить лёгкий поцелуй на щеке сына, а затем и Тэхёна, омега открывает сонные глаза и тихо спрашивает:       — Чонгук?       Будто перед ним стоит не он, а кто-то, кого Тэхён никак не ожидал увидеть.       Чонгук тихо шепчет в ответ, чтобы не разбудить Джиёна:       — Я не хотел тебя будить, спи.       Он бы и не тронул это умиротворение пальцем, но что-то, будто заложенное в него природой, потребовало позаботиться. Укрыть. Собой. Своей заботой. Окутать теплом и уютом, которого ему так не хватало все эти годы одиночества.       Тэхён промаргивается, игнорируя эту тихую просьбу, и неспешно присаживается.       — Я разогрею ужин.       — Не нужно, — он настаивает. — Я сам справлюсь. Только в душ схожу.       И пока Тэхён продолжает глупо моргать, оставляя позади остатки сонливости, Чонгук находит в себе силы выйти из комнаты. Иначе он просто ляжет рядом, даже не раздевшись, и позволит себе немного собственничества.       Он уходит в душ сразу же, чтобы перекрыть в себе это желание как можно быстрее, а когда спускается на кухню, не может сдержать улыбки: Тэхён сидит за столом со стаканом воды, а напротив, приготовленный для альфы, парит заботливо погретый ужин.       — Я же просил, — не громко говорит он, а сам улыбается, потому что Чонгук может и просил, но это трогает. — Иди ложись. Мне уже достаточно того, что ты это приготовил. Разогреть я мог и сам.       Он же не безрукий в конце концов.       Тэхён делает глоток воды и качает головой:       — Это мы готовили. Джиён очень настаивал на том, что ты любишь рис со свининой.       — Что ещё интересного он обо мне рассказал?       Чонгук проходит вдоль кухни, оставляя на спинке стула полотенце, которым проскакивал волосы, и садится за стол, носом втягивая аромат мяса и свежих овощей. Пахнет изумительно.       — Особо ничего, — Тэхён пожимает плечами. И Чонгук с интересом наблюдает за тем, как с его плеча сползает ворот его футболки. По-домашнему тепло. — Кроме того, что я мог бы спросить именно у тебя, а не у пятилетнего ребёнка.       И если до этого Тэхён звучал немного робко и смущённо, то сейчас в его голосе слышится некая строгость. Серьёзность. Это и пугает, и умиляет одновременно.       Чонгук подхватывает палочками кусочек свинины и отправляет его в рот, смакуя на языке пряный вкус специй.       Он отвечает так же серьёзно:       — Спрашивай.       Вряд ли Тэхён спросит что-то провокационное. Чонгук бы не сказал, что знает его от и до, но очень этого хочет, только он понимает, что это не совсем в его характере. Тэхён не наивный и глупый — Чонгук понял это сразу же; но и стервозности в его характере он никогда не наблюдал. Игривость — да. Особенно, когда он флиртует, что заставляет Чонгука подавлять в себе желание обладать этим омегой целиком и полностью. Некая… невинность — да. Тэхён прост в своих словах и желаниях. Искренен в эмоциях. Чонгук никогда бы не подумал, что Тэхён в принципе умеет лгать. На него не похоже. Стойкость — определённо. Из того, что Чонгук вчера услышал об этом Киджуне и увидел в глазах Тэхёна только какое-то неприкрытое счастье, а не слёзы, он понял, что вряд ли Тэхёна можно просто сломить и перекроить под себя. Серьёзность? Она сейчас отчётливо читается на его лице, когда он просит:       — Расскажи о твоём бывшем.       Этого он и ожидал.       Чонгук вздыхает. Говорить о Хёниле он не любит до сих пор. Это не то что бы больная тема, но каждый раз, как кто-то упоминает его имя, у него невольно сжимаются кулаки. Он молча поднимается из-за стола, чтобы налить себе из бутылки виски с верхней полки кухонного шкафчика, и возвращается обратно. Тэхён смотрит на него достаточно пристально.       Чонгук спрашивает:       — Будешь?       Тэхён ожидаемо мотает головой и морщится. Альфа усмехается.       — Я даже не знаю, что о нём рассказать, — признаётся он спустя пару минут. — Горе-папаша и та ещё дрянь, — оскорбление вырывается инстинктивно.       Говорят: «О мёртвых либо хорошо, либо никак». Хёниль не умер. Чонгук правда не знает, где он сейчас и что с ним, но он давно вычеркнул этого человека из своей жизни, убил в своём сердце всё, что когда-либо его касалось. Следовательно, для него он умер. Но промолчать не получается, а отзываться хорошо о нём альфа не намерен.       — Когда мы познакомились, мне было двадцать семь. Ему двадцать четыре. Всё было хорошо. По крайне мере, мне так казалось, — он горько усмехается. Отпивает виски. Закусывает брокколи. — Как оказалось после, ему нужны были мои финансы. И совершенно не нужен был наш общий ребёнок, что получил шанс на жизнь по моей просьбе.       Чонгук до сих пор помнит тот день, когда Хёниль заявился к нему в офис посреди рабочего дня, бросил на стол три положительных теста на беременность и потребовал: «Дай мне денег на аборт». Конечно, он ему отказал. Нарвался на скандал, крики, которые определённо привлекли всех тех, кто обитал возле кабинета своего начальства, но настоял на своём. Никакого аборта.       А потом…       — То есть… — Тэхён хрипит голосом, — он родил и бросил тебя с ребёнком?       — Да. Спустя два дня после его выписки из роддома я вернулся домой с работы, услышал плачущего в кроватке Джиёна и увидел рядом с ним записку: «Хотел ребёнка — получай. Я сменил номер. Не ищи. Всего хорошего» — Чонгук болезненно морщится. Когда-то он думал, что в его жизни такой иронии не будет никогда. Он мог подумать о том, что с ним произойдёт подобный абсурд? Конечно, нет. Но произошёл. — Я не знаю, как я сдержался, чтобы не причинить ему вреда. Хотелось невероятно. Это не в моём стиле, не в моих интересах, — снова вздыхает он, делая новый глоток виски и поднимает взгляд на притихшего Тэхёна, что смотрит на него, не отрывая глаз и поджав губы, — но тогда это желание было настолько сильным… Я не понимал этой бесчеловечности. И не понимаю до сих пор.       Это… страшно. Сколько часов тогда Джиён, совсем-совсем новорождённый, провёл дома один? Чонгук не хочет об этом думать до сих пор и благодарит бога за то, что с ним не произошло чего-то непоправимого. Он всего-то сильно проголодался и нуждался в замене подгузника. И даже это наводило на него ужас.       — Как можно бросить своего ребёнка? — Тэхён разделяет его чувства: шепчет с ужасом, водя указательным пальцем по столу. — Неужели у него не было к нему совершенно никаких отцовских чувств?       Чонгук кривит губы:       — Не знаю. И вряд ли когда-то узнаю. Я даже не хочу знать, что сейчас с Хёнилем. Надеюсь, ему что-то да вернулось бумерангом.       — Я бы не смог, — гораздо тише говорит Тэхён, опустив глаза в стол. И дальше произносит с лёгкой улыбкой: — Я мечтаю о своих детях.       Чонгук невольно вспоминает те самые пьяные просьбы, которые почти свели его прошлой ночью с ума.        «…у нас будут дети?»        «Может, начнём прямо сейчас?»       — Я знаю, — говорит он со смешком. — Ты вчера мне многое рассказал, — и меняет тему. Говорить о Хёниле он больше не хочет. Тэхён просил — он рассказал. Больше рассказывать и нечего.       Чонгук наблюдает за тем, как и в настроении Тэхёна ужас от услышанного сменяется ужасом от того, что он мог вчера наговорить, потому что, очевидно, не вспомнил, что вчера делал, и тихо смеётся под нос.       — Что именно? — скромно уточняет он, краснея щеками.       — Я думал, ты поэтому и не пишешь мне целый день, — находит момент подколоть альфа. — Потому что вспомнил, что очень активно предлагал мне вчера завести детей.       — Что..?       Тэхён распахивает глаза, резко выпрямляясь в спине. Чонгук не может сдержать смеха от его выражения лица. Смятение, ужас, смущение — всё читается в одном только испуганном взгляде.       — И я не шучу, если что, — как будто назло продолжает он. Просто потому что Чонгуку нравится видеть этот румянец на его щеках. Нравится, что Тэхён не скрывает своих эмоций, мотая головой в отрицании, а после начинает кусать нижнюю губу, опустив глаза на свои руки, сцепленные на столе. — Я почти согласился, но ты же на противозачаточных, насколько я понял вчера из твоего пьяного бреда.       Тэхён обречённо шепчет:       — Господи…       — Брось, мне даже понравилась твоя настойчивость.       — Замолчи, ради всего святого, — нервно хмыкает омега в ответ. — Мне и так стыдно.       — Впрочем, ты кое в чём был прав: наши дети и правда будут красивыми до ужаса.       — Просто заткнись, — он уже смеётся, продолжая мотать головой. — Боже, Чонгук… Я… мне так стыдно. Прости, пожалуйста. Господи…       — Может, всё-таки выпьешь? — в шутку предлагает альфа, протягивая ему свой бокал с виски. — Чуть-чуть. Для храбрости, так сказать.       — Отстань, — сокрушённо шепчет Тэхён. И без энтузиазма спрашивает дальше: — Что ещё я вчера говорил?       Видимо, чтобы понять масштаб катастрофы.       Чонгук над ним жалится:       — Больше ничего провокационного, — он смеётся. — Правда. Клянусь, — и прикладывает руку к обнажённой груди там, где сердце. — Рассказывал, что твой бывший мудак, что ты не хочешь от него детей, потому что не собираешься от него рожать; что он капался в твоих трусах и что ты не понимаешь, что делаешь в своей жизни не так. Так… по мелочи…       — Какой ужас.       В его глазах, что он снова поднимает на Чонгука, и правда читается ужас.       — Всё в порядке, Тэхён, — заверяет альфа, отодвигая от себя тарелку в сторону и делая ещё один глоток виски, допивая остатки. А после говорит со всей серьёзностью — тихо и вкрадчиво: — Я хотел сказать тебе спасибо.       — За что? — нервно усмехается Тэхён, перебирая пальцами воздух.       — За то, что принял мои чувства, — сокровенно шепчет Чонгук. Тэхён непонимающе хмурится. — За то, что принял все мои ухаживания. За то, что принял моего сына и заботишься о нём…       —… Боялся, что я испугаюсь ответственности и сбегу? — шепчет в ответ он.       — Не то чтобы… Мало ли, чужой ребёнок для тебя обуза?       Чонгук говорит об этом откровенно. Он видел, как Тэхён относится к Джиёну, но одно дело быть воспитателем и относиться хорошо к чужому ребёнку по долгу работы, другое — строить отношения с мужчиной и принимать этого ребёнка как что-то должное. Как неотъемлемое дополнение. Воспитывать его как своего. Для Чонгука это поистине важно.       Тэхён сглатывает, прежде чем сказать:       — Я давно отношусь к Джиёну гораздо теплее, чем к любому другому ребёнку в своей группе. И не потому, что он — твой сын, Чонгук.       Какого-либо дополнения к этой фразе и не требуется.       — То есть, — Чонгуку всего-то нужно узнать одну важную мелочь, — если наши отношения станут когда-то официальными, ты будешь согласен растить Джиёна как своего сына?       Если когда-то они станут полноценной семьёй.       Тэхён снова улыбается в ответ. И будто признаётся вполголоса:       — Я уже люблю его как своего.       А у Чонгука перед глазами та самая картина, которую он застал по приходе домой. Сдержать порыв чувств не получается совершенно: Чонгук поднимается со своего места под внимательным взглядом Тэхёна, подходит к нему и совершенно по-собственнически поднимает его за руку, прижимая поясницей к столу. Он не позволяет сказать даже слова, накрывая его губы своими под удивлённый громкий вздох, и обвивает руками талию.       Целовать.       Всё, чего Чонгуку хочется сейчас, чего он желал три дня в другом городе и вчерашней ночью — целовать. До сбитого дыхания, до тихого стона Тэхёна, когда он приподнимает его над полом и усаживает на самый край, сминая губами чужие и ощущая, как Тэхён скребёт ногтями по его обнажённым плечам, податливо обвивая ногами торс.       — Мне кажется, я влюблён в тебя безвозвратно, — шепчет альфа между поцелуями. — Я так хочу, чтобы ты был моим.       А Тэхён всё так же тихо стонет, отвечая пылко и горячо:       — Так забери, — на шумном выдохе просит он, на пару секунд заглядывая в глаза. — Я хочу быть твоим.       — Ты уверен?       Зачем Чонгук спрашивает — он не понимает, но он тоже хочет быть уверенным в том, что их желания совпадают, что Тэхён готов так быстро начать что-то новое с другим, когда только вчера поставил точку в своих прошлых отношениях.       Что это именно тот серьёзный шаг, который они сделают вместе.       Тэхён шепчет в самые губы со всей серьёзностью:       — Как никогда и ни в чём.       Чонгук целует вновь. Он верит. Он жаждет. И понимает, что Тэхён жаждет в ответ, когда сам зарывается пальцами во влажные волосы на затылке альфы и притягивает его ближе к себе, позволяя целовать себя так, как вздумается. А Чонгуку кажется, что он сходит с ума, прикусывая омегу за нижнюю губу и срывая сдавленный хрип.       Он не хочет спешить, не хочет рушить период романтики, которой ему не хватало самому, но Тэхён под ним на столе, с широко разведёнными ногами — одно из самых прекрасных произведений искусства. То, что досталось ему точно в подарок, не иначе, и его хочется лишь любить и лелеять.       Доставить самое приятное из всех ныне существующих удовольствий.       Чонгук помогает снять с Тэхёна свою футболку, обнажая чистую грудь, и выцеловывает острые ключицы под шумные вздохи. Тэхён елозит на месте, мечется из стороны в сторону, стоит альфе спуститься с шеи до впадинки на груди, целовать, ласкать языком тёмные бусины сосков, срывая уже более звучные стоны, а после вернуться к ключицам и прикусить одну из косточек, услышав звонкое:       — Ау.       — Больно? — с усмешкой интересуется он.       Рассматривает раскрасневшееся лицо, закушенную губу и заломленные брови, и целует свой же укус, что остался белёсым отпечатком на медовой коже.       Но вопреки, Тэхён мотает головой, ёмко выдыхая:       — Щекотно.       — Любишь, когда кусаются?       А у Чонгука это желание зудит внутри. Поцеловать, укусить, поцеловать и так по кругу. Пометить собой, забрать себе до самого конца. До последнего вздоха. До очередного стона, стоит рукам по напряжённым бёдрам добраться до тазовых косточек.       — Очень, — звучит очередное признание.       Как зелёный свет.       Чонгук не сдерживается: оставляет следы зубов на шее, груди, животе и бёдрах. Тэхён на каждый из них стонет всё громче и громче, хватаясь пальцами за края стола.       Невыносимо жарко. До ужаса трепетно.       Чонгук целует опять глубоко и жадно, накрывая рукой вставший член омеги, и Тэхён стонет слишком развязно и несдержанно, выгибаясь в пояснице. Так, что ему приходится разорвать поцелуй и прошептать:       — Потише, мы дома не одни.       Тэхён смотрит на него снизу вверх, разбито и совершенно чёрными глазами:       — Не могу, — почти скулит он, стоит Чонгуку сжать в ладони его член через шорты и чуть провести рукой вверх, — я так тебя хочу.       Кажется, что всё происходящее — слишком откровенный сон.       Когда Чонгук полностью открывает себе доступ ко всему телу омеги, он не может отвести взгляда. А Тэхён снова смотрит так, как прошлой ночью — лукаво, игриво, желанно и жаждуще. Будто не он полчаса назад сокрушался о своих попытках поприставать к нему ещё совсем недавно. В тихом омуте..?       Чонгука этот омут засасывает с головой. Он погружается в него, не раздумывая, когда шире раздвигает чужие ноги, закидывая одну из них себе на плечо, целует стопу, пока пальцами растягивает под себя, игнорируя то, как домашние штаны раздражают собственное возбуждение, а после входит не спеша, медленно и размеренно, позволяя сначала привыкнуть к размерам, чтобы после насаживать на себя глубоко и быстро.       Стоны — музыка. Чонгук ими упивается, заглушая поцелуями, несдержанными и мокрыми. Тэхён ими делится, не скупясь. Он почти растворяется в чужих руках, потому что бездумно пытается то уцепиться пальцами за предплечья альфы, то скребёт ногтями по столу, запрокидывая голову и подставляя шею под поцелуи-укусы, на которые в ответ не скупится Чонгук.       Он не скупится на чувства, отдавая себя Тэхёну в ответ, когда тот кончает, вскрикнув до звона в ушах. И не скупится на ласки уже в постели, прижимая омегу к своей груди у самого рассвета, потому что ночь оказалась длинной.       Потому что отныне всё будет совершенно иначе.

***

      Поцелуй. Ещё поцелуй. В шею, чуть ниже, по ключицам. Язык зализывает укусы, оставленные в порыве страсти, жадности и желания обладать. Пот стекает по виску, оседая прозрачной каплей на подбородке, что тут же оказывается сцелованной, словно в этом нет совершенно ничего зазорного. За блэкаут шторами не видно практически ничего — спасает только светильник на прикроватной тумбе и редкие блики солнечного света, что прорываются через щели, когда порывы ветра из открытого окна колышут плотную ткань. А видеть и не нужно. Только слышать. То, как громко дышит Тэхён, прикрывая рот ладонью, потому что через пару стен ещё спит Джиён; то, как Чонгук тихо порыкивает ему в ухо, прикусывая нежную кожу, пока доводит и себя, и омегу до пика, продлевая ночь и начиная день с чего-то поистине приятного.       Как будто остановиться нет сил.       Как будто в одно мгновение проснувшаяся сказка обернётся очередной чёрной полосой.       — Ещё немного, — Тэхён шепчет загнанно, на особо глубоком толчке стискивая зубы, из-за чего из горла выходит сдавленный писк, и мутными глазами смотрит на альфу, облизывая губы.       Чонгук его состояние разделяет, подстраивается под ритм, в котором Тэхён подвиливает бёдрами, насаживаясь на член самостоятельно, и в кусачем поцелуе шепчет судорожное: «невероятный», сотрясаясь в оргазме. Тэхён доходит до него следом ещё через пару минут, сжимая ногами торс альфы, и блаженно прикрывает глаза, растекаясь по постели бесформенным нечто.       Тэхён не помнит, когда получал от близости столько удовлетворения. И именно не физического, а морального. Когда думают не только о себе, уделяют внимание твоему телу, твоему комфорту. Шепчут нежности, ласкают там, куда прежде не доходили чужие руки. Позволяют то, что вздумается, не ограничивая в желаниях.       Он приоткрывает глаза спустя десяток минут, услышав рядом шорох, и тут же жмурится, когда солнце бьёт точно в лицо, отворачиваясь к стене.       — Пора просыпаться, моя пташка, — Чонгук тихо смеётся, поворачиваясь к Тэхёну лицом в неглиже, и зачёсывает влажные от пота волосы.       Тэхён обращает своё внимание к альфе и закатывает глаза. Пятый раз за сутки он вряд ли выдержит, а тело напротив выглядит до одури соблазнительно.       — Да уже, — тянет лениво он в ответ. Поспать бы ещё пару часиков. И почувствовать бы ноги. — Я не хочу вставать.       — Останемся в постели до конца наших дней? — Чонгук подходит ближе к кровати, упираясь в край коленом и склоняется над головой Тэхёна, оставляя поцелуй на красных искусанных губах.       И, если говорить честно, Тэхён бы остался. Он ощущает небывалую слабость во всём теле — ту самую, приятную, от которой не тошно и не хочется лезть на стены; пустоту в голове, когда в ушах белый шум, ни одной противной мысли, и наступает долгожданное спокойствие; и сердце в груди почти не бьётся. Оно ощущает умиротворение, не спешит пробить рёбра из-за гнусных чувств, не ломит грудную клетку, что осколками впиваются в душу, вынуждая кровоточить изнутри.       В эту самую секунду, когда Чонгук целует его трепетно и нежно, он понимает, что, вероятно, должен был пройти какой-то путь, перескочить ступень под названием «Киджун», о котором и вспоминать теперь нет ни желания, ни сил — мысли и сердце полностью заняты другим; выбрать наконец-таки свою дорогу, по которой идти одно удовольствие, и раствориться в этом моменте до самого конца.       — Вообще, — Тэхён улыбается, когда Чонгук отпускает его губы, — я бы не против сходить в душ и позавтракать. Тем более уже должен был проснуться Джиён. Я думаю, что ему пока не особо нужно знать…       — О чём? — Чонгук прерывает его достаточно резко. Тэхён не пугается и не дёргается от грубого голоса, лишь вскидывает бровь, а альфа смягчается: — О том, что мы вместе?       Он присаживается рядом с ним, протягивая свою руку к его ладони, и переплетает их пальцы, заглядывая в глаза:       — Я имел в виду то, чем мы тут занимались всю ночь, но… о чём ты вообще?       Тэхён правда не понимает. Он смотрит на Чонгука в ответ, пытаясь понять, о чём альфа думает в этот самый момент, потому что в его, Тэхёна, голове подобных мыслей и не возникало. Он мог бы задуматься о том, как примет его Джиён, если вдруг одним прекрасным днём они расскажут ему о своих отношениях; какие эмоции это может вызвать у пятилетнего ребёнка, быть может, не готового к тому, что в его семье появится кто-то новый и незнакомый. Но Тэхён проводит с Джиёном много времени, ощущает себя ему близким и родным, не в силах иногда оторваться от альфочки, как от собственного ребёнка. Он видит, как Джиён относится к нему. Так какие могут быть переживания?       Чонгук озвучивает его мысли без сомнений:       — Что он может тебя не принять, как своего родителя.       — Что?       И это совсем не то, что Тэхён ожидал услышать. Тэхён думал не об этом. Уверенное выражение лица Чонгука совершенно не делает ситуацию лучше.       — Ещё до моего отъезда из Сеула, — продолжает он, поглаживая большим пальцем костяшки омеги, — Джиён спрашивал, не хочешь ли ты стать его папой.       Без тени улыбки. Без усмешки. Глаза в глаза.       Если Тэхён всё же не проснулся, то разбудите его, иначе вернуться в реальность ему уже будет больно. Если он всё же не спит, то лучше бы он был без сознания. В его мыслях совершенно не было стать заменой папы для Джиёна, а лишь стать для него близким человеком. Тем, к кому он может обратиться в любой ситуации, в любом возрасте по мере своего взросления; стать для него опорой и поддержкой, потому что он совершенно точно уверен в том, что разрушать что-то зарождающееся с Чонгуком он не хочет — только развивать, продолжать и строить из этого «что-то» крепкое и нерушимое.       Но в глазах альфы беспрекословная уверенность. И от этого становится не по себе: бегут мурашки по позвоночнику, пересыхает в горле и сердце под рёбрами всё-таки даёт о себе знать.       — Я… как… — слова подбираются с трудом. Тэхён выдавливает из себя хриплое: — Ты серьёзно?       Он чувствует, как щиплет глаза.       В голосе Чонгука та же уверенность:       — Абсолютно. Он сказал, что не хочет такого папу, как ты. Но вот если бы ты был его папой, то он был бы очень рад.       И всё же что-то в душе колет. Но не противно, не больно. Словно щекочет. И заставляет смеяться. У Тэхёна этот смех выходит нервным и тихим — таким, когда во что-то искренне не веришь и выражаешь свой скептицизм; но Чонгук тянет его за руку на себя, прижимая к своей груди и обнимает, укладывая ладони на острые горячие лопатки.       — Я серьёзно, Тэхён, — шепчет он в макушку взлохмаченных волос, — я хочу, чтобы ты остался со мной, с нами, до самого конца. Я настроен серьёзно по отношению к тебе, к нашим отношениям. Я хочу с тобой семью. Другого мне не нужно. Других я уже вряд ли когда-либо захочу.       Искренне. Тепло. Каждое слово — удар. Тэхён шмыгает носом, упираясь им в крепкое плечо, потому что он чувствует то же самое, желает того же, что и Чонгук; не может поверить в это своё счастье и обнимает его в ответ.       Тихо шепчет:       — Спасибо за то, что ты появился в моей жизни.       И целует это же самое плечо, что стало для него лучом света, освещающим спальню с раннего утра.

***

      — Тэхён, где моя рубашка?       Чонгук входит на кухню в одних лишь брюках, суша голову полотенцем, потому что совсем недавно вышел из душа, и останавливается напротив омеги, вглядываясь в его лицо.       Тэхён делает глоток ромашкового чая, вытягивая ноги под столом, чтобы было удобнее сидеть, и вскидывает брови, смотря в ответ:       — Я говорил.       — Когда это?       — Когда ты спрашивал меня об этом десять минут назад.       Чонгук хмурится, очевидно, пытаясь осознать, когда он вообще об этом спрашивал, и действительно ли Тэхён отвечал ему на этот вопрос, а потом шумно вздыхает, цокая языком.       — Когда я разговаривал по телефону, да? — он упирается ладонью в край стола, качая головой.       — Не мои проблемы, что ты не помнишь о том, что там спрашиваешь и когда.       И спорить Тэхён даже не собирается. Он снова подносит кружку к губам, улыбаясь одними глазами, и укладывает ладонь на округлившийся живот, рассматривая озадаченного Чонгука снизу вверх.       К седьмому месяцу сидеть становится тяжеловато, поэтому он елозит на стуле и откидывает голову назад. Чонгук склоняется над его лицом, выдыхая:       — Ты же знаешь, как я нервничаю перед заключением этого чёртового контракта.       Да, Тэхён знает. Он всю неделю наблюдает за тем, как его муж дёргается почти от каждого звонка и смс; как часто пропадает на работе, приезжая почти заполночь и уезжая на рассвете; как тщательно он готовился к переговорам, что были два дня назад. И с одной стороны его это совсем немного смешит. Хотя бы тем, как Чонгук порой ведёт себя: что-то забывает, выпадает на пару минут из реальности, становится рассеянным и потерянным. Но сейчас, когда он смотрит на то, как бегают глаза альфы, и в целом всё его состояние выдаёт тревогу, Тэхён ласково улыбается.       — Прости, я шучу, — шепчет он в ответ, накрывая щёку Чонгука ладонью. — Твоя рубашка на вешалке в спальне. Отглажена и накрахмалена, чтобы твои партнёры не смогли перед тобой устоять и подписывали контракты быстрее, чем ты успеешь об этом подумать.       Чонгук легко целует его в уголок губ, шепча нежное «спасибо» и оставляет его одного. Тэхён качает головой, отвлекаясь на смс от Чимина, и поглаживает живот, невольно усмехаясь.       Со дня их свадьбы прошло полтора года, и Тэхён вспоминает то время, когда только начали развиваться их отношения с особым теплом. Чимин пишет, что с удовольствием отвезёт Тэхёна в больницу на плановый осмотр, из-за того, что Чонгук занят важной для его бизнеса встречей, и бросает взгляд на дверной проём, в котором появляется Джиён с портфелем на перевес.       — Я готов, — оповещает он, запрыгивая на стул и начиная болтать ножками. — В школу меня отвезёт отец?       — Отвезёт, да, — кивает Тэхён. — А заберу тебя я с дядей Чимином. Сходим потом в кино?       — А ты купишь мне попкорн? — хитро щурится альфочка, напоминая в этот самый момент Чонгука до ужаса сильно.       Тэхён щурится в ответ:       — А завтракать будешь?       — Ну па-а-ап, — тут же морщится Джиён. И Тэхён качает головой.       Приучить к завтраку ребёнка он пытается уже второй год, и на какие только уловки он уже и не шёл: лёгкий шантаж, манипуляции, хитрости и прочие мелочи, а не получается как ни крути.       — Опять отказываешься завтракать? — Чонгук снова оказывается на кухне, но уже собранный и полностью готовый, и подходит к кухонному островку, чтобы налить себе воды.       Джиён поворачивается к отцу, складывая руки на груди:       — Ну не люблю я кушать по утрам. Обещаю, в школе я пообедаю. А сейчас не хочу!       И откуда в восемь лет у ребёнка такие принципы — Тэхён не понимает, но заставить его не получается, поэтому спустя два года он всё ещё иногда пытается, но сильно не настаивает. Даже у Чонгука не получается его как-либо перевоспитать. О чём тогда может говорить Тэхён?       — Господи, я скоро сойду с ума с вами обоими, — вздыхает омега. — А скоро ещё и третий появится!       Конечно, Тэхён по-прежнему шутит.       Чонгук говорит серьёзно:       — Так, я уехал. Тэхён, — он останавливается напротив него и невесомо целует в лоб, — прости, пожалуйста, что не смогу отвезти тебя в больницу, но обещаю, в следующий раз я весь твой. Джиён, — и поворачивается к сыну, — папе нервы после школы не мотать, ему нервничать нельзя. Жду три минуты, спускайся.       Альфа уходит из кухни снова так же быстро, пока Тэхён усмехается, а Джиён сползает со стула и подхватывает свой портфель с пола. Он обходит стороной стол, подходит к Тэхёну и целует его в щёку.       — Мы правда пойдём в кино после школы? — уточняет он, строя «щенячьи глазки».       И как Тэхён может ему отказать?       — Пойдём, — заверяет он. — А теперь беги и не заставляй отца ждать. Он и так слишком нервный последний дни.       Джиён шепчет заветное «Йес!» и убегает обуваться в прихожую. Тэхён поднимается со своего места и тоже уходит собираться, потому что скоро за ним должен заехать Чимин, и всё ещё не может сдержать улыбки от того, что Джиён называет его папой уже несколько лет — когда он это сделал впервые, Тэхён не смог сдержать слёз, — и он ощущает то небывалое счастье, о котором когда-то мечтал.       Муж, дети, полноценная семья. Покой, ежедневная поддержка, любовь и умиротворение. Его истинный «курс на счастье».