Имею я право на чувства?

      Утро вышло пасмурным во всех смыслах. Нет, Таня подозревала, конечно, что на следующий день всё будет по-другому. Она ожидала, что они проснутся около восьми, с неловкими улыбками будут толкаться у крошечного зеркала в ванной, вместе пойдут за кофе, держась за руки в последний раз. Мария посмотрит на неё печальными глазами, выдыхая короткое «Тань…». А Таня всё поймёт и весело подмигнёт: «Хорошие у вас эвфемизмы всё же, Мария Генриховна».       Чего она не ожидала, так это тотального равнодушия и пустого взгляда женщины на соседней половине кровати. Ни робкого прикосновения, ни короткого слова. Она, чтоб её, даже на неё не смотрела. — Что, зубы с открытой дверью уже почистить не можете? — дразнилась она привычно. Такой же у них стиль общения, правильно? — Ах, ну да, да, у вас же там особая процедура — достать, вставить… — Таня с удовлетворением смотрела, как зелëный отрешëнный взгляд сменился мховым, яростным. Женщина наконец посмотрела ей в глаза. Я всё помню! — хотелось крикнуть ей. — Всë-всë, что было, даже если ты не хочешь это признавать. Воспоминания оставались в ней призрачным ощущением тёплых рук на разгорячëнной коже, рваным дыханием на ухо, едва уловимым запахом на подушках. — Я всё ломала голову, как вам сказать, чтобы не ранить, Таня. Но, кажется, вас невозможно ранить, — Таня грустно улыбнулась. Маленькая, открытая, растерянная, завëрнутая всё ещё в это дурацкое покрывало, ранить её было совсем легко. Куда ни ткни — голая искренность. И женщина с растрëпанными после сна волосами это точно знала. — Поэтому я спокойно сообщаю вам: ваш кружок закрывается. Он экономически нецелесообразен, и школе надоело заниматься благотворительностью в ваш адрес. Жду вас на репетиции.       Надевая платье, она словно натягивала на себя доспехи, обретая уверенность с каждой застёгнутой пуговицей. Теперь Мария Генриховна говорила спокойно, с вызовом смотря ей в глаза. Но лучше бы так и продолжала морозиться, создавая хоть какую-то иллюзию того, что ей жаль. А Таня-то, глупая, думала, что больнее уже быть не может.       Она уставилась на одинокий кроссовок, небрежно скинутый возле кровати. Так странно, прошлой ночи словно и не было, а до сих пор мокрый и грязный кроссовок — был. Она не стала искать чистую обувь, как не стала и убирать кроссовок, со злорадством решив оставить его как напоминание. Пошла босиком, ступая голыми пятками по пыльному ковролину. Странно, вчера было гораздо холоднее, но сильнее мëрзла она отчего-то сегодня.       В самшитовую рощу Генриховна вырядилась как на очередное деловое мероприятие, действительно облачëнная в свою лучшую броню. Таня же натянула футболку с рубашкой и джинсами и тащилась в самом конце — нужно, мол, приглядывать за детьми. На деле она приглядывала за завучем, что плелась, спотыкаясь, в своих туфлях на каблуках по сырой земле. — Нет, Аня, ты не можешь пойти в номер, мы сейчас пойдём смотреть на тисы. Не хочешь смотреть на тисы? Ну смотри тогда на Антипова.       Таня разочарованно покачала головой, проносясь мимо вслед за ученицей. Мария Генриховна Абгарян — версия классик. — Да не ссыте, я никому не скажу. Нормальные училки вообще? Вы вот представьте только, что скажут наши родители, когда узнают, что вы с ней спите. Скажете, неправда?       Девочка, мысленно усмехнулась Таня, театральный кружок вот-вот закроют, а меня поганой метлой выгонят из школы. Мне кристаллически наплевать на то, кто и что скажет. А у Марии Генриховны и её обожаемого Араика такие связи, что не только этот вопрос замнут, но и тебя из школы выкинут.       Но вымолвила лишь: — Я скажу, что это не твоё дело.       В целом, она понимала Аню, конечно. Поэтому у них и сложились такие довольно близкие отношения: они были похожи. Понимала, почему та убежала, как понимала и то, что девочке больно, она просто отвечает агрессией на агрессию и действительно никому ничего не расскажет.       Они обе понимали, что такое быть невзаимно влюблëнными.       Поэтому, когда Павлова в очередном приступе подросткового протеста сбежала, драматично оставив записку, Таня лишь устало закатила глаза без всякой злости. Её саму от подобной выходки останавливала лишь ответственность перед детьми и статус какой-никакой, но взрослой женщины. Девочке ещё только предстоит научиться управлять своими гормонами. — Да, он тебя не любит, — курить с ученицей было верхом непрофессиональности. Но было плевать, а что ей сделают — уволят? Таня и сама решила подать заявление об увольнении сразу по приезде. Она затягивалась дымом сильно, почти до жжения в лёгких, и словно разговаривала с самой собой, с собственным обиженным ребëнком внутри. — Но знаешь, когда ты любишь… — она на миг позволила себе вспомнить нежный поцелуй за ухом и жаркие объятья. Ненастоящие зубы и чуть смущëнное «во мне умерла балерина». Кофе без сахара и молока, очень крепкий, и ветер в коротких рыжих волосах. — Короче, любить — это классно.       Да, очень больно. Но именно это делает нас живыми, такой вот парадокс.       Награждение Таня отсидела с трудом. В горле застрял прогорклый ком, который всё никак не удавалось проглотить. Звон надоедливой праздничной музыки бил по ушам, а вид поникших собственных детей бил прямо в и без того потрепавшееся за эти дни сердце.       Она позорно сбежала в первый подходящий момент, тяжело дыша и сжимая в кулаки мелко подрагивающие пальцы. Было стыдно, но если бы она разрыдалась от обиды и бессилия прямо в зрительном зале, было бы ещё стыднее. За детей она не переживала, с ними осталась Мария Генриховна. Она взрослая, сдержанная и обязательная — все эти качества женщины раздражали Таню безмерно, но именно они не дали той сбежать вслед за Таней и позволили собрать детей без лишней суеты и увести из здания.       Таня как раз успела выбросить окурок в урну, когда они гурьбой высыпали на улицу. — Таня, — Мария аккуратно коснулась её плеча и развернула к себе. — Тань, всё хорошо, все хорошо выступили. И хорошо, что все съездили, отдохнули. Дети все целы и…       Девушка чувствовала, как её начинает мутить. Хорошо? Это ты называешь «хорошо»? Да охренительно съездили, тут и добавить нечего. Она скинула с себя чужую руку, прикосновения которой были так желанны совсем недавно, а сейчас в миг стали противны. — Слушайте, давайте только не бодрите меня. У меня всё нормально, всё классно, ладно?       Их всё же наградили. На улице, когда все разошлись, буквально тайком. Вынесли паршивые дипломы участников с дурацкими значками в обычном мешке и всучили растерянным детям, как говорится, «по одному на рыло». Это будто было ещё унизительнее, чем не получить ничего совсем. Утешительный приз с барского плеча, снисходительно выданный детишкам, чтобы не плакали. — Чё, дали детям говна, а они и радуются, да? — бросила презрительно и наткнулась лишь на дежурный извиняющийся взгляд. Ублюдок. — Тань, можешь положить к себе? У меня сумка маленькая. — Нет. — Тань, ты чего? — Мария смотрела на неё взглядом укоряющим, практически материнским. Она словно просила её не закатывать истерику перед детьми, ведь она должна быть взрослой и мудрой, подавать пример. И без разницы, что внутри всё кипит от несправедливости и злости. — Имею я право на чувства? — Таня процедила сквозь зубы, глядя женщине чётко в глаза. — Имеешь, — чуть дрогнул голос.       Они обе понимали, что говорят далеко не только о спектакле. — А что нам дали? Мы что-то выиграли? — сыпались со всех сторон вопросы. — Нет, — ответила девушка, по-прежнему глядя лишь на одного человека. — Мы проиграли.       На банкете было шумно и весело, отовсюду звучали тосты и благодарности организаторам за «чудесную возможность побывать на таком замечательном фестивале». Таня лишь прикрывала глаза и качала головой, отчётливо ощущая фальшь в каждом прознесëнном слове и каждом присутствующем человеке. Зал заполнился звоном бокалов и стуком вилок по тарелкам, но девушка не притронулась ни к одному блюду. Казалось, если она положит в рот хотя бы кусочек чего-нибудь, её тут же вывернет прямо на этот стол с накрахмаленной белой скатертью.       Мария Генриховна сидела рядом, то и дело поглядывая на неё обеспокоенно, но Таня зависла в собственных мыслях и уставилась прямо перед собой невидящим взглядом. В этой поездке наперекосяк пошло практически всё, что было возможно, но Таня, в общем-то, ни о чëм не жалела. Ни о поставленном спектакле, ни о долгих прогулках вдоль морского берега, и тем более, ни о предельной искренности чувств и длинной ночи, наполненной запахами солёного морского воздуха и чужих терпких духов на кончиках собственных пальцев. — Тань, ну всё, расслабься, — голос Марии Генриховны донëсся до неё словно через толщу воды. — Выпей.       Пить не хотелось. Привычно строить из себя придворного шута тоже. Она решительно не понимала, как женщина может быть такой равнодушной ко всему. Детей засудили в конкурсе? Плевать, это всего лишь самодеятельность, продлёнка-макраме. Кружок закрывают? Радуйся, что не закрыли до этого, да ещё и в Сочи отправили. Провели вместе ночь? Было классно, но на этом всё, Тань, ничего личного. — Ну хочешь, на море пойдём? — не сдавалась Мария. — Ну, я не знаю, ну не нравится тебе здесь, так пойдём в ресторан какой-нибудь? Свадьбу найдём, м?       Хватит с неё свадеб, сходили уже разок. Таня громко вздохнула. Так сходили, что теперь сердце больно сжимается каждый раз при появлении на горизонте рыжих волос и узких плеч. И крошится по чуть-чуть, натыкаясь на вновь возведëнные между ними границы. — Вот что ты хочешь сейчас? Что мне для тебя сделать?       Таня наконец взглянула на Марию Генриховну. Она бы могла подкинуть пару идей, но женщине вряд ли бы они пришлись по душе. Из-за стола членов жюри раздался хохот и очередной звон бокалов.       Хотя нет, кое о чëм Таня всё же жалела. Надо было заткнуть эту высокомерную тëтку на обсуждении спектакля, а ещё лучше послать в пешее эротическое. Она-то переживала, как бы не сорваться на грубость и не испортить детям оценки окончательно, наивная. А портить было уже нечего. Таня бросила короткий взгляд в сторону жюри и зацепилась за торт, украшенный двумя шоколадными театральными масками. Затем снова посмотрела на Марию уже более внимательным, оценивающим взглядом. — Хочу вон ту маску сожрать, — кивнула она в сторону большого торта.       Есть вообще-то действительно не хотелось. Хотелось совершить какую-нибудь маленькую гадость напоследок. Пусть не думают, что она унылая терпила. А ещё с каким-то отчаянным мазохизмом хотелось увидеть, как Мария Генриховна снова посмотрит на неё укоряющим взглядом, чуть склонив голову. Мы не можем быть вместе, Таня, ведь между нами долгие годы, жестокое общество и мой бесполезный муж. Мы не можем идти близко друг к другу, Таня, ведь Павлова наверняка уже растрепала всем, как увидела нас в одной постели. Мы не можем сожрать эти маски, Таня, торт прямо под носом у жюри, вокруг куча людей — это попросту неприлично… — Грустную или весёлую? — небрежно уточнила Мария Генриховна. Таня с удивлением перевела взгляд с торта на женщину и обратно. — Обе.       Мария Генриховна решительно кивнула и поднялась из-за стола. Неловко, но очаровательно улыбнулась, приближаясь к торту. Лицо высокомерной тëтки вытянулось в удивлении, когда женщина изящным жестом извлекла шпажки с масками и с победной ухмылкой положила на тарелку Тане. — Обе.       И невозмутимо продолжила есть дальше.       Танино лицо наконец осветила искренняя улыбка. Чëрт, никто никогда не делал для неё таких маленьких милых шалостей, даже «Муж 1». Эти маски были первым кирпичиком, робкой просьбой о перемирии. — Будете? — она лукаво подтолкнула одну из масок в сторону женщины. — Всё по-честному.       Та отрицательно покачала головой. — Ешь сама. Заслуженный приз.       В конечном итоге Таня завернула маски в салфетку и бережно положила в сумку. Не пропадать же добру.       Многим позже, гораздо позже дискотеки и всеобщих слёз на набережной они курили в излюбленном месте возле гостиницы. Из кафе неподалёку доносилась «Марджанджа» Шуфутинского, такая любимая всеми на юге и как будто совсем неуместная этим холодным осенним вечером. Таня оглядывалась вокруг, запоминая виды, запахи и Марию Генриховну, удивительно расслабленно сидящую на каменном выступе. — Чем займёшься после возвращения домой? — Не знаю, — задумчиво ответила Таня, болтая ногами. — В понедельник напишу заявление, наверное. Соберёмся с ребятами в последний раз, порыдаем толпой и объедимся пиццей. А потом уеду. Мама умерла в прошлом году, так что в этом городе меня больше ничего не держит. Мария Генриховна смотрела на неё внимательно, будто впервые увидела по-настоящему после той ночи. — Тань, — она неуверенно подалась вперёд, — послушай, насчёт того, что случилось…       Таня потушила окурок о бетон и легко спрыгнула на землю. — И что вы скажете? Что бросаете мужа и кинетесь в мои объятья, и заживём мы с вами долго и счастливо? Ну?       Взгляд Марии наполнился болью, словно от пощёчины. — Тань. — Не надо, — оборвала она и двинулась в сторону гостиницы, не оглядываясь и не ожидая, что женщина пойдёт следом. — Я всё поняла.       Они встали в 4:30. Тихо переоделись, повернувшись спинами, и молча вышли из комнаты. Мария Генриховна пошла на ресепшен забирать бумаги о выселении, чтобы потом предоставить директору, а Таня двинулась забирать реквизит из-за кулис и детские вещи с сушилок. «В пять двадцать идём будить детей, не забудь» — предупредила завуч. Таня закатила глаза — движение отозвалось пульсирующей болью в висках. Она чувствовала, как начинает заболевать. В горле поселилось мерзкое першение, а в теле неуютное ощущение поднимающейся температуры.       Как и в первый раз, билеты в самолёт были куплены рядом — четыре ряда по три места и два места в пятом. Марии Генриховне досталось место впереди с Викой и Ясей, а Тане позади рядом с Павловой и незнакомым мужчиной возле окна. Остальные разбились по компаниям и, забросив сумки на багажные полки, уже устраивались на плечах друг друга в общем желании поспать ещё хотя бы чуток.       Вопрос с обратным Дашиным билетом разрешил Араик, который за эти пять дней страшно задолбал Таню даже в своё отсутствие. Мария Генриховна всю дорогу до аэропорта молчала, а у Тани не было ни сил, ни желания ни с кем говорить. На вопросы и подначки детей она отвечала вяло, ходячий прикол из неё сегодня никак не получался. Рухнув на место посередине, она прикрыла глаза рукой. Сбоку возилась Павлова, то и дело вертясь из стороны в сторону, пока наконец решительно не вздохнула и не поднялась с кресла. Таня приоткрыла один глаз и мысленно воззвала к небесам — ну что ещё могло приключиться? Павлова что-то говорила Марии Генриховне, и женщина на секунду метнула в Таню подозрительный взгляд. Таня пожала плечами: она действительно не понимала, что происходит. Мгновением позже Аня вернулась обратно и, молча прихватив маленький рюкзачок, снова пошла к переднему ряду. Мария Генриховна же перешла на её место. Таня хмыкнула. — Так соскучились, что прогнали бедную девочку к идейному врагу? — Бедная девочка изъявила желание помириться с идейным врагом и попросила поменяться. Моя совесть чиста. — Но грязны помыслы? — усмехнулась девушка. Мария Генриховна, совершенно не впечатлëнная, чуть выгнула бровь.       Они обе уставились на тёмные вихры, выглядывающие из-за спинки кресла. Словно чувствуя чужие взгляды, Аня обернулась и посмотрела на них обеих с лукавой улыбкой. Она точно знала, что сделала и зачем. «Тебе хана», — прошептала одними губами Таня, чувствуя, как уши начинают наливаться жаром. Павлова в ответ только весело фыркнула и демонстративно отвернулась. Сбоку послышалось сдержанное покашливание.       На взлёте Танины уши заложило так, что она даже не услышала ироничную заметку Марии Генриховны: «Если мы вернёмся домой без происшествий, я, пожалуй, даже уверую в Бога». Казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Голову разрывало от боли. Девушка открыла бутылку воды и начала пить маленькими глотками, глотая быстро-быстро, а затем сильно растёрла уши руками. Только когда самолёт набрал нужную высоту и выровнялся, гул в ушах немного стих. — Тань, что происходит? — наклонилась к ней ближе Мария, окидывая внимательным взглядом.       Таня улыбнулась, медленно поворачиваясь. — Последствие ночных купаний. Хорошо ещё, что после этого мы как следует согрелись, иначе, глядишь, и до пневмонии было бы недалеко, — она чуть прищурилась, стреляя многозначительным взглядом. — Пришлось бы вам меня лечить, Мария Генриховна. Горчичники там ставить и всё такое…       Женщина красноречиво посмотрела на неё и хмуро поджала губы. — Вы так злитесь всегда забавно, — Таня хихикнула и в очередной раз громко сглотнула. Уши продолжало закладывать, но теперь без ощущения, что череп вот-вот расколется надвое.       Мария, смиренно вздохнув от осознания, что так и останется атеисткой, положила ладонь на её лоб. Таню чуть потряхивало от озноба, и тёплая рука на её коже казалась самым желанным даром на свете. — Ох, хорошо-то как. А можно мы с вами так весь полёт просидим? — Тань, у тебя температура, — заключила Мария. — Ты горишь вся. — Поверите, если скажу, что это потому что вы рядом? — Таня улыбнулась игриво: не смогла удержаться от глупого флирта, когда возможность сама плыла в руки. Но завуч уставилась на неё со всем возможным скепсисом. Таня сдулась. — Я же говорила, что вы душная. Блин, нос заложило ещё.       Мария Генриховна какое-то время наблюдала за её попытками устроиться в кресле поудобнее, но сидение было слишком жёстким, а воздух в салоне слишком прохладным. Таня надвинула капюшон толстовки на самые глаза и спрятала руки в карманах, села в кресло как можно глубже. Хотелось уже побыстрее домой. — Простите, можно вас? — Мария окликнула стюардессу, что подошла к соседнему ряду. — Принесите, пожалуйста, плед, тут девушка совсем замëрзла.       Анастасия, если верить бейджику, услужливо кивнула и через минуту вернулась с небольшим пледом с лого компании. Мария, сидящая ближе к выходу, расправила его и накрыла Таню, подоткнув края со стороны мужчины возле окна, который уснул ещё до взлёта. Немного подумав, подняла подлокотник между сидениями. Девушка благодарно улыбнулась, устраиваясь поудобнее. Так было значительно лучше.       Таню всё ещё знобило, но под мягким флисом пледа стало уютнее. Мягкая ткань укрывала её с шеи почти до щиколоток и даже частично накрыла женщину рядом. Мария Генриховна сидела, сложив руки на коленях, и молча смотрела перед собой. Лететь оставалось чуть больше двух часов.       Да или нет? Пошлёт или смягчится? Немного робко, медленно Таня накрыла своей ладонью чужую кисть. Искоса, насколько позволял капюшон, наблюдала за реакцией Марии и ощущала собственное колотящееся сердце. Рука женщины напряглась, но осталась неподвижной. — Тань, — произнесла она мягко. — У тебя руки тёплые, — улыбнулась Таня, чувствуя трепет от долгожданного перехода на «ты».       Сердце забилось ещё быстрее, когда женщина с тихим вздохом перевернула ладонь и переплела их пальцы. Было тепло.       Немногим позже Аня Павлова направилась в уборную, что находилась в конце салона. Проходя мимо ряда, где сидели учительницы, девушка на секунду остановилась, растягивая губы в довольной усмешке и жалея, что оставила телефон в кресле. Женщины спали, прижавшись друг к другу, укрытые на двоих одним пледом.       Вся магия момента кончилась, когда они приземлились. Мария Генриховна сразу же двинулась вперёд к багажным лентам, помогая детям выловить чемоданы. Араик, встречающий их в зале ожидания, тащился следом. На Таню она снова не смотрела.       Они стояли возле микроавтобуса — Таня, Мария и Араик — практически идеальный треугольник. Таня переводила взгляд с Марии на её супруга, с горечью отмечая, как женщина потухла рядом с ним. В серости Калужского пригорода Мария Генриховна выглядела совсем бледной и пустой, словно родной город моментом выпил из неё всю ту жизнь, что успела проснуться на море. Она закуталась в тёплое пальто и длинный шарф от пронизывающего ветра, но Тане казалось, что в действительности она закуталась от всего окружающего мира. Араик поглядывал на них обеих с интересом. Конечно, он не знал, что произошло между ними, но интуитивно ощущал, что выиграл в сражении, в котором даже не участвовал. Это было видно по его позе и самоуверенному взгляду, и это бесило больше всего. — Знаете, вам так с женой повезло, — выдала Таня, излишне весело улыбаясь. На ветреном влажном воздухе стало только хуже, дрожь в теле стала очевидна невооружённым глазом. Горло противно царапало, а кончики пальцев онемели даже в карманах лёгкой куртки. — Мы с ней так веселились в Сочи, так веселились, — бросила выразительный взгляд на женщину напротив, совершенно игнорируя, как та предупреждающе еле заметно покачала головой. — Даже отдавать её вам не хочется. — Да забирай, — с ленивой ухмылкой бросил мужчина слишком легко. Вот так просто? Забирай и всё? — Да? А не пожалеете? — Ты хоть знаешь, сколько стоит её содержание?       Танины глаза расширились от удивления. Она перевела взгляд на Марию, молча умоляя. Вот так ты хочешь провести остаток своей жизни? Вот с этим мужиком, который прямым текстом говорит, что цена тебе — как барашку на ярмарке? Одно её слово, один честный взгляд, и Таня действительно забрала бы её себе, в глотку вцепилась каждому, кто посмел бы помешать. Но женщина на неё совсем не смотрела. Ëжилась только на промозглом осеннем ветру и сжимала побелевшими пальцами ворот пальто. — А вы знаете, какого цвета её глаза? — Она шутит, — оборвала Мария, опасно стрельнув глазами. Знала, к чему Таня ведёт, или знала, что муж не ответит? — Шучу, — Таня с лёгкостью согласилась. — А я всегда шучу. — Тань, тебя подвезти? — вальяжно, с чувством собственного превосходства. Семейное у них, что ли?       Таня покосилась на Марию Генриховну. Она почти ждала, что та кинет какую-нибудь фразочку в духе «Татьяна Викторовна достаточно взрослая, чтобы добраться самостоятельно», но женщина оказалась не способна даже на это и только молчала, опустив глаза. А Тане внезапно всё это опостылело.       Ложь о том, что она непременно хочет убедиться, что с детьми всё в порядке и все хорошо добрались, сорвалась с губ слишком просто. Ей, вообще-то, было совсем в другую сторону. Она театрально откланялась, натягивая привычный образ «школьной шутихи», всегда слишком несерьёзной и острой на язык. Позволила себе лишь крохотную слабость на прощание, ножом врезаясь в личное пространство, и быстро коснулась губами холодной щеки. Было очевидно, едва автобус с детьми отъедет от парковки, Араик напустится на супругу с очередной претензией — за пять дней, должно быть, подкопил солидно — а та будет молчать, кусая губы. Лицезреть это представление не было никакого желания. В последние дни в её жизни было слишком много театра.       Только дома она позволила себе расплакаться по-настоящему, до трясущихся пальцев и опухших век. Голова болела ещё сильнее, и без того заложенный нос перестал дышать совсем. Всё, чем она жила последний год, отобрали. Остались только воспоминания, словно насмешка над измученным разумом. Таня совсем не представляла, как пойдёт в понедельник в школу, как будет отчитываться перед директором за проваленный спектакль, как напишет заявление на увольнение под внимательным взглядом Марии Генриховны, стараясь не смотреть в ответ, как соберёт детей и грустно объявит, что кружок действительно закрыли. Весь вечер она провела с телефоном в руках, каждые несколько минут проверяя, не пришло ли новое сообщение. Сообщения действительно приходили, но всё не те — мобильный оператор поздравлял с возвращением домой, синоптики обещали завтра на два градуса холоднее, а Яндекс еда делилась промокодом на какой-то новый азиатский ресторан. Мария не писала.       Она не написала ни на этот, ни на следующий день. Таня всё проверяла мессенджеры, каждый раз надеясь увидеть уведомление в заветном диалоге, который заканчивался сухим «Антипов снова потерял кофту, поищи в холле». Окончательно добивала разыгравшаяся не на шутку простуда. Кости ломило, горло обжигало раскалëнным оловом, глаза слезились то ли от обиды, то ли от воспаления. Градусник показывал противные 38,4°С. Непонятно было, что болит сильнее — ослабленное тело или воспалённая душа.       Она тонула в бесконечной череде мыслей и чувств, в полубреду терялась в призрачном ощущении тонкой кожи под кончиками пальцев, ворочалась под тяжёлым одеялом, взмокшая от усталости и жара. Она выходила на заваленный хламом балкон в одной длинной футболке с сигаретой в зубах, открывала настежь окно и курила, высунувшись под дождь по пояс и надсадно кашляя. С небольшой лишь долей осознанности она словно решила достать до самого дна, заболеть ещё сильнее. Достигнуть апогея, если хотите. И долго хохотала, поймав себя на этой мысли.       Шоколадные маски, слипшиеся между собой в чемодане, с издёвкой смотрели на неё со стола.       Мария не писала.       Из старой колонки, купленной ещё в студенческие годы, все выходные доносилась одна песня, круг за кругом. Таня хотела, чтобы её тошнило от бесконечного повторения, а не от осознания, в какую жопу всего за неделю превратилась её жизнь.       Имела ли Таня право на чувства? Определённо. Но никто не предупредил, что чувства будут иметь её в ответ. «Нечего ловить, нечего терять, Лëгкость бытия. Посреди пустынных улиц, площадей Только ты и я. Ты меня прости, но как бы мы с тобой Ни были близки, Фактом одиночества Давит на виски.»