Имею я право на чувства?

      В понедельник Таня в школу ожидаемо не пошла — в выходные разболелась ещё сильнее и валялась на смятых простынях умирающей лебедью. За выходные внутренний шторм поутих, сменяясь тишиной и опустошением. Плакать больше не хотелось, не хотелось больше совсем ничего. Нервная система будто истощилась настолько, что теперь выдавала эмоции по чайной ложке, не способная больше на бурную реакцию. В голове поселилась пустота, а в груди что-то не сильно, но с завидной продолжительностью сжималось. Таня списывала это на всё-таки догнавший её бронхит.       Они с Марией всё же списались, но диалог получился сухим: Я не приду сегодня и завтра, совсем разболелась. Брать больничный не хочу, всё равно скоро увольняться. Уладим?

Хорошо, выздоравливай.

      У неё не хватило сил даже грустно хмыкнуть, глядя на обезличенные буквы. Казалось, те пять дней были сном, подкинутым изменённым лихорадкой разумом. Обратное доказывали только шоколадные маски на столе и несколько фотографий детей во время спектакля и на дискотеке. На некоторых была она сама, а на одной даже Мария, радостно улыбающаяся в камеру. Таня глупо разглядывала фотографию, приближала светящиеся спокойствием и свободой глаза и всё не понимала, как же так вышло, что женщина так быстро потеряла эту искру, едва сойдя с трапа.       Ко вторнику Таня зачем-то открыла сайт с вакансиями и начала методично пролистывать одну за другой. Знала же, что уедет. Делала это скорее для собственного успокоения и чтобы занять себя от нескончаемого потока мыслей. На открытых источниках вакансии творческих специальностей оказываются редко, в основном ищут всегда среди знакомых или с помощью старого доброго сарафанного радио, так что ничего дельного ожидаемо найти не удалось.       Вечером того же дня написал худрук местного ТЮЗа с предложением заняться если не постановкой, то хотя бы проработкой сценария для нового спектакля — их «Земляничное вино» на городском конкурсе якобы его впечатлило, театру нужна была «свежая кровь». Таня не стала отказываться сразу и обещала подумать. В конце концов, сценарий можно править и удалённо.       Она пришла в школу в среду к пятому уроку, замотанная в большой клетчатый шарф. За прошедшие два дня стало лучше, лихорадка спала. Кашель бы тоже прошёл, не кури она каждый час, но она решила избавляться по одной вредной привычке за раз — первым на очереди было бесконечное листание диалога с Марией. На входе она как обычно поздоровалась с охранником дядей Борей, которому по-братски стрельнула сигарету, и потрепала по голове совсем маленьких членов их кружка, стайкой пробегавших по коридору на перемене.       К директору не хотелось идти абсолютно, и Таня изо всех сил по-детски оттягивала момент: зашла к тьютору Лиле, послушала свежие сплетни о школьной жизни и о том, что вечно грозная и затычкой во всех ненужных местах появляющаяся Абгарян после возвращения из Сочи отчего-то притихла. Потом пошла к себе в мастерскую оставить верхнюю одежду и снова залипла, пробегалась лихорадочным взглядом по нескольким партам, расставленным в хаотичном порядке и заваленным всяким театральным барахлом в виде реквизита, одежды или декораций, по пробковой доске на стене, на которую дети клеили понравившиеся цитаты или сообщения друг для друга, по двум продавленным креслам у одного из окон — каким образом они оказались в одном из школьных кабинетов, уже никто и не помнил. Она подошла к доске и провела пальцами по выцветшем стикеру, на котором угловатым почерком Антипова было выведено «Боль неотвратима, страдание — выбор». Усмехнулась. Выбирать страдания было точно не в её стиле.       Таня написала заявление об уходе ещё в мастерской, чтобы не тратить время и не писать его под пристальным взглядом директора. И в кабинет начальника вошла уже с исписанным листом наперевес. — Здрасьте, — выдала она чуть растерянно, когда в кабинете за столом для посетителей оказалась и Мария Генриховна с ворохом папок и документов. Женщина была одета в атласную чёрную рубашку и тёплый шерстяной кардиган, который Таня уже видела на ней в Сочи. «Я помню, — всколыхнулось вяло в её сознании. — Я помню всё, что было. И кардиган этот твой тоже помню.» — Здравствуйте, Татьяна Викторовна, — поприветствовал директор, чуть поднимаясь из-за стола. — Добрый день, — завуч остановила свой взгляд на заявлении в руках девушки, затем настороженно посмотрела на саму Таню. Та еле заметно пожала плечами — она ведь предупреждала. — Татьяна Викторовна, хорошо, что вы подошли. Мы как раз говорили о вас. Не хотелось бы из места в карьер, но ведь Мария Генриховна уже ввела вас в курс дела сложившейся ситуации?       Таня кивнула. Растекаться мыслью по древу и слушать дежурное «нам жаль, что так вышло, но вы же понимаете…» не хотелось. Она молча положила заявление на стол и отступила назад. — Михаил Юрьевич, — Мария Генриховна подала голос, — я всё же хотела бы попросить вас подумать и пересмотреть решение о закрытии театрального кружка.       Мужчина устало нахмурился. Было очевидно, этот разговор за последнюю неделю заводился не впервые. — Мария Генриховна, честно говоря, мне непонятна ваша позиция. Помнится, вы едва ли не больше всех остальных коллег выступали за закрытие кружка, и большая часть коллектива с вами согласилась. А теперь вы высказываете совершенно противоположное мнение. Мы договаривались об окончательном решении после конкурса в Сочи, но дети и в самом деле не заняли никакого призового места. Стало быть, финансирование кружка действительно нецелесообразно, как считаете? — Я пересмотрела своё мнение о кружке, — Мария на секунду скользнула взглядом по замершей Тане. — Этот конкурс вовсе не показатель успешности или неуспешности кружка. Чтобы победить в нём, нужно было поставить что-то сродни «Трём поросятам», а это, извините, конечно, совсем банально и несерьёзно. В конце концов, большая часть членов кружка — ученики шестых-девятых классов, такие произведения им попросту неинтересны. Но на нашем городском конкурсе ребята заняли первое место, а это дорого стоит. — Но это же ваши слова о том, что дети отпрашиваются с уроков, срывается учебный процесс? — Это меня всё ещё не устраивает, но, думаю, мы с Татьяной Викторовной сможем уладить этот вопрос. Однако детям нужно место, где они смогут чувствовать себя в безопасности, проявиться. Им нужен наставник, более неформальный, чем обычный учитель, если хотите. И Татьяна Викторовна, на удивление, с этим отлично справилась.       Таня за разговором следила словно в замедленной съёмке, то и дело как болванчик поворачивая голову то на директора, то на завуча. Сама даже не думала вмешиваться. То, что Генриховна оценила наконец её работу, безусловно, радовало, но вся эта речь именно сейчас, зачем? Загладить вину? Приятно, но непонятно. Она же всё равно решила уехать, что ей теперь кружок.       Она продолжала бы тупить и дальше, с каждой секундой всё больше проваливаясь в липкое состояние меланхолии, если бы не решительный стук в дверь и выросшие на пороге фигуры Ани, Вики, Вари, Ульяны и Саши несмотря на зычное директорское: «Не сейчас!». — Фух, мы успели? На физре, блин, задержали, — выдохнула Павлова, с раздражением сдувая выбившуюся из пучка кудрявую прядь с лица. — Михаил Юрьевич, пожалуйста, не закрывайте кружок. — Ну как чувствовали, — хмыкнул директор. — Мы как раз обсуждали этот вопрос. Может, и к лучшему, что вы тоже подошли. Приказ уже подписан, закрытие кружка согласовано. — Но почему? Мы же никому не мешали, — возмутилась Вика. — Дело не в том, мешали вы кому-то или нет, — пытался объяснить мужчина. — Вы поймите, что эта ваша самодеятельность мешает вашей же учёбе. Вы отвлекаетесь, а у кого-то из вас, между прочим, скоро экзамены. Поездка эта ваша в Сочи ещё. Ладно бы хоть заняли место какое-то, а так смысл этого всего? В общем, предлагаю вам найти себе другое хобби, менее энергозатратное. — Михаил Юрьевич, — Мария Генриховна посмотрела на мужчину обманчиво мягким взглядом, — услышьте меня, пожалуйста. Дело ведь совсем не в конкурсе. В школе должна быть организована кружковая деятельность. Мы ведь и так закрыли рисование и робототехнику, остались только несколько спортивных секций и театральный кружок. Детей нужно организовать, им нужно пространство для выражения своего творческого потенциала. Театр — это же не только люди на сцене, это ещё и декорации, костюмы, афиши, музыка, в конце концов. — Нынешние дети и без нас с вами могут себя организовать, — не согласился директор. — У них сейчас куча возможностей реализовать свой потенциал вне школьных стен. — Да, конечно, — активно согласилась Таня, наконец вмешавшись в разговор. Не закроют её кружок, так закроют или не дадут открыть какой-нибудь другой. Дети, воспитание, о чём вы? У нас тут только похуизм и голые цифры. — Пусть лучше в телефонах сидят и не общаются. Или по подъездам собираются, тоже вариант ничего. А чё? Зато не в школе, не мешая учебному процессу и не шумя. — Ну Михаил Юрьевич, ну пожалуйста, — жалобно протянула Павлова. — Нам очень нравится наш кружок, и Татьяна Викторовна нам тоже очень нравится, да? — она повернулась к остальным, на что те с готовностью кивнули.       Директор уже не выглядел таким уверенным, как в начале разговора. Тане же было просто интересно, чем это всё кончится. — Татьяна Викторовна, наши с вами методы работы с детьми сильно различаются, иногда мне трудно вас понять. Но я уважаю и вас и всё, что вы делали для наших детей. Однако у школы действительно недостаточно финансирования для содержания кружка. — Если кружок закроется, меня отправят учиться в Москву, — вдруг проговорила Варя, до этой минуты молчавшая. — Это значит, что мой отец выйдет из попечительского совета школы. У школы станет ещё меньше денег.       Михаил Юрьевич тяжело вздохнул и будто совсем сдулся. Он устало откинулся на спинку кресла и чуть ослабил тугой галстук. — Шмелёва, ну давай только без шантажа. Ещё и ты меня добей окончательно. — Просто факт, — флегматично пожала плечами девушка с цветными волосами. — Значит, так. Я не обещаю, что работу кружка точно получится восстановить. Но, — он прервал недовольный гул подростковых голосов, — я обещаю, что согласую этот вопрос с другими членами администрации школы и с попечительским советом. Если ни у кого не возникнет возражений, в том числе по части финансирования, пожалуйста, занимайтесь. Но только во внеурочное время. Татьяна Викторовна, вы с таким раскладом согласны?       Таня растерянно замерла, пытаясь переварить происходящее и утрамбовать в уже сложившуюся в её голове картину будущего. За прошедшие дни она передумала кучу мыслей, перекрутила в голове все возможные расклады. По профессиональным меркам у неё было довольно солидное столичное образование, и руководство театральным кружком в провинциальной школе было вовсе не потолком её амбиций. Она вернулась в Калугу, когда заболела мама. Сначала долго переживала, конечно, ведь её однокурсники стали уже мелькать на экранах и служить в театрах. А потом всё завихрилось: она вышла замуж, начала работать в театральной студии, потом нашла подработку в школе. А потом мама умерла, студия закрылась, с Димой они три месяца назад развелись. В городе её держал только кружок и дети, к которым она успела привязаться.       Узнав о закрытии кружка, Таня почувствовала себя в некотором роде свободной. Теперь можно было без всяких угрызений совести уезжать в Москву и начинать всё с чистого листа. Забыть, забыть об этом сером городе, о несбывшихся мечтах, о неудавшемся браке, о несчастливой влюблённости во взрослую замужнюю женщину, которая корнями вросла в свою привычную блеклую жизнь. Похоронить всю боль о маме, которая буквально сгорела за несколько лет.       И сейчас её попросили остаться. Таня медленно скользила взглядом по каждому: Аня смотрела на неё широко распахнутыми глазами, всем своим видом говоря нетерпеливое: «Нууу?», Вика с Ульяной заговорщицки улыбались, Варя стояла со скрещенными на груди руками и смотрела серьёзно, даже Антипов хмуро воззрился исподлобья на неё в ожидании. Мария смотрела в глаза, чуть склонив голову. Казалось, в уголках её рта притаилась улыбка. — Ну, Татьяна Викторовна? Что скажете? — спросила она, чуть приподняв брови.       И Таня почему-то не смогла отказаться. — Круто, — только и получилось выдохнуть у неё. — Давайте попробуем.       Дальнейшие слова потонули в нестройном хоре детских восторгов. Таня со всё ещё некоторой заторможенностью наблюдала, как директор сложил руки перед лицом, пряча лёгкую добродушную усмешку, как Мария многозначительно переглянулась с Викой и Аней, улыбаясь тонко и будто чуть нехотя, как посмотрела на неё саму, и не смогла сдержать ответной улыбки. Какие, к чёрту, амбиции, когда ей, голодной до человеческого тепла, вокруг так рады? — Ну всё, всё, — махнул рукой Михаил Юрьевич. — Давайте закругляться. Звонок на урок уже прозвенел. Для кого, для учителей? Антипов, Шмелёва, только попробуйте мне не дойти до Инги Анатольевны, лично найду и покараю.       Из кабинета директора все вывалились в ворохе шепотков и возбуждённых переглядываний. Таню затянуло тоже, и каким-то образом она согласилась подождать детей с последнего урока, а потом собраться в мастерской и обсудить прошедший конкурс, разобрать ошибки и просто поболтать. Официально от работы её отстранили на пару недель до окончательного решения по кружку, однако она не возражала, нужно было нормально выздороветь и вообще прийти в себя.       По коридору Таня шла одна, Мария осталась у директора для обсуждения каких-то непременно важных учительских дел. После четырёх дней валяния дома вылазка в школу казалась марш-броском, ослабленное тело словно совсем разваливалось. Хотелось домой и под одеяло, хорошенько всё обдумать, но она уже пообещала задержаться. Лениво подумала, а не спуститься ли вниз и соблазнить дядю Борю на быстрый перекур. Замерла возле лестницы и, подумав секунду, пошла дальше.       Брать ключи от актового зала с большим проектором они с детьми отказались, хотелось чего-то более близкого и душевного. Таня заказала пиццу, которая приехала как раз к окончанию уроков, и отправила Тиму с Пашей в магазин за газировкой и сладостями. Они включили Ледниковый период, который служил больше фоном для общей беседы, и разбирали допущенные на конкурсе ошибки. О планах на новый спектакль обмолвились лишь мельком, хотелось после всех событий просто расслабиться и классно провести время всем вместе, латая бреши в выстроенных отношениях внутри группы.       Павлова с Антиповым демонстративно уселись как можно дальше друг от друга, но Таня с удовлетворением отметила, что Аня с Викой снова сидят вместе и тихо переговариваются, периодически втягивая в разговор и тихую Карину. Антипов, безусловно, был крут, но в этом случае Таня больше топила за, слава всем богам, не похереную до конца женскую дружбу. — Ну и влипли вы, Татьяна Викторовна, — ухмыльнулась Павлова, сгребая со стола коробки из-под пиццы и бутылки с недопитой газировкой, когда спустя пару часов все разбрелись по домам и репетиторам. — В смысле? — Она же ради вас всё это устроила, чтобы вы не уезжали. С директором спорила, речь толкнула вон. Вы не поняли?       Таня поняла, конечно. Как и то, что дети в назначенный день и назначенный час в кабинете директора оказались явно не случайно. Но не понимала, зачем. — А вот с этого места поподробнее, — она повернулась с тряпкой в руках и облокотилась бёдрами о парту, с интересом уставившись на ученицу. — Колись, откуда сведения про речь? Вы же под конец только подошли.       Аня равнодушно пожала плечами. — Да мы под дверью подслушивали. Зайти просто не решались.       Таня подавила смешок. В Ане с Викой она и не сомневалась. — Это, кстати, всё ещё не твоё дело, — она щёлкнула девушку по носу. — И Мария Генриховна, вообще-то, реально пересмотрела своё мнение о кружке. Поняла, что мы не совсем лузеры, хоть и продули в этом дурацком конкурсе. Она сама в Сочи мне говорила. — Ну понятно, понятно, — хмыкнула Аня и продолжила убираться.       Аня ушла почти в пять, и Таня осталась в тишине кабинета одна. Уже стемнело, промозглый октябрь не давал забыть о себе ни на секунду. Таня выключила свет и плюхнулась в кресло у окна поперëк, на один подлокотник оперевшись спиной, а на другой закинув ноги в тяжёлых ботинках. Выгнулась, запрокинув голову, и уставилась на перевëрнутый горшок со здоровой пальмой, которую дети зачем-то затащили в кабинет. Надо бы ехать домой, но сама мысль о том, что надо встать, одеться, спуститься вниз и выйти в холод на остановку, а потом почти час трястись в автобусе до дома, уже её утомила. Из всех суперспособностей, которые существовали, она определённо выбрала бы телепортацию.       Потупив в телефоне ещё полчаса, Таня с усталым вздохом скинула ноги на пол и встала, на миг покачнулась от темноты в глазах. На слабых ногах вышла из мастерской и направилась к выходу, но, проходя мимо кабинета завуча, притормозила. Из-под белой деревянной двери пробивалась полоска света. Зайти? А если зайти, что сказать? «Мария Генриховна, заколебала ты меня со своими приколами и эвфемизмами. То морозишься, как старый холодильник, то речи толкаешь перед директором, чтоб не уволил. Чë тебе надо-то?»       Пока она медлила в сомнениях, полоска света потухла, Мария Генриховна вышла из кабинета с большой кожаной сумкой наперевес. Они обе замерли как в сюжете дешёвой комедии — Мария с широкими от удивления глазами, Таня с кривой улыбкой на лице. — Долгий день?       Женщина отмерла первой и двинулась в сторону лестницы. Кивнула, чтобы Таня шла следом, и та, конечно, пошла. — И не говори, — покачала она головой. — За неделю столько дел накопилось. А ты чего до сих пор в школе? — Это у вас там, Мария Генриховна, семья, муж, дети, — Таня развернулась и пошла вперёд спиной, глядя на завуча с привычной лëгкой усмешкой. — А я человек вольный, могу гулять допоздна. Дети-то у вас есть, кстати?       За усмешкой она прятала искреннюю заинтересованность. Хотелось знать всё, каждую мелочь. Губы Марии дрогнули в светлой, искренней улыбке. — Есть сын, Артур, — ответила она, помедлив. — Ему двадцать, учится и живёт сейчас в Польше. — И как же вы его отпустили так далеко? — Абгарян в её глазах создавала образ матери-наседки. Она не была особо нежна со школьниками, предпочитая держать дистанцию, но было в её образе что-то вот такое, будто слегка по-матерински тревожное. — Араик был против, конечно, — Мария переложила сумку из одной руки в другую и с тихим шипением пошевелила затекшими пальцами. — Обиделся на Артура страшно, всё хотел, чтобы он отучился на менеджмент в Москве и пошёл работать к нему, продолжил дело. А Артур выбрал науку и уехал. Они полгода не разговаривали. — А вы? Тоже не разговаривали? — Я тоже не в восторге от его переезда, это правда. Любой матери хочется, чтобы ребёнок был рядом. Но не могу же я перестать общаться с сыном просто потому, что его жизненные приоритеты отличаются от моих.       Таня молчала. Насчёт Араика совсем не удивилась — рассказанное слишком хорошо ложилось в созданный в её голове образ мужчины. В Марии, к счастью, не разочаровалась. Чувствовала себя ещё большей влюблённой болванкой.       Когда они подошли к лестнице, девушка молча выхватила у Марии из рук сумку и охнула от неожиданной тяжести. — Ого. Кирпичи у вас там что ли? — Тетради. Помимо работы завуча я вообще-то математику преподаю. — Всегда говорила, что математички самые нудные. — Да ради Бога, — Мария с усмешкой закатила глаза. — Но кружок решили оставить, — всё же не утерпела Таня. А ведь хотела же потом поговорить, всё обдумать. — Получается, нудные, но не все? — Всё ради детей, — Мария смотрела под ноги, аккуратно спускаясь по ступенькам на своих высоких каблуках. — Для них это больше, чем просто кружок. И ты для них авторитет хороший, с правильным ценностями. Умеешь правильно настроить и направить. Было бы глупо у них это отнимать.       Таня еле слышно фыркнула за её спиной. За такие ценности нынче вообще-то чуть ли не сажают.       По коридору первого этажа они прошлись молча. Мария глядя прямо перед собой, а Таня — глядя на неё. На языке так и вертелась какая-нибудь многозначительная фразочка, на которую женщина обернулась бы и пристально воззрилась на неё, чуть приподняв бровь и склонив голову. Но определëнного в голову ничего не приходило.       У выхода обе негласно остановились. Завуч всё так же молча забрала из рук Тани свою сумку, на мгновение коснувшись ладони прохладными пальцами. Девушка перекатывалась с пятки на носок и выглядела в эту секунду сущим подростком. Видно было, хочет что-то сказать, но сдерживается. — Мария Генриховна, как мне называть-то тебя теперь? — наконец выдала она. Голубые глаза смотрели с вызовом, круглый подбородок приподнялся в нарочитой храбрости. — А я давно предлагала перейти на «ты», — Мария смотрела на неё спокойно. — В отсутствие других учителей и учеников, конечно. И если ты ещё раз назовëшь меня Генриховной, я тебя покусаю. — А чë, можно прям Машей? — прищурилась Таня. Называть Машу Машей казалось трепетно-интимным и почему-то немного забавным. — Прям можно, — уголок тонких губ приподнялся в лёгкой улыбке, и женщина наконец толкнула большую железную дверь.       На улице на них сразу пахнуло мокрым осенним ветром. Ливень кончился всего несколько минут назад. Мария Генриховна Маша зябко поëжилась, пряча нос в тепле большого кашемирового шарфа. Таня глубоко вдохнула запах дождя и прелых листьев и зашлась хриплым лающим кашлем. — Таня, ты лечишься? — Лечусь. Ежедневно прикладываюсь к телевизору, когда Малышеву показывают.       Араик в редкий день решил встретить жену с работы и припарковался возле школьных ворот. Увидев Таню, склонил голову в приветствии. Та в ответ помахала рукой. Смотрела, как Маша садится в машину, положив тяжёлую сумку к себе на колени, как супруги обмениваются приветствиями, не глядя друг на друга, и уезжают, сверкнув на прощание фарами. Хмуро поджала губы. Домой решено было ехать на такси.       Разумеется, после этого Таня начала называть завуча за глаза исключительно Генриховной. Сказывалась природная вредность, да и Генриховна обещала покусать. А кусалась она хорошо, Тане понравилось.       В последующие две недели Таня медленно, но верно приходила в себя. На предложение поставить спектакль в ТЮЗе ответила согласием — одним руководством кружка сыт не будешь, да и хотелось чего-то более масштабного. К работе договорилась приступить через эти же две недели, а сама поехала в Москву к подруге, с которой вместе училась на курсе. Та уже стала известным в узких кругах режиссёром и к решению Тани остаться отнеслась скептически. — И для чего это всë? Я же ещё в прошлом году предлагала тебе переехать. С работой проблем бы не возникло, кое-какие связи есть, хотя ты и так реально талантливая. Ладно, тогда отказался Дима по хрен знает каким соображениям, но вы же развелись. Теперь-то что не так? — Дети, — пожала плечами Таня.       Она, вообще-то, и сама не знала, что не так. Действительно ли только дети, с которыми у них за эти два года образовалась незримая связь, или всё же Маша, с которой она упрямо решила продолжать общаться несмотря на её колючки и напускную строгость. Взрослые люди, в конце концов, не шарахаться же теперь друг от друга по коридорам.       О всех подробностях поездки в Сочи она решилась рассказать через неделю, почти перед отъездом. До этого шаталась в сомнениях и в наушниках по шумным улицам, перекручивала в голове все разговоры и прикосновения раз за разом, пила кофе на ходу, почему-то всегда эспрессо вместо латте, и куталась в большое шерстяное пальто. Чувствовала себя в каком-то подростковом фильме, где главная героиня непременно драматична и томна. В один из вечеров, когда Катя уехала на ночные съëмки, а её муж уехал к родителям, направилась в бар на районе. Планировала выпить пару бокалов пива, а оказалась каким-то образом полураздетая и прижатая к стене туалета большими и незнакомыми мужскими руками. В какой-то момент в голове будто перещëлкнуло, Таня оттолкнула мужчину и, поправив задравшуюся толстовку, вывалилась из сортира в зал. Благо, тот был пьян настолько, что смог лишь недоумëнно крикнуть: «Эй, ты куда?» ей вслед. — Нет, я всё понимаю, конечно, но, Тань, давай честно. Ты дура, — рассуждала подруга, когда они следующим вечером сидели на кухне с кружками чая и ели торт ложками прямо из коробки. — Взрослая замужняя женщина. Ты чем думала, когда с ней спала? — Я не думала, — криво улыбалась Таня. — В такие моменты много думать вообще вредно, сбивает.       Говорить об этом было не стыдно, в своё время Катя стала свидетельницей её влюблëнности в одногруппницу Лизу и их непродолжительных отношений. Сама Катя в то время встречалась с их преподавателем, держа отношения в строжайшей тайне от всех, кроме Тани, по несколько иным от той соображениям. — Получается, нам обеим нравится спать с преподавателями, — хмыкнула она задумчиво, но, услышав смех подруги, расхохоталась тоже.       По приезду Таню ждали две новости: кружок ожидаемо разрешили оставить (спасибо родителям Вари и маленькой Яси, которые вносили значительный вклад в финансирование школьных нужд), а его куратором зачем-то назначили Генриховну. Чтобы в следующий раз меньше возникала, видимо.       Она пришла на одну из их первых репетиций. Скромно уселась на задних рядах актового зала с кипой тетрадей в руках и принялась проверять контрольные, изредка поглядывая то на Таню, то на детей. Дети тоже бросали на неё настороженные взгляды и тихо перешëптывались. Все понимали, присутствие Абгарян на конкурсе в Сочи было вынужденным, но сейчас-то она пришла по определённой причине сама. — А она что здесь делает? — покосилась на завуча Павлова. — Ну давай тоже поуважительнее. «Она» так-то помогла нам кружок сохранить. Захотела — пришла. — Нет, а реально, — присоединилась Варя, как бы невзначай подошедшая к ним во время упражнения на раскрепощение. — Куратор кружка — это что? И зачем она нам?       Таня пожала плечами. Она не думала, что Генриховна будет ощутимо вмешиваться в процесс, но вопрос действительно имел место быть. И ей сильно не нравилось то, с каким напряжением относятся друг к другу завуч с учениками. — Так, — она хлопнула в ладоши, — собрались все вокруг меня. Играем в разговор через стекло. Делимся на пары: один из вас зашёл в магазин, а второй остался на улице. Вам нужно договориться о том, что купить, без слов. — Так можно ж позвонить, — заметил Тима. — Не можно, — прищурилась Таня. — Зарядка села, сеть не ловит. Давайте-давайте, в темпе ищем себе напарников. Хотя нет, подождите. Давайте-ка я сама вас поделю.       Она разделила детей не так, как обычно, сформировав неожиданные пары. Самой яркой была пара угрюмого Саши Антипова и лучезарной Яси, однако остальные не уступали. Ульяна под хихиканья пышущих гормонами подростков показывала огурец, Тима в попытке показать вино бесхитростно щëлкнул сложенными большим и средним пальцами по шее. С галëрки раздался весëлый смешок, когда Вика намеренно всё никак не угадывала, что хочет купить Паша. — Мария Генриховна, — окликнула Таня, — а вы чего там сидите? Задание было для всех, давайте с нами. Женщина посмотрела на неё удивлённо. — Нет, нет, не буду вам мешать, — с улыбкой она покачала головой чуть неловко. Но Таня не отступала. — Да ладно вам. Или боитесь не справиться? — Детей чётное количество, у меня нет пары.       Таня выпрямилась и показала руками на себя, высоко подняв подбородок и обнажая тонкую шею. На женщину уставилась с привычным лукавым прищуром. Почти как тогда, в гостинице, вспомнили обе. — Ну?       Мария Генриховна решительно отложила тетради. Опускаясь на соседнее с Таней сиденье, негромко отметила: — Ты показываешь, я угадываю. — Не-не-не, все менялись по очереди. Так что сначала я, а потом вы.       Таня легко поднялась с кресла и, призадумавшись на мгновение, опустилась на четвереньки. Требовательно поскребла рукой-лапой по полу, щекой потëрлась о ткань джинс сидящей рядом Павловой. Та, хихикнув, почесала её за ухом. Таня снова посмотрела на пол и обиженно мяукнула. — Кошачий корм, — улыбнулась женщина. — Только если ты действительно так будешь объяснять у магазина, тебя заберут в лечебницу.       Дети тихо, словно нехотя улыбались. — Ну вы же поняли. Ваша очередь.       Мария Генриховна поднялась с кресла и, поправив юбку, встала перед группой. На сцену подниматься не стала. Немного скованными движениями развязала воображаемый пакет и сжала что-то в обеих руках, положив одну на другую. Затем она подняла верхнюю руку на манер зеркальца и огладила это что-то большим пальцем. И, размахнувшись, бросила куда-то далеко. Таня вопросительно показала пять пальцев. Мария кивнула. — Устрицы, — выдохнула девушка. Мария кивнула снова. «Ты помнишь,» — вспыхнуло у обеих.       Они сыграли ещё в несколько игр на сплочение, и Таня с удовлетворением отмечала, как постепенно напряжение в группе гаснет. А после занятия Генриховна вызвалась помочь донести реквизит до мастерской.       В пыльный кабинет Таня сначала запустила Марию, следом зашла сама. Щëлкнула выключателем и смутилась на мгновение — на столике между креслами стояли недопитые кружки с чаем и лежала завëрнутая в полиэтилен недоеденная пицца из столовой, на партах и стульях свалилась в кучу всякая мелочь в виде реквизита, бумаги и костюмов, на пальму в горшке какой-то умник повесил шляпу и тëмные очки. Под пристальным взглядом завуча захотелось быстренько прибраться, но Мария, скинув на столешницу пару небольших мячей и всё те же тетради, молча опустилась в одно из кресел и прикрыла глаза. — Устала, — еле слышно пробормотала она. — Ничего не хочу. Просто ужас как устала.       Таня нажала на кнопку на чайнике. — Кофе? — А какой есть? — Эспрессо, латте, фраппучино, макиато, — скучающе перечисляла Таня. Мария открыла глаза и посмотрела на неё с немым укором. — Ну растворимый обычный есть из банки. Сахар с молоком специально забыла купить. Будешь? — Буду. И посижу у тебя тут немного в тишине, можно? — Можно. — А курить тут у тебя можно? — И это можно, — легко согласилась Таня, открывая окно и опуская на столик импровизированную пепельницу в виде блюдца.       Когда чайник вскипел, она отточенным движением всыпала в чистую кружку две чайные ложки кофе и залила крутым кипятком. Подумав, выудила из шкафа заначку с конфетами, которые подарили дети на какой-то праздник. Щелчка зажигалки так и не последовало. Кружка опустилась на столик с еле слышным стуком. Маша, запрокинув голову на спинку кресла, задремала. Таня в нерешительности застыла перед.       Она скользила взглядом по усталому лицу с трепещущими даже во сне ресницами, по взрослой светлой коже с тонкими нитями морщинок вокруг глаз. Драматичность об руку с импульсивностью, преследовавшие её в последние недели, сейчас отступили, позволяя оценить ситуацию трезво. Как там говорится, секс — не повод для знакомства, а для отношений и подавно, ведь так? Да, они переспали в Сочи, бездумно и поспешно, обе слишком пьяные и честные в ту ночь. Да, Таня была влюблена. Причём давно, ошибочно считая желание быть ближе и обратить на себя внимание ещё до поездки ни чем иным, как собственной упрямостью. И да, Маша была сильно старше, а ещё была замужем целую кучу лет. Как ни крути и не доказывай с пеной у рта, что возраст — всего лишь цифры, между ними почти целое поколение и абсолютно разная ментальность. Маша из тех, кто терпит и цепляется за брак до последнего, потому что так научена и потому что по-другому страшно. Араик её конченый абсолютно, но у них взрослый двадцатилетний сын и брак длительностью ещё больше, а это никуда не выкинешь и ничего с этим не поделаешь. Разве могла она, Таня, требовать от неё хоть что-то? Нет, конечно. Но она будет с ней общаться, решительно подумала девушка. Не будет делать вид, что ничего между ними не было, как и не будет донимать просьбами и приставаниями. Просто будет рядом настолько, насколько Маша позволит. Дело ведь не в сексе вовсе. Если бы её волновал только он, всё было бы гораздо проще.