Препарируя Желание

Полумрак, как декорация к драме двух израненных душ. На столе, словно на алтаре, возвышается початая бутылка коньяка, символ их тайных пороков и скрытых желаний. Купитман, словно неприкаянный дух, бродит по кабинету, его взгляд, полный невысказанных чувств, то и дело возвращается к Быкову. А взгляд Андрея пронзительный и насмешливый, словно скальпель хирурга, обнажает самые потаенные уголки души Ивана. — Андрей Евгеньевич, дорогой мой. Ну, признайся, а? День-то выдался знатный, идиоты в белых халатах расплодились, как грибы после дождя, право слово, я думал, что сойду с ума… — Тихо Сказал Натанович, словно боясь нарушить тишину, пропитанную ожиданием. — Купитман, ты сегодня особенно отвратителен. Что ты тут распинаешься, как петух перед рассветом? Неужто решил, что твой пьяный энтузиазм скрасит мой вечер? — Кинул Евгеньевич, его голос звучит резко и сухо, как удар хлыста. — Да я просто хотел разделить с тобой этот вечер. В хорошей компании, с хорошим коньяком. Может, хоть немного отвлечемся от этой вакханалии? — Вздохнул мужчина, словно неся на своих плечах всю тяжесть мироздания. Он смотрит на Быкова с надеждой, ожидая чуда. Но в его глазах читается и страх — страх быть отвергнутым, страх остаться наедине со своей тягостью. — Пудель кудрявый, ты просто неисправим. Все твои попытки казаться тонкой душой, глубоким интеллектуалом… Это же просто смешно, ты же обыкновенный синяк, который пытается оправдать свою зависимость высоким словом, — Презрительно усмехнулся Быков, поворачиваясь к нему. Мужчина подходит к столу, его движения резкие, уверенные. Он наливает себе коньяк, не глядя на Купитмана, словно тот — всего лишь предмет интерьера. Но, как и предсказуемо, Быков не может долго притворятся что все, что происходит ему не важно. Ящер медленно обходит стол, словно хищник, готовящийся к нападению. Иван, будто кролик перед удавом, замирает в кресле, не в силах отвести глаз от Быкова. Воздух в кабинете густеет, наполняясь запахом коньяка и невысказанного желания. — Знаешь, я всегда считал тебя… Предсказуемым. Твоя любовь к спиртному, твоя потребность в одобрении, твои жалкие попытки казаться умнее, чем ты есть на самом деле. Ты вечно пытаешься выиграть спор, в мире своих иллюзий, где судьи давно разошлись. Всё это так банально, — Горячим шёпотом сказал мужчина, наклонившись над чужим ухом. Он обхватил подбородок венеролога пальцами, слегка сжимая его. Купитман вздрагивает как от жгучего удара током. Его губы слегка приоткрываются, точно готовы проглотить каждое слово Быкова. — Но сегодня в тебе есть что-то новое. Не строй из себя страдальца. Сегодня ты какой-то дерганый. Как будто решил, что пора из болота выползать, да только ласты еще не отросли, — Он отпускает подбородок Ивана и отходит на шаг, даёт ему последнюю возможность остановить всё это. Но Купитман не двигается, даже не шелохнулся, как прикованный к креслу. — Андрюша, я, конечно, ценю твою проницательность, но я кажется, упускаю суть твоего монолога, — Всё так же негромко отозвался Натанович. Он опускает глаза, но Быков видит его насквозь — его страх, его неуверенность, его тоску по чему-то большему. — Не надо мне тут демагогии. Ты решил поиграть в невинность? Не верю! — Громко заявил он. — В глазах твоих пляшет чертёнок, а в душе, я знаю, бушует буря. Тебе уже давно тошно от своей жизни, от этих сифилитиков. Тебе нужно что-то настоящее, что-то жгучее, что-то, что ты запомнишь навсегда. Признайся, тебе этого хочется. И ты можешь это получить, — Продолжал он тем же мучительным шёпотом, оказываясь всё ближе к венерологу, положив руки на чужие плечи. А после и вовсе отходит, подбираясь к столу, берет бутылку коньяка и наливает себе еще один бокал. Он делает значительный глоток, запрокидывая голову и прикрывая глаза. — Ты действительно думаешь, Купитман, что я, глядя на тебя, вдруг почувствую жалость? Нет, Натаныч, я вижу в тебе потенциал. Потенциал для чего-то большего, чем прозябание в этом кабинете. Но готов ли ты принять мою помощь? Она может оказаться куда более достойной внимания, чем ты ожидаешь, — Он делает паузу, смакуя замешательство венеролога. Но Купитман молчит, будто язык его прилип к гортани. — Я научу тебя забывать о цифрах и диагнозах, научу чувствовать, научу тебя просить. Я заставлю тебя ощутить себя живым. Но ты должен знать — у этого удовольствия есть своя цена, готов ли ты заплатить всем, чем располагаешь? Полностью. Без остатка, — Именно сейчас Купитману хотелось просто биться головой о стол, лезть на стену, да что угодно, лишь бы не быть так близко к Быкову, без возможности прикоснуться. А тот смотрит на Натановича с вызовом, точно предлагая ему игру, правила которой известны только ему одному. Иван понимает, что выбора у него нет. Он готов на всё, лишь бы почувствовать себя живым, лишь бы на мгновение забыть о всём разом. Он готов пожертвовать всем, лишь бы получить хоть немного тепла от этого холодного и неприступного человека. Купитман медленно поднимается с кресла, по ногам проходит лёгкая дрожь. Он делает шаг навстречу Быкову, смотрит ему в глаза, пытаясь прочесть его мысли. Его рука потянулась к лицу Быкова, ища подтверждение того, что всё это происходит на самом деле. Он чувствует его твердую щетину, его горячую кожу, его напряженные мышцы. И он понимает, что пути назад уже нет. Мужчина проводит рукой по его шее, опускаясь ниже, к его плечам, а после к груди. Он чувствует его сильное, подтянутое тело, которое так долго было для него недостижимым. Любое слово из тёплых губ, которые только ли сейчас согревало его, звучало эхом в голове. Трепетное столкновение языков и каждый желал получить больше, точно выжимая абсолютно всё до последней капли из этого момента. И никто не отказывал себе коснуться чужого нёба или десны, проталкиваясь глубже. Пальцы терапевта ныряли в густые пряди чужих волос, с желанием притянуть ближе. Купитман тихо стенал, когда Быков оттянул того за прядь волос и заставил откинуть голову. Быков целует его страстно, жадно, отчаянно, словно пытаясь раствориться в нем, стать с ним одним целым. Венеролог отвечает на его поцелуй, с той же страстью, с той же жадностью, с тем же отчаянием. Он обхватывает его руками, прижимая его к себе еще сильнее. Он чувствует его тело, тепло и желание. Мысли превратились в хаотичный поток, не поддающийся контролю. И больше не было ни чётких границ, ни определений, ни строгих правил. Осталась лишь обжигающая, всепоглощающая волна чувств, которая захлестнула его с головой. Всё-таки Быков был прав, он забылся в этой сладостной истоме. Это было не просто безумие — это было перерождение, рождение чего-то нового, дикого, что до этого момента дремало в самых потаённых уголках души. Они целовались до тех пор, пока лёгкие не взмолились о глотке воздуха. Разорвав поцелуй, они посмотрели друг другу в глаза с новой, почти незнакомой остротой. В этом взгляде, ясном и глубоком, отражалось понимание того, что что-то безвозвратно изменилось. Вопрос повис в воздухе, не высказанный, но ощутимый кожей: мимолетное ли это влечение или предвестник чего-то большего? Или эта искра, вспыхнувшая так ярко, обречена погаснуть, едва коснувшись пепла разочарований? Но сейчас, в эту самую минуту, не было ни сомнений, ни опасений. Только бредовая страсть, горячая и всепоглощающая. И они отдались этому чувству без остатка, не задумываясь о последствиях, не оглядываясь назад, не заглядывая вперёд. Только настоящее, пульсирующее, требовательное. Руки Купитмана, полные порывистого желания, скользнули под халат Быкова. Ответ не заставил себя ждать — тело содрогнулось в предвкушении. Руки Андрея, в свою очередь, подобрались к резинке чужих штанов, запуская гибкие пальцы к возбужденной плоти, обхватив, твёрдый, как кол, член. Он накрыл ладонью головку, мягко поглаживая, а затем сжал горячую плоть у основания. Иван резко остановился, и сквозь плотно стиснутые зубы прорвалось хриплое, почти болезненное: — Андрей… — Это было не просто имя, а тихий крик, мольба, в которой слышалась жажда большего. — Так хочешь меня, что скулишь мое имя? Да я вижу, как она плещется в твоих глазах, эта похоть. И знаешь, жид, меня это заводит. Черт возьми, как заводит, — Признался будто бы больше себе Быков, наращивая темп, то и дело, стискивая пальцы сильнее через каждое движение. — Скажи это, Купитман, — Прорычал Быков, — Скажи, что ты хочешь меня. Скажи, чтоб я слышал, как ты горишь, — Андрей остановился, пробывая в ожидании, он мучил, терзал. — Расслабься. Отдайся мне. Забудь обо всем, — И венеролог, сломленный, покоренный, прошептал, словно вырывая слова из самой глубины: — Я хочу… Хочу тебя, — А после затаил дыхание, ожидая продолжения, которое должно было окончательно сломить его волю. Быков нежно, но властно, зашептал ему на ухо, пропитанное желанием: — Хочешь, говоришь? — Усмехнулся Быков, медленно расстегивая пуговицы на своем халате уже до конца, — Тогда возьми, — Халат упал на пол, открывая взору Натановича рельефное тело терапевта, покрытое легкой испариной. Он стоял, словно изваяние, вызывающий и надменный. Его взгляд прожигал Ивана насквозь, словно приказывая, а не предлагая. — Ну же, — Прошептал Быков, его голос звучал хрипло. — Докажи, что ты этого достоин. Покажи, на что ты готов ради меня, — Отбросив все сомнения, мужчина сделал то, что ему приказали. Он прильнул к губам Андрея в страстном, голодном поцелуе. Быков впился в губы Купитмана, не давая тому ни шанса на сопротивление, ни возможности передумать. Терапевт кусал, царапал, втягивал в себя, словно желая поглотить целиком. Иван чувствовал, как разум покидает его, растворяясь в этом водовороте ощущений. Руки дрожали, но крепко сжимали плечи Быкова, боясь отпустить его, боясь потерять эту связь, какой бы безумной она ни была. Евгеньевич отстранился на мгновение, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на Купитмана сверху вниз. В его глазах плескалось торжество. — Вот так, — Прохрипел он. — Так и надо. Покажи, что ты принадлежишь мне. Ты отдашь мне свою гордость, Купитман. Свое самолюбие. Ты станешь моей марионеткой, пляшущей под мою дудку. Ты будешь делать все, что я скажу, не задавая вопросов. И тогда, может быть, только может быть, я дам тебе то, чего ты так жаждешь В глазах Ивана вспыхнул протест, но он тут же подавил его. Он знал, что спорить бесполезно, что Быков уже все решил. — Ты будешь у меня на ладони, как подопытная крыса. И я буду наблюдать, как ты извиваешься, как ты терпишь, как ты ломаешься, — Ощущение всевластия, понимание, что ситуация полностью под его контролем, вызывало в терапевте странное, почти неконтролируемое возбуждение. Терпеть было уже невмоготу, венеролог подчинился внезапному порыву и прикоснулся к себе, ощущая новый прилив адреналина в крови. Но ему не дали довести задуманное до конца, вмешательство было неизбежным, лишая его возможности выбора, возможности решать самостоятельно. Быков опустился на колени, поглаживая бедра Купитмана, а затем последний ощутил горячее дыхание на своём члене. Влажный язык прошёлся по головке, а после и по всей длине. Андрей вбирал в себя всё больше, придерживая член свободной рукой для лучшей фиксации. Круговые движения сводили с ума, накрывая с головы до ног липкой похотью. — О, боже… — Глухо молвил венеролог. Когда головка касалась стенки горла. — «О, боже» от еврея звучит как оплата счёта за свет в Йом Кипур — Подумал Быков даже сейчас, когда сказать он не мог ни слова, потому что рот его был занят. Терапевт то и дело подавлял рвотный рефлекс, когда вбирал чужой член полностью. Он отстранился, напоследок поцеловал головку. — Всё продезинфицировано, проверено и освящено… Ну, почти, — Отчитался Андрей. — Освящено? Теперь ещё и этим занимаешься? Боюсь представить, какую сумму ты выставишь за «духовное очищение», — Уже более уверение подал голос Купитман. — Зависит от глубины греха, — Парировал Быков, приподняв бровь. — В твоем случае, думаю, придется разориться на целый Арценте. А может, и на обрезание? — Он подмигнул, и Иван не смог сдержать улыбку. — Ну уж нет, спасибо, — отрезал венеролог. — Теперь ты будешь на коленях, — Прошептал мужчина, подталкивая Ивана к дивану. — Ты же любишь, когда чисто, да? Венеролог, не дожидаясь команды, повалился на пружинистый предмет мебели, запрокинув голову и глядя на Быкова снизу вверх. В его глазах плескалось предвкушение. — Всегда. Особенно, когда эту чистоту обеспечиваешь ты. Уголки губ Андрея снова растянулись в гримасе. Он медленно приблизил ладонь к лицу венеролога. — В таком случае, приготовься к генеральной уборке, — Он провел рукой по щеке венеролога, оставляя за собой влажный след. Тот вздрогнул от неожиданности, но не сдвинулся с места. Быков стянул с него все оставшиеся оковы одежды, запрокинув его ноги себе на плечи. Нагота Купитмана предстала перед ним во всей своей красе и уязвимости. Его взгляд остановился на плотно сжатых ягодицах венеролога, и в его глазах вспыхнул некий азарт. Он нарочито медленно и аккуратно коснулся языком чужого кольца мышц, почувствовав дрожь тела под ним. Андрей продолжал его сладкие муки, лаская языком и губами каждый миллиметр. Венеролог извивался, прогибался в спине, не в силах сдержать накатывающиеся порывы. Быков знал, что сейчас он контролирует каждое его движение, каждую его эмоцию. И всё это только для того, что бы достичь своей конечной цели — заставить Купитмана признать его поражение. Иван молчал, словно не в силах произнести ни слова. Но его тело говорило само за себя — дрожащее, податливое, жаждущее прикосновений. Жаждущее большего. Он отчаянно нуждался в этом грубом, безумном человеке, в этом унижении и наслаждении одновременно. И это ощущение пьянило его сильнее любого алкоголя. Наконец, Андрей почувствовал, что Иван достиг своего предела. Его тело била дрожь, а тихие стоны превратились в нечленораздельный скулёж. Быков оторвался от него, оставляя его лежать без сил. — Достаточно? — Спросил он, глядя на него сверху вниз. Но плевать он хотел на чужой ответ, у него есть свой план, своя стратегия. Венеролог, не в силах поднять голову, лишь слабо кивнул. — Ещё нет, — Усмехнулся Быков. Он смочил свои два пальца вязкой слюной и принялся за дело с новой силой, готовясь доставить венерологу самые извращенные ощущения. Андрей вошёл грубо, без сожаления, но для начала, только одним пальцем. Темп с каждой секундой становился быстрее, а проникновения глубже. Затем он добавил второй палец, растягивая чужие стенки, заставляя откидывать голову назад. Венеролог судорожно хватал ртом воздух, не в силах вымолвить ни слова. Боль и удовольствие смешались в дикую, неконтролируемую смесь, заставляя его терять связь с реальностью. Он чувствовал только руки Быкова, грубо раздвигающие его ягодицы, и его пальцы, проникающие все глубже. И вот, когда оставалось совсем чуть-чуть до кульминация партнёра, он остановился. — Андрей, пожалуйста… — Задыхаясь, прохрипел венеролог. Вот оно, тот момент, которого так отчаянно дожидался терапевт. В его игре — Натанович проиграл. Горячие пальцы покинули Купитмана, но на их месте оказался венистый член Быкова. В этот раз он вошёл не бесцеремонно, а совершенно по-другому: его движения стали нежнее, аккуратнее. Он двигался, постепенно ускоряясь. Купитман выгнулся в спине, принимая его. Он отвечал на каждый толчок слабым стоном, ощущая, как тело заполняется. Его дыхание становилось громче, отрывистее. Терапевт впился зубами в его плечо, заглушая стон. Он чувствовал, как приближается разрядка, как тело Купитмана напрягается. В этот момент, все изменилось. Иван вдруг перехватил инициативу. Он резко подтолкнул партнёра, перевернулся, оказавшись сверху, и посмотрел Быкову в глаза. В его взгляде больше не было страха, только решимость. Он самостоятельно насаживался, не жалея самого себя. — Теперь моя очередь, — Прошептал он, и начал двигаться, задавая свой ритм, свою игру. Быков, удивленный такой переменой, не сопротивлялся. Он отдал себя в его руки, позволяя ему вести. Он чувствовал, как Купитман высасывает из него все соки, как он подчиняет его своей воле. И это было… чертовски приятно. Быков застонал, чувствуя приближение конца. Прерывисто выдыхая, он кончил в венеролога с гортанным стоном, а сладкая судорога охватила его вместе с оргазмом. Следом за ним излился и Иван, обессилено падая на диван рядом с ним. — Так и быть, Эскулап, как бы мне не хотелось этого говорить, но мы в расчёте, — Сказал Андрей, пытаясь перевести дыхание.