Клятва Таинства / Sacramentum

      — Можешь сказать ‘Минни’, дорогой? ‘Мин-ни’, — просила Гермиона, слегка покачивая на коленях Джеймса, который смотрел на неё своими широко распахнутыми зелёными глазами. — Минни. Скажи Минни, Джеймс.       — Если он произнесёт твоё имя раньше, чем ‘мама’ или ‘папа’, Гарри разрыдается. А я убь… буду очень сердита на тебя, — сухо пробормотала Джинни, в последний момент поправив себя. — Девять месяцев, токсикоз и шестнадцать часов схваток, а он рождается копией своего отца. Ради собственного блага, первым ему стоит сказать 'мама'.       Гермиона слегка сморщила нос, и её подруга рассмеялась.       — Полагаю, это ‘нет’ в ответ на вопрос о ближайшем появлении у вас детей.       — Я не могу так поступить с Минервой. Она едва простила меня за то, что я вернула Люциусу должность Главы попечительского совета. Хотя на этот раз он ведёт себя прилично. И всё же, если я заставлю её пережить ещё одну эпоху Малфой-Поттер в Хогвартсе, она прикончит меня. — У профессора был упрямый шотландский характер, но иметь дело с соперничеством Поттера и Малфоя дважды в течение одной жизни было бы слишком даже для неё.       Джинни фыркнула, откладывая последнюю из только что вымытых детских бутылочек в сторону и принимаясь вытирать их.       — Это точно. И я не могу винить её.       — Двух Поттеров за два года ей будет достаточно, — добавила Гермиона, многозначительно взглянув на живот Джинни, который начал заметно округляться несколько недель назад. Маленький Альбус стал сюрпризом, так как они не планировали так скоро заводить второго ребёнка, но и Гарри, и Джинни были в восторге, а вместе с ними и Гермиона.       Как она могла не быть в восторге, когда маленький Джеймс был таким очаровательным малышом? Если не обращать внимания на слюни и прочие телесные жидкости.       Снова качнув своего крестника и улыбнувшись его радостному лепету, Гермиона придержала одной рукой его пухленькое тельце, чтобы дотянуться до своей чашки. Осторожно, держа его любопытные пальцы подальше, она поднесла чашку ко рту.       — Ну, ты уже купила платье на свадьбу Рона?       — Да. Я только надеюсь, что к тому времени оно не станет мне мало, — она сердито посмотрела на свой живот. — По крайней мере, на твоей свадьбе я не выглядела так, будто прячу квоффл под платьем.       — Всегда пожалуйста, — отодвигая выпуск «Пророка» немного в сторону, Гермиона поставила чашку обратно, чтобы горячий напиток оказался дальше от Джеймса. Выпуск, на первой полосе которого сообщалось, что Кингсли поддерживает её новое предложение касательно домашних эльфов и сопровождался фотографией с её последнего благотворительного вечера, на которой она улыбается, пожимая руку министру.       — Ну как Непал? — спросила Джинни, закончив вытирать последнюю бутылочку и прислонившись к кухонному столу.       — Прекрасно, — улыбнулась Гермиона. — Хорошо, что мы решили остаться на две недели, а не на одну. Я едва видела Драко во время конференции по зельеварению, так что провести несколько дней наедине с ним было приятно. Мы побывали в том невероятном храме, который в то же время функционирует как школа-интернат, где детей начинают обучать с четырёхлетнего возраста. У них нет палочек, но они носят браслеты из древесины для палочек. Это облегчает переход к полностью беспалочковой, беззвучной магии.       — Звучит интригующе. Просто знай, что я ненавижу тебя за то, что ты постоянно путешествуешь по миру. Тебе должно быть стыдно, — добродушно проворчала её подруга, и Гермиона рассмеялась.       — Полагаю, мне не стоит говорить, как мы проведём следующие три недели во Франции? — за этот дразнящий комментарий она получила притворно сердитый взгляд.       — Только подожди, как только Джеймс и Альбус подрастут и будут готовы к ночёвкам, мы оставим их в Поместье и воспользуемся твоим французским замком.       Гермиона протянула:       — Думаю, достаточно будет одного взгляда Люциуса, и Гарри схватит детей и убежит. Забавно наблюдать, как он его боится.       — Тебе-то да, — фыркнула Джинни. — Но не все мы любимчики Люциуса Малфоя, и пока он улыбается тебе, на нас он смотрит испепеляющим взглядом.       Что ж, с этим она поспорить не могла. Всё же, даже дружелюбный Люциус Малфой оставался Люциусом Малфоем. К счастью, Джеймс прервал их жалобным всхлипом. Его нижняя губа задрожала, и он повернул свою маленькую головку в поисках матери.       — Наверное, он снова проголодался, — вздохнула Джинни, но улыбнулась, прижимая к себе капризного сына. — Ты проголодался, да, маленький Джеймси?       — И это мой сигнал, — решила Гермиона, схватив сумочку, которую повесила на спинку кухонного стула. — Передай Гарри от меня привет, ладно? Нам нужно будет обязательно встретиться, когда мы с Драко вернёмся. Ужин на нас.       — Бу! Позор тебе и твоей безответственной жизни, — надула губы её подруга, прежде чем со смешком поцеловать Гермиону в щёку. — Передай Драко спасибо за зелья. Я очень ценю это.       — Обязательно. Пока, Джеймси, — быстро проведя рукой по мягким кудряшкам, Гермиона оставила подругу заботиться о маленьком Джеймсе и закрыла за собой дверь на кухню. Она подняла взгляд на люстру, когда та задребезжала, и провела рукой по обоям, прощаясь с Площадью Гриммо.       Неохотно, словно дикая, но изголодавшаяся кошка, дом коснулся её сознания. Но в нём чувствовалась тень удовлетворения от того, что у него снова есть семья, даже если эта семья не была связана с семьёй Блэк. Ему нравилось заботиться о ребёнке, и Гермиона подумала, что это самое лучшее, что когда-либо могло быть между Поттерами и Гриммо.       Собрав горсть летучего пороха в руку, она перешагнула через решётку и произнесла ‘Косой переулок’, закрыв глаза, когда её охватило зелёное пламя.       Она была встречена солнцем, когда вышла из камина, ведущего в Косой переулок; оно озаряло мощёную улицу и высокие здания тёплым светом. На улице было оживлённо: слышались разговоры, смех и случайные всплески магических заклинаний, смешанные с криками питомцев из клеток. Совы, хорьки, крысы, кошки и жабы глядели на толпу, моргая при виде взволнованных детей, которые показывали на них пальцами и тянули родителей за руки, убеждая, что им абсолютно необходим питомец.       Гермиона протиснулась сквозь толпу, следуя за сладким ароматом свежеиспечённых пирожнных, пока не добралась до «Сахарной сливы». Колокольчик звякнул, как только она открыла дверь и вошла внутрь, вдыхая запахи мёда, корицы и ванили. Стеклянные витрины были заставлены слоёными пирожными, мерцающими, словно звёзды, тортиками в котлах, покрытыми белым и тёмным шоколадом, тыквенными пирожными, от которых продолжал струиться пар, и множеством нежных макарун всех цветов радуги.       У неё текли слюнки, пока она стояла в очереди, жадно скользя взглядом по выставленным на витрине десертам. Хотя она уже сделала предзаказ, она не смогла удержаться и добавила три упаковки макарун, а полученную сдачу оставила в банке для чаевых, когда продавщица вручила ей пакеты.       Быстрое заклинание защитило коробки от столкновения с суетящимися покупателями, когда Гермиона вновь оказалась в толпе. Быстрыми шагами она попыталась перейти улицу, прежде чем кто-нибудь узнает её и попросит подписать шоколадную открытку или что-нибудь ещё, что у них было под рукой. Если ей повезёт, она успеет скрыться до того, как журналисты учуют её и пустятся в погоню. После двух недель за границей, в сочетании с недавним прорывом её мужа в зельеварении и её новым предложением относительно домашних эльфов, те снова хотели увидеть её в разделе сплетен.       Гермиона нашла временное убежище во «Всевозможных Волшебных Вредилках», хотя ей пришлось быстро пригнуться, чтобы её волосы не подпалила копия зачарованного дракона, который открыл пасть и выпустил пламя, превратившееся в фейерверк, как только она переступила порог.       Юные покупатели взвизгнули от восторга, столпившись поближе и ожидая, когда следующий посетитель, который войдет в магазин, станет жертвой этого устройства.       — Отличная реакция, — крикнул Джордж с лестницы над ней, неуклюже спускаясь быстрыми шагами, чтобы поприветствовать её. — Никогда не думала о карьере в квиддиче?       — Очень смешно, — сухо отозвалась Гермиона, но всё же протянула ему один из пакетов. — Это тебе. Хотя не уверена, что ты этого заслуживаешь.       — Ты прелесть, — он потянул её за локон, который выбился из прически, и кивнул в сторону задней части магазина. — Я так понимаю, ты здесь, чтобы забрать новый прототип.       — Да, Драко увлёкся зельями, вот я и предложила, — ей всё равно нужно было забрать пирожные, и всегда было приятно заглянуть в магазин, даже если это было сопряжено с риском лишиться волос, конечностей или испортить пару туфель из-за того, что кто-то не смог достаточно быстро дотянуться до котла, наевшись блевательных батончиков. — Рон здесь?       — Нет. Ленивый бездельник взял выходной ради свадебных приготовлений. Что-то там о цветочных композициях, откуда мне знать? Но моя маленькая помощница восполняет его отсутствие. Я подумываю дать ей повышение, — Джордж ухмыльнулся, и Гермиона проследила за его взглядом к кассе, где маленькая Шарлотта сидела на прилавке рядом с сотрудником на полставки, который обслуживал покупателей. Её глаза с любопытством следили за происходящим, и она очень серьёзно относилась к своей задаче — складывать галлеоны и кнаты в кассу.       Она стала частью «Всевозможных Волшебных Вредилок» после того, как недолго пробыла под опекой семьи Уизли. Поскольку Магнус всё ещё был вынужден оставаться в их доме, он был благодарен, что у его младшей сестры была возможность проводить время вне этих стен. Поэтому Джордж регулярно забирал её по утрам и позволял бродить по своему магазину, давая ей задания, которые — в той или иной степени — подходили для семилетней девочки.       — Повышение через два года? Рону пришлось ждать целых три, — задумчиво проговорила Гермиона, и у неё вырвался смешок, когда Шарлотта сунула в рот конфету, и её волосы во мгновение стали ярко-голубыми.       — Ронникинс должен был заслужить это. Я не могу допустить, чтобы люди думали, что я благоволю к нему только потому, что он мой брат. — Если уж на то пошло, Джордж лишь усложнил жизнь Рону, потому что тот был его братом. В типичной манере Джорджа Уизли.       Когда они вошли в заднюю часть магазина, где тестировались, разрабатывались и хранились новые прототипы, ей в голову внезапно пришла мысль:       — Это твоя штуковина ведь не взорвётся у меня перед лицом, да?       Джордж замер, его руки задержались над чем-то, что было похоже на… Гермиона не могла сказать точно. Немного напоминало рогатку. Стоит ли ей позвать юристов, чтобы они не понесли ответственность за то, что может натворить эта вещица?       — Не думаю, — решил он, что прозвучало не слишком обнадеживающе. — Только будь осторожна, не стреляй из него. И не роняй. И не тряси слишком сильно. Снаряды наполнены самой ужасной вонью, и она будет длиться по меньшей мере две недели.       Гермиона осторожно взяла у него прибор и на всякий случай наложила на него защитные чары, прежде чем уменьшить и положить в один из пакетов.       — Если я буду вонять во время своего отдыха, я живьём спущу с тебя шкуру.       — Меньшего я и не ожидал, — поддразнил её Джордж, ухмыляясь, когда она послала ему злобный взгляд.       Но Гермиона решила, что сегодня не тот день, когда она проклянёт Уизли.       — Однажды, Джордж Уизли…       В последний раз закатив глаза, она сделала шаг назад, уголки её губ всё ещё изгибались в неохотной улыбке. За её спиной раздался смешок Джорджа, тёплый и беззаботный, словно он только что не вручил ей потенциально опасное устройство, замаскированное под безобидную безделушку.       Гермиона сделала глубокий вздох и сосредоточилась на знакомом ощущении магии внутри себя. С резким поворотом магазин шуток исчез в водовороте красок и звуков. Мгновение спустя мир пришёл в норму, и она оказалась в тихом уюте своего дома.       Вестибюль был пуст, солнечный свет струился сквозь высокие окна и следовал за ней, пока она шла по длинному коридору к их личным комнатам, оставив пирожные в надёжных руках эльфов. Они уже вовсю готовились к небольшому праздничному ужину, который состоится позже, после завершения церемонии. На нём будут только они, Тео и Дафна, которые только вернулись со свадьбы Астории в Италии.       Она остановилась у кабинета Драко, аккуратно положила прибор на его стол, а затем направилась в свой кабинет, тремя дверями дальше по коридору.       Комната была пуста, если не считать Безымянного, который свернулся калачиком в кресле у камина, раскинув своё маленькое тельце на… да, это мантия Драко. Покрытая светлым пушистым мехом.       Гермиона подавила улыбку. Хотя Драко и обвёл миниатюрного низзла вокруг пальца стратегическими почёсываниями по подбородку и животу, Безымянный по-прежнему был невероятно собственническим по отношению к ней и колебался между симпатией к её мужу и тем, чтобы едва ли переносить его.       Драко относился к этому с юмором.       — Не думай, что я спасу тебя, когда он бросит в тебя заклинание облысения, — предупредила Гермиона, ставя пакеты на пол, и Безымянный издал тихое возмущённое ‘мурммр’, спрыгнул со стула и нежно обвился вокруг её лодыжек, прежде чем выйти из комнаты, не оглядываясь и высоко задрав хвост.       — Тщеславное создание, — вздохнула Гермиона, покачав головой со смесью нежности и раздражения. Она собиралась разобрать оставшиеся пакеты, когда остановилась на полпути. На её столе стоял букет цветов — яркий и неожиданный. У неё перехватило дыхание.       Композиция была чудесной — тщательно подобранное сочетание роз цвета слоновой кости и бледно-розовых пионов, лепестки которых были мягкими и сияющими на свету. Между ними были вплетены веточки эвкалипта, наполняющие воздух нежным ароматом, который обволакивал её, успокаивая и напоминая о чём-то знакомом. Пальцы Гермионы коснулись шелковистого лепестка розы, и она не смогла сдержать мягкости своей улыбки.       Не проходило и трёх дней, чтобы она не получила сюрприза от Драко. Цветы, шоколад, новая книга или что-то ещё, что могло напомнить ему о ней. Временами это были украшения, из-за которых Гермиона бросала на него сердитые взгляды, потому что, хоть она и Малфой, она всё ещё не привыкла украшать себя бесценными ожерельями во время уютного послеполуденного отдыха.       Но она была далека от того, чтобы жаловаться. Она любила его привычку оставлять ей небольшие напоминания о своей любви и любила, что это заставляло его покидать Поместье и выходить в общество. Гермиона знала, что ему не нравилось бывать на людях — он был слишком замкнутым, а интерес публики слишком сильным, — но он больше не чувствовал себя неуютно, прогуливаясь по Косому переулку.       Помогло и то, что публика его обожала. Восхищённые взгляды и взволнованные шёпоты ему было игнорировать гораздо проще, чем презрительные усмешки и предостережения. И никто бы не посмел насмехаться над мужем Гермионы Малфой — знаменитым мастером зелий, который получил Орден Мерлина за героическую защиту своей жены.       Что-то белое привлекло её внимание.       Среди цветов была спрятана маленькая карточка кремового цвета, на которой аккуратным наклонным почерком Драко было написано: ‘Для сегодняшнего вечера’.       Гермиона вытащила карточку и провела большим пальцем по чернилам, словно они могли сохранить его частичку.       Её сердце затрепетало от волнения, и она прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать улыбку.       Сегодняшний вечер.

___________________________

      Люциус Малфой был многогранным человеком. Хитрый слизеринец до мозга костей, бывший Пожиратель Смерти, Глава попечительского совета Хогвартса, обладатель многочисленных связей и услуг в политической сфере, которые позволяли ему направлять события в правильное русло — то, что давало ему наибольшее преимущество.       Он был блестящим бизнесменом, экспертом в области магии разума и добился того, чего не удавалось большинству Малфоев — среди прочего, пережил две войны, не оказавшись под заключением, хотя оба раза был на стороне проигравших. Небольшая царапина на его иначе безупречной репутации, разумеется.       Он был продуктом многовековой селекции с манерами, которые свидетельствовали об этом, и принадлежал к самым привилегированным кругам Волшебного мира, как и полагалось по праву имени его семьи.       Так что да, Люциус Малфой был многогранен. Умный, с хорошими манерами, хитрый, остроумный, обаятельный, сильный, терпеливый… но имел и недостатки: гордый, тщеславный до нарциссизма, предвзятый — хотя со временем и стал лучше — и высокомерный.       Но, прежде всего, Люциус Малфой определял себя как одно и только одно: семейный человек.       Чуть более двух десятилетий назад он определял себя только как идеального и заботливого мужа, но это было до того, как у них родился Драко. Вдруг центром его мира стала не только дорогая жена, но и этот крошечный, сморщенный комочек, напоминающий инжир, с прядями светлых волос и розовой кожей. Комочек, который он уже любил больше жизни ещё тогда, когда прижимался к его руке через бледную кожу Нарциссы. Комочек, которого он не хотел любить в тот момент, слишком боясь потерять его, как они потеряли других детей до него.       После рождения Драко его роль мужа расширилась до роли отца. Он стал тем, чего от него ожидали: главой и защитником семьи. Их кормильцем. И то, что казалось бременем до того, как в его будущем появилась Нарцисса, стало честью и источником гордости.       Он был далёк от совершенства. Было время, вплоть до года перед возвращением Тёмного Лорда, когда Люциус считал себя почти идеальным мужем и отцом, но это было до того, как он впустил монстра в их дом. До того, как он позволил красноглазому обратить внимание на своего сына. До того, как предоставил свою жену самой себе, полагаясь на добрую волю их друга и остатки своего положения.       До того, как он…       Суть в том, что Люциус был далёк от совершенства. Но это не мешало ему стремиться к совершенству. Стремиться искупить свои грехи и защитить свою семью от последствий, стремиться загладить свою вину перед ними — абсолютно за всё.       Смотря в окно своего кабинета, следя взглядом за одинокой фигурой своего сына с отцовской гордостью и бесконечной нежностью, он позволил себе — впервые за много лет — подумать, что, возможно, лишь возможно, ему наконец-то это удалось. Во всяком случае, настолько, насколько он был способен.       Руки аккуратно сложены за спиной, осанка оставалась столь же строгой, как и всегда. Годы дисциплины и контроля, этикет, вбитый в его голову отцом, никогда не покидали его. Но его взгляд был мягким, когда он наблюдал за Драко, пока тот не исчез за одной из живых изгородей, словно поглощённый заходящим солнцем.       Его сын часто прогуливался по этим дорожкам. Вместе с Гермионой. Люциус привык видеть их вместе, но это никогда не надоест ему. Тихие разговоры, едва заметные взгляды, то, как пальцы Драко касались её пальцев, словно это было инстинктом. То, как часто он предлагал ей свою руку, счастливо улыбаясь, когда она клала ладонь на его предплечье.       В Драко и Гермионе он видел что-то болезненно знакомое.       Они напоминали ему его самого и Нарциссу. Драко всегда слегка поворачивал голову в сторону Гермионы, когда она говорила, а она смотрела на него снизу вверх с нежнейшей из улыбок. Между ними была тихая привязанность, почти такая же, как между ним и его женой.       И, конечно, то, как держалась его невестка. Спокойное достоинство, непоколебимость и сила воли.       Они были так похожи и в то же время так различны — его жена и Гермиона.       Дикие каштановые кудри и яркие шелковистые пряди; тёплые янтарные глаза и холодное серебро; золотистые веснушки и нетронутые алебастровые щёки. Но в них обеих была та же стальная решимость, тот же хитрый ум и та же яростная решимость защищать тех, кто им дорог.       Его не удивило, что Нарцисса быстро прониклась симпатией к мисс Грейнджер. Его жена была не только романтичной натурой, но и страстной поклонницей и сторонницей сильных женщин, которые могли противостоять мужчинам. И поскольку мисс Грейнджер быстро превратила их сына в одурманенного дурака, одновременно яростно защищаясь от гендерных ожиданий, у Нарциссы не было шансов устоять.       Так что нет, Люциус не удивился, обнаружив, что его жена всё больше привязывается к маленькой ведьме, которую он нашёл для их сына.       Но он был поражён, когда вскоре понял, что разделяет родительскую нежность, которую заметил в серебристых глазах своей жены.       Чуть больше двух лет назад он почти не думал о Гермионе Грейнджер, ныне Малфой. Она лишь изредка мелькала в его мыслях, когда он решал обратить внимание на восхищение, которое она вызывала в Волшебном мире, собирая толпы поклонников на каждом эксклюзивном гала-вечере или благотворительном мероприятии, которое посещала.       Был момент, когда он размышлял, не выгоднее ли каким-то образом завоевать её расположение, на тот случай, если столь послушную гриффиндорку каким-то образом изберут Министром Магии, или же ему стоит просто подкупить кого-нибудь, кто будет менее… предвзят к его семье.       Но это было раньше.       Всего за несколько недель Гермиона Грейнджер из едва заметной фигуры на периферии его зрения превратилась в центральную фигуру в его стремлении защитить сына от когтей министра. И последствий грехов Люциуса.       Всего за несколько месяцев из средства достижения цели, которой он мог неохотно терпеть и отчасти даже восхищаться, она превратилась в члена его семьи, всего его мира. Она вошла в небольшой круг людей, о которых он по-настоящему заботился, и стала одной из них. Не только как жена Драко, но и как она сама.       Потому что Гермиону было невероятно легко любить, и она обладала талантом упрямо прокладывать себе дорогу сквозь все преграды, разрушая предрассудки и опасения со всей силой чётко произнесённой Бомбарды.       Люциусу потребовалось много времени, чтобы перестать чувствовать себя глупо, разговаривая с невесткой, и ещё больше, чтобы избавиться от тяжёлого чувства вины, которое скручивалось глубоко в его животе, когда он вспоминал, как близко был к тому, что могло бы с лёгкостью убить её.       Её непринуждённые улыбки помогали. Она часто улыбалась ему с лёгкостью и доверием, показывая, насколько способна прощать и насколько искренне верит во вторые шансы. И она доверяла ему, если учитывать, что она регулярно засыпала в его кабинете с одним из его редких томов на коленях, который он не позволял выносить из комнаты.       Иногда он тихо просил эльфов предупредить Драко, чтобы его сын мог прийти и забрать свою жену, чтобы отнести её в их дом. Но когда Драко был занят зельями, Люциус брал мягкий плед, брошенный на спинку дивана, и аккуратно укрывал им Гермиону, прежде чем отправиться спать.       Улыбаясь, Люциус отвернулся от раскинувшегося перед ним Поместья. Он потянулся к футляру, ожидавшему его на столе, но на мгновение замер. Он осторожно поправил фотографию Нарциссы, стоявшую на краю стола, которая была немного сдвинута влево.       Его большой палец задержался на тёмной рамке, когда он увидел девятнадцатилетнюю девушку, кокетливо смотрящую в камеру, когда её длинные ресницы трепетали на щеках. Они даже не были помолвлены, когда он сделал этот снимок, находились лишь на ранней стадии ухаживаний, но оба знали, что поженятся.       И всё же просить о её разрешении сделать её фотографию было ужасно некрасиво с его стороны, грубо и даже невоспитанно. Когда он обратился к Нарциссе, его сердце билось так сильно, что казалось, сейчас выскочит из груди, а руки, в которых он держал фотоаппарат, дрожали. Он был уверен, что она отвергнет его просьбу. Всё же она была Блэк, воплощением этикета и неискушённости.       Но она рассмеялась и согласилась, даже не колеблясь, и у Люциуса перехватило дыхание, когда он поднял камеру и увидел, что она смотрит на него таким взглядом, который не давал ему спать много ночей подряд.       В кадре не было ничего неприличного, и всё же для безумно влюблённого молодого волшебника этого было достаточно, чтобы свести его с ума.       Его взгляд скользнул к следующей фотографии. Его жена и пятилетний Драко, который нетерпеливо ёрзал на коленях у Нарциссы, с восторгом указывая на что-то за камерой.       Наконец, самая свежая фотография в его небольшой коллекции. Нарцисса, Драко и Гермиона. Снимок, сделанный на Рождество в прошлом году. Все они смеялись, не подозревая о направленной на них камере. Беззвучно двигающиеся фигуры подняли глаза на вспышку и счастливо улыбнулись ему, прежде чем цикл фотографии повторился снова.       Втайне он не мог дождаться, когда добавит ещё одну рамку, четвёртую. А затем и пятую, потому что Гермиона решила, что им понадобятся двое детей: один станет наследником семьи Малфой, а другой — продолжит род Блэков.       Драко не жаловался, а им с Нарциссой оставалось только радоваться перспективе бóльшего количества внуков.       Но ему придётся подождать, по крайней мере, ещё шесть-семь лет. Гермиона не собиралась становиться матерью до тридцати трёх лет, а Драко был счастлив как можно дольше оставаться наедине со своей женой.       Также у него был страх оказаться недостаточно хорошим отцом. Нелепая мысль, по мнению Люциуса. Он видел окклюменционные сны до того, как стёр их из памяти своего сына. Если Драко был хотя бы десятой частью того человека, каким был в ложной реальности, за которую цеплялся его разум, он был бы лучше, чем Люциус когда-либо мог стать.       Гордость зашевелилась в его груди.       Они хорошо справились. Очень хорошо.       Откашлявшись, чтобы не впасть в сентиментальность, Люциус схватил футляр, в котором хранилась родовая палочка, и быстрыми шагами покинул кабинет. Он прошёл по высокому коридору, и его шаги стали тише, когда он приблизился к гардеробной Нарциссы.       Осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, чтобы не потревожить ведьму внутри, он открыл дверь. Он позволил себе на мгновение задержаться, наслаждаясь открывшимся ему видом.       Его жена, его прекрасная, сияющая, неземная жена, мягко улыбалась, возясь с девичьим плащом, который она кропотливо вышивала весь прошлый год. С тех пор, как Драко упомянул изучение ритуала связывания, в котором участвовали его родители вскоре после свадьбы, много лет назад.       Гермиона тихо говорила, позволяя Нарциссе прихорашивать её, словно она была не более чем одной из кукол, которыми, как помнил Люциус, Нарцисса увлекалась в детстве.       Его сердце смягчилось, когда он увидел, как смеётся юная ведьма, как подпрыгивают её кудри и сияют янтарные глаза.       Его присутствие было замечено раньше, чем ему хотелось бы, и лёгкая женская болтовня, наполнявшая воздух, сменилась тишиной, когда обе ведьмы повернулись, чтобы посмотреть на него.       Горло Люциуса сжалось, когда он сглотнул, пытаясь справиться с комом, образовавшимся от выражения нежности на их лицах.       — Уже пора? — спросила Гермиона, и в её голосе смешались предвкушение и нервозность. Она вцепилась маленькими ручками в подол своего платья — того самого, в котором была на их первой церемонии, — и прикусила пухлую губу.       — Пора, — Люциус шагнул в комнату, доставая из-за спины чёрный футляр, в котором хранилась родовая палочка Малфоев, и с лёгкой забавой наблюдал, как глаза Гермионы жадно впились в него. Недавно она заинтересовалась историей палочек и часто поддевала его, пока он не смягчился и не предоставил ей доступ к самой ценной семейной реликвии. С условием, что она не покинет его кабинет.       Это позволяло ему тихо наблюдать за Гермионой, пока она изучала и осматривала древнюю палочку, упиваясь отцовской гордостью, которая наполняла его грудь, когда он отмечал её ум и усердие.       С улыбкой он наблюдал, как Гермиона поспешила поблагодарить Нарциссу за её старания и плащ, прежде чем с благоговением принять у него футляр.       — Спасибо, — счастливо улыбнулась она, и Люциус не смог удержаться, чтобы не ответить ей тем же.       — Не за что. А теперь поторопись, если не хочешь пропустить солнцестояние, — пожурил он, и его невестка кивнула.       Она быстро поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку, прежде чем выйти из комнаты тихими, торопливыми шагами. Люциус закрыл за ней дверь, оставшись наедине со своей женой, которая всё ещё стояла перед зеркалом.       Удовлетворённый, он пересёк комнату и сел на ожидающую кушетку.       — Она так взволнована, — радостно отметила Нарцисса, поправляя прическу.       — Драко едва мог усидеть на месте. Бедный мальчик нервничает больше, чем я, — протянул Люциус и улыбнулся, встретившись в отражении со взглядом своей женой.       — Действительно? — она обернулась, и дразнящая улыбка появилась на её розовых губах. — Разве ты не уронил священную родовую палочку… три раза из-за того, как сильно у тебя дрожали руки? И, по-моему, я припоминаю, как неловко ты обращался с моим обручальным кольцом, когда делал предложение.       Ах, один из его самых… неэлегантных моментов. Люциус откашлялся, отгоняя воспоминания о своей юношеской неловкости. По крайней мере, никто не стал свидетелем того, как Нарциссе пришлось поднять своё обручальное кольцо в середине предложения и вернуть ему, чтобы он мог закончить изливать свою душу.       — Боюсь, я не понимаю, о чём ты говоришь, любовь моя, — он скрестил ноги с видом решительного безразличия, но в уголках его губ появилась улыбка, когда его жена рассмеялась. В её глазах блестело веселье, когда она подошла к нему.       — Не волнуйся, твой секрет останется со мной, — пообещала Нарцисса, прежде чем опуститься на кушетку рядом с ним. После десятилетий, проведённых вместе, Люциус предвкушал тепло её тела, когда она прижалась к нему, поджав ноги. Её голова, как всегда, покоилась на его плече, а пальцы задержались, мягко перебирая ткань его жилета.       — Мы неплохо справились с Драко, да? — пробормотал он, повторяя свои прежние мысли, и Нарцисса тихо рассмеялась.       — Так и есть. Он лучшее из нас обоих.       ‘Нас обоих’. Не только из неё, но и из него. Даже после всего, что произошло, после всего, чему он подверг их, она всё равно выбирала сосредотачиваться на его лучших качествах, а не худших. И хотела, чтобы их сын был похож на него.       Его горло щёлкнуло, когда он сглотнул. Он позволил своему взгляду скользнуть вниз, по ней, впитывая изящный изгиб бровей, светлые волосы, мягкую форму губ. Он знал каждый дюйм её тела, каждую чёрточку выражения лица, каждое остроумное замечание, которое она произносила. И всё же ему никогда не надоедало просто смотреть на свою жену. И, как всегда, в подобные моменты — когда она прижималась к нему, беззащитная и доверчивая, — он вновь ощущал себя полностью покорённым ею.       ‘Какой я глупец, что не полюбил её раньше’, — подумал он, вспомнив их совместную юность и тихое признание в первую брачную ночь. Она полюбила его ещё до того, как узнала, что такое любовь. А он, глупый мальчишка, почти не задумывался о ней, испытывая лишь мимолётную симпатию, которую можно испытывать к дальней кузине.       Всё изменилось в тот момент, когда он увидел её снова. О, как всё изменилось.       Он помнил, как стоял на краю большого бального зала, в стороне от пар, вальсирующих в совершенной, элегантной гармонии. Он рассеянно потирал большим пальцем бокал с шампанским, который держал в руке, изображая интерес к разговору, нить которого уже давно потерял. В свои двадцать четыре года он уже давно освоил политику, замаскированную под любезности, и умение заключать союзы в такт музыке. Он получал от этого удовольствие, если только тема не касалась отсутствия у него жены. Это всегда приводило к намёкам на незамужних дочерей, которые его не интересовали.       Его взгляд скользнул по толпе, безразличный к происходящему, выискивая более перспективного собеседника. Но тут его взгляд остановился на самом восхитительном существе, которое он когда-либо видел. Женщина показалась ему смутно знакомой, словно он должен был её узнать, но он был слишком очарован её видом, чтобы обратить внимание на такие банальности. Не тогда, когда она танцевала в объятиях другого мужчины, улыбаясь безликому волшебнику, словно кто-то, кроме Малфоя, достоин такой ведьмы.       У него перехватило дыхание, когда её глаза внезапно встретились с его, и она удерживала его взгляд целое мгновение. А затем улыбка на её губах стала шире.       Люциус преодолел половину пути, прежде чем осознал, что делает — беспомощный мотылёк, летящий на пламя, — и даже не удостоил другого волшебника и взглядом, когда грубо отодвинул его в сторону, чтобы забрать у него ведьму. Это было грубо, и позже он ужаснулся бы своему поведению, но в тот момент ему было всё равно, потому что она рассмеялась и даже не посмотрела на своего прежнего партнёра. Вместо этого она скользнула в его объятия, словно оказавшись на месте, которому принадлежала, и когда он выхватил у неё танцевальную карточку, как только музыка стихла, и вписал своё имя за каждым танцем, она снова рассмеялась и положила руку на его предплечье.       — Я слышу, о чём ты думаешь, — вдруг пробормотала Нарцисса, и Люциус ухмыльнулся.       — И о чём же я думаю? — Его жена знала его лучше, чем кто-либо другой, поэтому он не удивился бы, если бы она уловила его внезапные сентиментальные мысли.       Она прижалась к нему, рассеянно проводя пальцами по пуговицам его жилета. След от её прикосновения обжигал его кожу.       — Несомненно, о чём-то драматичном.       — Ты ранишь меня, моя дорогая, — его протяжный тон заставил её поднять на него глаза, издав тихий, игривый звук.       Её ресницы мягко затрепетали, отбрасывая длинные, изящные тени на мягкий скат щёк. Было что-то в её взгляде, когда она рассматривала его, что-то, чего он не мог понять, пока она внезапно не вздохнула.       — Я очень завидую дорогой Гермионе, — её большой палец ловко расстегнул верхнюю пуговицу его рубашки, стягивая галстук.       — О? — Люциус старался не отвлекаться, пока она расстёгивала и вторую пуговицу.       — Мхм. Ведь свадьба — это нечто замечательное. И с нашей прошло почти тридцать лет.       Как он мог забыть, если начал подготовку к их годовщине много месяцев назад?       — Что ж, — задумчиво произнёс он, не сводя глаз с лица жены, — мы могли бы пожениться снова. Недавно я прочитал об одном магловском обычае. Возобновление клятв.       Дыхание Нарциссы слегка задержалось.       — Ты хочешь снова жениться на мне?       Как она могла сомневаться в этом?       — Разумеется. Это может быть небольшая церемония, только мы, Гермиона и Драко. И Северус, конечно, — добавил он. — Тебе понадобится новое платье. И я закажу по этому случаю бесценный комплект украшений.       Теперь его сердце забилось немного быстрее. Тридцать лет вместе, но захочет ли она снова выйти за него замуж?       — Люциус Малфой, это предложение? — поддразнила Нарцисса, но он покачал головой.       — Нет, я бы никогда не сделал предложение таким образом. В конце концов, я знаю, насколько избалована моя жена и что она потребовала бы гораздо большего. — Его смешок вызвал у неё притворно возмущённый вздох, и её маленькая ручка легонько шлёпнула его по груди.       — Я не избалована, — возразила она, ещё раз шлёпнув его, и он быстро накрыл её руку своей, прижав к своей груди, и наклонился, чтобы прошептать ей на ухо.       — Осторожнее, мисс Блэк. Если вы не будете хорошо себя вести, мне, возможно, придётся воспользоваться своей тростью, — поддразнил он, наслаждаясь румянцем, проступившим на её щеках. Лёгкая заминка в её дыхании была почти такой же сладкой, как строгое ‘Люциус! ’, сорвавшееся с её губ. — Но ты избалована, моя дорогая. И это полностью моя вина. В конце концов, я просто люблю потакать каждому твоему капризу.       Нарцисса что-то пробормотала, её улыбка была довольной, когда она положила подбородок ему на плечо. Светлая прядь волос обрамляла её лицо, и Люциус разрывался между желанием откинуть её назад и оставить на месте. В конце концов, он не смог устоять перед возможностью прикоснуться к своей жене. Он осторожно заправил прядь ей за ухо, затем провёл по подбородку, обхватив её лицо, чтобы погладить щёку подушечкой большого пальца.       Она прижалась к нему, и её глаза на мгновение закрылись. Когда они снова открылись, в них было расплавленное серебро:       — Я люблю тебя, Люциус.       Ах.       — Я тоже люблю тебя, моя дорогая, — склонив голову, он запечатлел на её губах самый нежный поцелуй.       Точно так же, как он никогда не устанет слышать эти слова, он никогда не устанет произносить их. Когда придёт его конец, это будут последние слова, которые он скажет своей жене. И в том маловероятном случае, если она уйдёт раньше него, он надеялся, что это будет последнее, что он услышит от неё, прежде чем они воссоединятся в загробном мире. Связанные друг с другом навечно.

___________________________

      Трава была прохладной под её босыми ногами, смягчённой длинными и золотистыми тенями, которые протянулись по территории Поместья. Пальцы Гермионы собрали струящуюся ткань свадебного платья, слегка приподнимая его, чтобы кружевной подол не цеплялся за землю. Она была так же влюблена в него, как и тогда, когда впервые примерила его чуть больше двух лет назад, и ей не терпелось надеть его снова для их третьей церемонии.       Кто бы мог подумать, что она выйдет замуж за Драко Малфоя не один, не два, а целых три раза?       Но теперь, когда к её родителям вернулась бóльшая часть их воспоминаний, ещё одна церемония была просто необходима, даже если она была намного проще первой. Сегодняшняя, по мнению Гермионы, будет самой любимой и значимой.       Девичий плащ, накинутый на её плечи, защищал от едва ощутимого холода. Он был неожиданным подарком от Нарциссы, которая собственноручно вышила узор на спине. Традиция волшебного мира, которая была изменена. Хотя по фамилии она была Малфой, она также носила титул наследницы рода Блэк, поэтому на спине были изображены гербы обеих семей.       Он был произведением искусства, сотканный из тончайшей ткани цвета слоновой кости, которая словно переливалась на свету. Золотая нить выводила изысканные узоры по краям — нежные цветы и созвездия, каждый стежок был аккуратным и трепетным. Он оказался тяжелее, чем можно было подумать, посмотрев на него, но в этой тяжести было странное успокоение, в то время как высокий воротник мягко касался её шеи.       Пальцы Гермионы рассеянно провели по серебряной застёжке в форме полумесяца у её горла — тихий жест благодарности, для которого она ещё не нашла слов. Каждый стежок был вышит руками Нарциссы, её магия была вплетена в ткань с такой заботой, что Гермиона зажмурилась от жжения в глазах.       Она сомневалась, что когда-нибудь устанет от безусловной, тёплой материнской любви, которой Нарцисса осыпала её.       Или от нежной, гордой отцовской любви, которую так легко демонстрировал Люциус.       Она подняла глаза и ускорила шаг, тревожась о времени.              Небо над ней представляло собой захватывающее дух полотно, переливающееся оттенками янтаря и фиолетового по мере того, как солнце опускалось всё ниже, медленно приближаясь к горизонту. Оно медлило, не желая уступать место луне. Летнее солнцестояние, самый длинный день в году, когда магия была особенно сильна — древняя магия, вплетённая в землю и воздух, звенела у неё под ногами при каждом шаге. Даже лёгкий ветерок, играющий с её кудрями, казалось, напевал в предвкушении, тёплый и благоухающий ароматом полевых цветов и прогретой солнцем травы.       Дыхание Гермионы чуть участилось, но не от волнения. Нет, это было что-то более глубокое. Почти священный трепет, пульсирующий в её венах в такт сердцебиению земли. Этот день был отмечен в магических преданиях на протяжении веков: время связывания, когда клятвы даются и скрепляются под пристальным взглядом солнца и тихим обещанием луны. Идеальный момент для церемонии связывания ядер.       Впереди, там, где садовая дорожка изгибалась под ивами, тёплый свет струился между ветвями. Фонари парили в воздухе, мягко мерцая, и их сияние сливалось с золотистыми сумерками. И там стоял Драко.       Он ждал её, выпрямившись, но руки слегка напряглись по бокам, словно он тоже чувствовал электрический импульс в воздухе. Его парадная мантия была тёмной и безупречной, тёмно-зелёной, как тени старого леса; она была идеально скроена и скреплена серебряными застёжками, которые отражали угасающий свет. Этот цвет подчёркивал красоту его волос, которые ниспадали аккуратными светлыми прядями. Он немного отрастил их, совсем немного, и это ему шло.       Но держал её его взгляд. Бледное серебро грозовых облаков, открытых и ярких в сгущающихся сумерках. Ни следа теней, которые временами задерживались в них. Воспоминания о войне и его заключении, которые никогда полностью не исчезнут. Но они были закалены новым видом силы.       Её взгляд мельком зацепился за чернила, извивающиеся прямо над воротником его мантии. Чернила резко выделялись на бледной линии его шеи. Но их значение потускнело. Она ещё не нашла решения, всё ещё находясь в поиске способа избавиться от них и Тёмной Метки и регулярно переписывалась с мастером Ваннье. Драко уверял её, что его это больше не волнует, и по большей части она верила ему. Но это не останавливало её, особенно когда он на людях одёргивал воротник или проверял, не сползли ли рукава.       Когда Гермиона приблизилась к нему лёгкими и неторопливыми шагами, он издал тихий смешок, едва ли больше, чем выдох. Его взгляд смягчился, когда он скользнул по ней, словно желая запечатлеть в памяти каждую деталь.       — Ты так прекрасна, — пробормотал Драко, уголки его губ изогнулись, а голос звучал благоговейно. У Гермионы перехватило дыхание, её щёки вспыхнули в золотистом свете. Она встретилась с ним взглядом и не увидела в нём ничего сдерживаемого. Только восторг, неприкрытый и необузданный, которого было достаточно, чтобы заставить её сердце трепетать. Её пальцы слегка сжали края девичьего плаща, и аккуратные стежки Нарциссы коснулись её ладоней.       — Ах. Наша третья свадьба, и ты наконец вспомнил, что должен назвать свою невесту прекрасной до того, как это сделают все присутствующие гости, — мягко, но уверенно ответила она, и улыбка заиграла в уголках её губ.       Драко издал смешок, хоть и немного подрагивающий. Его пальцы поднялись, медленно и осторожно, и Гермиона обнаружила, что инстинктивно подалась навстречу прикосновению. Большим пальцем он задел её скулу, мозолистым, но нежным, и её глаза затрепетали от тепла, разлившегося от его прикосновения.       Мгновение они оба молчали, не произнося ни слова. Воздух был тёплым и благоухал полевыми цветами, вибрируя древней магией, вплетенной в летнее солнцестояние. За ивами солнце опускалось всё ниже, заливая сад расплавленным золотом, и в воздухе дрожала магия, древняя и ожидающая.       Гермиона медленно и глубоко вдохнула, погружаясь в аромат дома и семьи, который исходил от него.       — Нам нужно… — начала она слегка дрожащим голосом.       — Я знаю, — прошептал Драко, но не отстранился, мягко прижавшись лбом к её лбу. На мгновение, затаив дыхание, остались только они, их переплетённые руки, футляр с палочкой между ними, а мир сузился до тепла его ладони на её щеке и ровного подъёма и падения его груди.       Но магия была нетерпеливой, настойчивой и пульсирующей, вырываясь из их ядер. Драко неохотно отстранился, в последний раз окинув её взглядом, прежде чем ступить в центр круга, который тщательно начертил на траве. По краям слабо мерцали руны, вырезанные на белых камнях, расположенных через равные промежутки. Защита, единство, равновесие. Они пульсировали в такт витающей в воздухе магии, серебряные нити сплетались между ними, словно корни.       Гермиона последовала за ним, плащ шелестел за её спиной, его складки цвета слоновой кости выделялись на ярком зелёном фоне. Она заняла своё место напротив Драко и встретилась с его глазами. Его взгляд был спокойным, но руки слегка дрожали, когда он открывал футляр, чтобы достать древнюю палочку. Поставив футляр за пределы круга, Гермиона протянула руки и улыбнулась, когда его пальцы коснулись её, переплетая старинное деревко.       Солнце опустилось ниже, и над горизонтом показалась полоска расплавленного золота. Когда его лучи коснулись рун, они вспыхнули, и между ними закрутилась спираль серебристого света. Гермиона резко вдохнула, когда от земли поднялось тепло, обвиваясь вокруг её ног и поднимаясь по позвоночнику, сильное, древнее и живое.       — Пути назад не будет, — прошептал Драко, словно пытаясь предупредить её, но для Гермионы это прозвучало как самое сладкое обещание. Улыбаясь, она едва заметно кивнула.       Его хватка усилилась, удерживая её на месте. Он не сводил с неё глаз, даже когда магия усилилась, разливаясь в воздухе каскадом света. Его голос был тихим, но непоколебимым, когда он произносил клятву, слова древние и тщательно подобранные, передававшиеся из века в век:       — Этой связью и этой клятвой я дарую тебе свою магию, свою силу, свою жизнь. С этого дня мы связаны. Ядро к ядру, магия к магии, душа к душе.       Слова разнеслись по саду, как благословение, отдаваясь в камнях, воздухе и земле под ними. Дыхание Гермионы сбилось, сердце забилось о рёбра, но, когда она ответила, голос её звучал ровно, клятва была знакомой и священной:       — Этой связью я дарую тебе свою магию, свою силу, свою жизнь. С этого дня мы связаны. Ядро к ядру, магия к магии, душа к душе.       В тот момент, когда слова слетели с её губ, сияние рун стало ярче. Магия разлилась вокруг, тёплая и яркая, прилив силы прокатился по воздуху и воспламенил её нервы. Серебряная нить, протянутая к её ядру, пронеслась сквозь пространство между ними, живой поток, мерцающий в сумерках. Они изящно изгибались, переплетаясь с другой нитью — магией Драко, холодной и острой, серебристой от мороза, и её магией, тёплой и дикой, золотистой от огня, — пока две нити не стали неразделимы. Укус зимы и успокаивающая ласка лета.       Нить пульсировала раз, другой, прежде чем пройти сквозь палочку, зажатую между их руками, и просочиться в землю под ними. Земля жадно впитала её, руны вспыхнули добела, а затем установили ровное сияние, отбрасывая мягкие узоры на траву.       Дыхание Гермионы участилось, сердце стучало в груди. Теперь она могла ощутить его тёплое присутствие, окутывающее её магию, устойчивое и непоколебимое, до тех пор, пока она не могла различить, где заканчивается она и начинается он. Его эмоции переплелись с её, волнение смешалось с благоговением, яростной готовностью защищать и нежностью, такой необузданной, что она едва ли могла вздохнуть.       Это отражалось в его глазах, тех умных глубинах, наполненных светом связи, широко раскрытых и беззащитных. Его пальцы слегка дрожали в месте, где соприкасались с ней, и когда его взгляд скользнул к её губам, её дыхание замерло, а сердце сбилось с ритма.       Рука Драко поднялась, медленно и нерешительно, словно ожидая, что она отстранится. Но Гермиона уже прильнула к нему, её пальцы скользнули вверх и вцепились в роскошную ткань его мантии, чтобы убедиться в реальности момента. От этого прикосновения его дыхание сбилось, в глазах промелькнуло что-то нежное и благоговейное.       Ни один из них не произнёс ни слова. Связь пульсировала между ними, живая и поющая, каждый удар его сердца отдавался эхом в её груди. Солнце опускалось всё ниже, окрашивая их в расплавленное золото, и волшебство разливалось теплом и сладостью по её венам.       Драко провёл большим пальцем по костяшкам её пальцев — безмолвный вопрос. Гермиона ответила, вздёрнув подбородок, ресницы дрогнули, и в следующее мгновение его губы прижались к её губам. Нежно, почти восхваляя её, словно она могла исчезнуть, если он надавит слишком сильно. Словно всё это было лишь сном.       Страх, который Гермиона понимала слишком хорошо.       Поцелуй был нежным и неторопливым, медленное скольжение губ, говорящее о данных и сдержанных обещаниях. Драко коснулся рукой её щеки, его пальцы запутались в её кудрях с нежностью, от которой у неё по спине пробежали мурашки. Глаза Гермионы закрылись, она крепче вцепилась в его мантию, когда тепло разлилось по её груди, распространяясь по телу подобно солнечному свету.       Магия вспыхнула от соприкосновения, связь сияла ярче, плотнее обвивая их тела, пока мир не сузился до ровного ритма его сердцебиения рядом с её и тепла его рук. Руны пульсировали раз, другой, прежде чем засиять ровным светом, мягким и умиротворённым.       Когда Драко, наконец, отстранился, это было медленно и неохотно, его лоб прижался к её лбу, когда он прерывисто выдохнул. Его глаза были полуприкрыты, зрачки расширены, а губы — покрытые синяками от поцелуя и тёплые, — изогнулись в захватывающей дух улыбке, от которой её сердце замерло.       В её груди его магия нежно обвилась вокруг её.       Это был шёпот вечности и обещание бесконечности.