6 баллов по шкале Глазго

      Антон проснулся от того, что ему в лицо прилетели его собственные носки. Спать хотелось жутко, и он нырнул под одеяло, чтобы защититься от вонючих снарядов, но это не помогло. Макар сдернул с него одеяло и принялся закидывать ими с еще большим энтузиазмом.       — Шаст, ты заебал, сколько можно спотыкаться о твои носки по всей квартире?       — А-а-а, отстань, я сплю, — простонал Антон, сворачиваясь на диване клубочком и защищая голову от все еще летящих носков. — Да где ты откопал их? У меня же нет столько!       — Конечно, нет, — громогласно заржал Илья. — Потому что они все тусовались за диваном. Прикинь, я убирался вчера, когда ты был на работе, и обнаружил этот клондайк. Просто какой-то город носков из вестернов, где вместо золотой лихорадки пылевая.       Антон рассмеялся. Они еще какое-то время лениво разгоняли носочную тему, плавно перебираясь из комнаты на кухню. Сегодня был редкий день, когда у обоих был выходной, поэтому они единогласно решили весь день валяться дома.       После импровизированного завтрака Шаст лениво потянулся, вставая со стула на кухне, и попытался прошмыгнуть в комнату, но был остановлен предательской подножкой Макара. Антон растянулся во весь рост, чуть не пропахав пол носом, и громко возмутился:       — За что?!       — Твоя очередь посуду мыть! Я всю неделю за тебя отдувался!       — Я много работал, — Антон затарахтел, как сломанный парогенератор, и присел.       — Ты просто неряха! — парировал Макар. — Я вообще работаю сменами и при этом об уборке не забываю!       — Просто у тебя пунктик на чистоте, — проворчал Антон, за что заработал удар полотенцем по ногам и сразу сдался. — Ладно-ладно, сейчас вымою! Чистюля!       — Засранец!       — Э… Чистюля! — повторил Антон, не придумав синоним, и сам заржал в голос.       — Хрюндель! — торжествующе ответил Илья, улыбаясь во весь рот. — Я победил! И у кого лучше словарный запас, а? А?       Макаров ликующе ушел в комнату и врубил на полную катушку музыку, а Антон принялся за столь нелюбимое и презренное мытье посуды.       — Лучше бы сейчас на диване валялся, — бормотал он под нос, намывая чашки.       Закончив работу, он привычно потянулся к полотенцу, но не обнаружил его там. С удивлением он отметил, что крючок, на котором оно висело, тоже пропал.Учитывая, что они потратили полдня, чтобы вбить его в стену, это было как минимум странно.       — Эй, меломан, ты куда крючок для полотенца дел? — заорал он, пытаясь перекричать Короля и Шута с их коронным «Колдуном».       — Чего?.. — Макар так удивился, что аж вернулся на кухню. — Шаст, ты с дуба рухнул? Какой еще крючок? Полотенце у нас всегда висит на ручке духовки. Антон нахмурился. Резко заболела голова, сдавило виски, и он, шумно выдохнув, зажмурился, опираясь на раковину.       — Эй, ты чего? Шаст?.. — запереживал Илья, тут же оказываясь рядом.       — Да хрень, не переживай, башка просто разболелась. Есть Пенталгин?       — Напугал ежа голой жопой! У нас дома вообще-то полная аптечка на случай ядерного апокалипсиса.       — Ну да, точно, ты же чокнутый медик.       Антон выпил предложенные обезболивающие и с наслаждением разлегся на весь диван в зале, который по праву считал своим. В конце концов, это у Макара двуспальная кровать, а он ворочается ночами на этом долбанном диване. Ну должен же у него быть приоритет при выборе места перед телевизором.       Макар, правда, решительно его ноги отодвинул и уселся рядом.       — Ну что, в ФИФу рубанемся? — предложил он.       — А давай, — оживился Антон. — Там вроде еще пиво в холодильнике оставалось!..       — Тормози, джигит, ты обезбол только что выпил, какой алкоголь? Это я тебе как врач говорю! Мне не улыбается тебя откачивать, — хохотнул Илья.       — Ага, доктор Айболит, что там у кого болит, — насупился Антон. — На работе своих жмуриков лечи.       — Ну, не такие уж они жмурики, — Макаров хмыкнул, притягивая к себе и Шасту джойстики. — Не, то есть часть из них жмуриками становятся, конечно. Но часть выписываем. Некоторых даже живыми.       Они оба заржали, а потом с головой погрузились в матч между Испанией и Великобританией. В комнате раздавались только крики по поводу голевых передач, голов и про дурацкое неудобное управление в последней версии игры.       — Пиздееец, — резюмировал Антон через добрых три часа. — Ты опять выиграл. Как тебе удается-то все время, а?       — Просто твои пальцы только клаву мучают, а мои много чего умеют!       — Звучит, как начало порно…       — Дурак! — засмеялся Макар. — Я ж про разные там манипуляцие. Одни катетеры вон ювелирно ставить надо.       — Ой, не, — прервал его Шаст, — избавь меня от этой мутотени. Опять лекцию по анатомии разведешь на сорок минут. Давай лучше пожрем.       — Тоже дело, — оживился Илья. — Пиццу закажем?       — Ну, можно, да. Слушай, а может ты еще свой фирменный вишневый штрудель зафигачишь? Он у тебя охуенно получается.       — Чегооо? Какой еще штрудель? Ты реально что ли головой ударился, Шаст?       — Ну в смысле, — возмутился Антон. — Ты ж его готовишь почти каждый выходные!       — Шаст, — Илья вдруг посерьезнел, нахмурился и пристально посмотрел на Шастуна. — Ты точно в порядке? Я никогда ничего не готовил, я ж даже яичницу сжигаю так, что соседи пожарных вызывают.       — Что?..       Антон помотал головой. Она снова начала раскалываться, да так, как будто внутри черепной коробки поселился бульдозер, который тарахтел на всю катушку и шумел как сто циркулярных пил.       Антон с силой зажмурился.

***

      Антон с силой зажмурился. Ему не верилось, что он получил первую в жизни зарплату, да еще и вполне приличную по меркам Воронежа. От счастья хотелось орать матом на всю улицу, пить пиво и пьяно смеяться.       Вместо этого Шаст решил потратить половину зарплаты на подарок самому себе. Не зря же он прочитал про это колонку психолога в каком-то журнале. И ничего, что произошло это случайно — он просто сидел в очереди к стоматологу, было скучно и тоскливо, как бывает только у кабинета, из-за двери которого несмотря на всю звукоизоляцию периодически вырывались мычания боли и звуки сверла и заставляли непроизвольно содрогаться. Поэтому Антон предпочел уткнуться в женский журнал, чтобы отвлечься. Так вот, умный психолог там советовал вознаграждать себя за любую правильную привычку или действие. Как собаку Павлова, да. Чтобы выработались рефлексы, которые будут автоматически управлять твоим бренным телом — водить на тренировки, питаться исключительно правильной едой, ложиться не позже десяти и выходить замуж только за хороших мальчиков.       Шаст, конечно, про замужество поржал, но совет запомнил. И теперь шел в торговый центр с четким намерением купить себе какой-то подарок. Больше всего мечталось, конечно, о приставке, но зарплата на испытательном сроке не могла сравниться с проснувшимися аппетитами Антона, поэтому после тоскливых вздохов в магазине электроники возле плейстейшена и потом еще около новых топовых мобильников он поплелся в киоск, где продавали часы. Еще полгода назад он там приметил паленые ролексы по смешной цене, которые полностью устраивали вдруг проснувшегося внутреннего гедониста.       В конце концов, психолог говорил, что надо себя любить! «И выходить замуж за сына маминой подруги, ага», — саркастически произнес внутренний голос, но Шаст его заглушил. В конце концов, он сейчас идет тратить свою первую зарплату, некогда ему про замужество, тьфу, женитьбу думать.       Антон подошел к прилавку и завис, разглядывая сокровища. Часы он любил не меньше, чем многочисленные кольца и браслеты. Спустя сорок минут выбора и полчаса препирательств с продавцом, который оказался очень противным — никак не хотел продавать понравившиеся Шасту часы в два раза дешевле, — Антон стал счастливым обладателем ролекса по цене толстовки. Часть суммы ему все-таки уступили, Шаст умел заебать любого даже без всякой цели, а если уж она была…       Уже отойдя от прилавка он обнаружил, что стрелки-то не двигаются.       — Вот черт, а батарейку-то я не проверил, — расстроился вслух Антон, но, покрутив шпенёк на часах, понял, что та все-таки была на месте.       Оставалось только узнать у прохожих точное время, чтобы установить его на циферблате. Шаст оглянулся — торговый центр «Московский проспект» был на удивление пустым для вечера пятницы. Впрочем, редкие люди все же проходили — ближе всех мимо стеклянных витрин шла молодая женщина с маленькой девочкой за руку. Она что-то сосредоточенно объясняла дочке, то и дело зыркая на окружающих злым и одновременно извиняющимся взглядом. Антон, не долго думая, перегородил ей дорогу.       — Сколько раз я тебе говорила, что нельзя быть такой неряхой! Ты опять как поросенок!.. — она недовольно прервала свою тираду. — Что вам, молодой человек?       — Простите, вы не подскажете точное время?       — Сейчас, — женщина нахмурилась, но решила помочь-таки. — Десять часов двадцать минут.       — В смысле двадцать два часа?       — Да нет же, десять утра!       — Что?.. — шокированно переспросил Антон. — Сейчас же вечер! Я после работы зашел сюда.       — Да вы пьяны что ли?! Брысь с дороги, алкоголик! Вечер у него, ишь!       Антон поспешил отойти подальше от разъяренной женщины, которая теперь смотрела на него с особой брезгливостью, и встал около эскалатора.       «Почему она про утро говорит, сейчас же вечер? Сумасшедшая какая-то», — судорожно размышлял он и, заметив спускающегося по эскалатору мужчину, решил обратиться к нему.       — Время не подскажете? Пожалуйста, — последнее слово вышло у него как-то жалобно, поэтому прохожий приподнял брови, но все же ответил.       — Тринадцать десять. Вы тоже сюда обедать, да? Не подскажете, тут фудкорт на каком этаже? Я что-то запутался.       — На последнем, — машинально ответил Шастун, снова подвисая. — Подождите, какой обед?       — Ну обычный, бизнес-ланч, — начал раздражаться мужчина. — Мне надо прям быстро перекусить, если опоздаю, премию не дадут.       Антон отшатнулся от него, как от прокаженного. Тот только покачал головой и отправился на поиски съестного. Шастун непонимающе оглянулся и заметался, подбегая с сумасшедшими глазами ко всем посетителям торгового центра, которые попадались ему на пути. И холодел с каждой минутой — каждый человек называл разное время.       Антон остановился только тогда, когда охранник вывел его под руку на улицу, заявив, что иначе вызовет полицию. В отдел Шасту не хотелось, поэтому он, низко опустив голову, побрел в сторону дома.       Мысли напоминали полудохлых мух на липкой ленте — они жужжали, пытаясь вырваться, но клей намертво их пригвоздил к поверхности черепной коробки. Антон сдавил пальцами виски, которые, как грозовые тучи перед первым ударом молнии, налились какой-то незнакомой болью. Он попытался убедить себя, что это просто какой-то тупой розыгрыш. Наверняка увидит себя, растерянного и злого, в программе «Розыгрыш» через пару месяцев. Ведь не может же быть такого — чтобы время шло для каждого человека по-своему.       Антон помотал головой, надеясь, что туман в голове от тряски решит уползти куда-то на задворки сознания, и моргнул.       

***

      Антон помотал головой, надеясь, что туман в голове от тряски решит уползти куда-то на задворки сознания, и моргнул. От примитивной светомузыки в спортзале школы, которую соорудили из старых елочных гирлянд, подташнивало.       Хотя, возможно, дело было не только в них. Шаст сегодня хотел пригласить Олю из параллельного класса на танец. В конце концов, когда, если не на новогодней дискотеке, звать ее на свидание? Он давно на нее смотрел, как говорил Макар, взглядом побитой собаки, которая за счет жалости хочет выжать поцелуй.       Антон всегда на такое определение дулся. В конце концов, он что, плохо флиртует? Что за сравнения? Он пялился на нее тяжелым взглядом из-под лба с девятого класса при любом удобном случае, здоровался каждый раз, когда проходил мимо, один раз даже поднял ее учебники, когда она уронила их на лестнице. О, это был его звездный час! Он тогда, как увидел эту катастрофу, мысленно умилился и восхитился ее неуклюжести. Умилился, потому что сам был таким же неловким тапком, восхитился — потому что она дала ему повод побыть джентльменом. Антон рванул к ней так быстро, что она аж вскрикнула от неожиданности. Но он уже умудрился собрать ее учебники и протягивал их ей. Оля тогда улыбнулась ему так искренне и благодарно, а потом ушла шушукаться с подружками, то и дело поглядывая на него, расположившегося на подоконнике у соседнего кабинета. Шаст потом еще месяц засыпал, представляя эту улыбку.       И вот уже сегодня, в этот самый лучший декабрьский вечер, про который они с Олей будут рассказывать внукам как о важной вехе их отношений, он позовет ее танцевать, а потом предложит встречаться и, если уж совсем повезет, поцелует под Зверей. Пиздец как хотелось впервые поцеловаться именно под «Районы-кварталы». Он придирчиво осмотрел Олю с ног до головы — она сегодня прекрасно выглядела в белом платье с пайетками и на каблуках; распущенные волосы задорными пружинками прыгали по плечам в такт музыке, серые глаза, казалось, сверкали от счастья ярче гирлянды. Да, не зря он в нее влюбился — красотка же. Отличная кандидатура для первого поцелуя, романтических свиданий и, конечно, секса. В конце концов, Антон был здоровым подростком.       Ладони потели от волнения так сильно, что Шаст то и дело вытирал их о джинсы, ноги не хотели слушаться хозяина. И вот Антон уже долгих десять с половиной песен, да, он считал, пристально смотрел на нее из угла.       — Что, отшила тебя Оля? — Макар, как всегда, появился рядом неожиданно, так, как умел только он.       — Почему отшила… Нет, — не очень уверенно ответил Шаст.       — А, то есть ты к ней еще не подкатывал? — Илья коротко хохотнул и хлопнул его по плечу. — Ты как всегда, Шаст. Ну-ка быстро к ней, как раз медляк начинается.       Он подтолкнул Антона, который вмиг растерял остатки уверенности, и ему ничего не оставалось, как подчиниться. Шаст на ватных ногах подошел к Оле, молча изобразил в воздухе непонятный жест — нечто среднее между «пошли танцевать» и «ну-ка быстро отдавай свою мобилу», — и принялся смотреть на нее своим фирменным взглядом из-под челки, с замиранием сердца ожидая реакции.       Девушка улыбнулась, раскраснелась, но руку ему протянула, и тот, мгновенно ошалев от ударившей в голову радости, потащил ее на центр спортзала, где уже покачивалось несколько парочек.       Они танцевали под мистера Кредо и его «Медляк», и Антон пытался придумать, как же ему начать разговор. Сбивала тонкая талия девушки под его руками и истерические мысли «вдруг и правда отошьет». Понимая, что песня заканчивалась, а он еще не сказал ни слова, Шаст решил начать с простого:       — Оль, ну как тебе вечер? — он томно, как ему показалось, прошептал ей на ухо. Сердце гулко отзывалось в его ушах последними нотами мелодии. В его фантазиях, она уже бросилась ему на шею, сказала «да», и они стали лучшей парой школы.       — Что?! — вдруг вырвалась из его танцевальных объятий девушка. — Какая я тебе Оля, урод, меня же Марина зовут! Хоть бы имя сначала узнал!       Она разрыдалась и убежала от него так стремительно, что он не успел и слова сказать. Хотелось возразить: «Как Марина, если вся школа зовет тебя Олей?» Хотелось заорать: «Не очень-то и надо!», хотя было очень, очень надо.       Но теперь оставалось мечтать провалиться под землю от этой тошнотворной светомузыки и Ромы Зверя, который так не вовремя запел про два сердечка на брелке.       Антон закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от всего мира.

***

      Антон закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от всего мира и в особенности от назойливого звона будильника. Только ничего не помогало — яркое солнце щекотало лицо, свет проникал даже через пальцы, а будильник все не затыкался.       Он медленно, осторожно перевернулся на другой бок и попытался приоткрыть глаза — нещадно раскалывалась голова и тошнило, как будто он бухал несколько дней напролет. Вот только ничего такого не было. Шаст точно помнил, что вчера он вернулся, как обычно, поздно вечером домой с работы, перекусил бутербродом и отрубился от усталости.       Антон дрожащими пальцами с силой надавил на закрытые глаза, так, чтобы перед ними полетели черные мушки, а потом с надеждой открыл. Изображение расплывалось, а возле предметов раскладывалось на различные цвета, как будто у них была аура. Вот около телевизора отдавало серым, черным и темно-зеленым, забытая кружка на тумбочке отливала желтым и оранжевым, книжный шкаф — светло-голубым, переходящим в лазурный.       — Что за хрень, — еле слышно прошептал Антон.       Шаст попытался проморгаться и сесть, но тело не слушалось, и это получилось сделать только с пятой попытки. Как будто он враз разучился пользоваться руками и ногами, и теперь приходилось серьезно сосредотачиваться, чтобы только пошевелиться.       Обстановка в их с Макаром квартире казалось чужеродной, ненастоящей, ощущения — смазанными. Боль в каждой клетке тела застилала глаза черной острой проволокой, мешала думать, слышать, дышать.       — Макар!.. — попытался прокричать Антон, но вместо голоса из глотки вырвалось только невнятное шипение, обжигающее легкие.       Он судорожно закашлялся, пытаясь прогнать это ощущение, и через пару секунд почувствовал, что не получалось вдохнуть. Шастун запаниковал. В детстве он видел, как один мальчик, с которым они только познакомились на улице и весело играли, начал задыхаться от астмы и упал в обморок. Хорошо, что тогда скорая помощь приехала быстро. Но на маленького Антона посиневшие губы, закрытые глаза и жуткое сипящее дыхание произвели такое сильное впечатление, что он еще долго не мог спокойно спать по ночам. Он раз за разом просыпался в ужасе от того, что это он сам задыхался, а его новый друг смеялся над ним.       И вот сейчас он, взрослый, как будто вернулся в свои детские кошмары, вот только никого рядом не было — Макара дома не оказалось. И мама, как в детстве, не могла прийти к нему, погладить по голове и успокоить, что все это только затянувшийся кошмар.       В ужасе от того, что он не может вдохнуть, он инстинктивно заелозил на диване и, не удержавшись на краю, упал на пол.       В глазах чудовищно быстро темнело. Из последних сил он попытался дотянуться до телефона, который лежал возле телевизора, но не успел.

***

      Из последних сил он попытался дотянуться до телефона, который лежал возле телевизора, но не успел — тот проклинаемый человек, который названивал ему в выходной с утра, успел прервать вызов.       В наступившей тишине он особо громко проматерился, жестко осуждая мудаков, которые не дают выспаться в субботу. Но делать было нечего. Антон слишком хорошо знал, что уже не уснет, так что он поплелся на кухню, чтобы что-то перекусить и залипнуть у телевизора. Днем он должен был пойти на музыкальный фестиваль с коллегами, но до двух часов нужно было еще дожить.       Шаст привычно открыл дверцу холодильника и отшатнулся — на миг ему показалось, что все продукты в холодильнике были иссиня черными, сгнившими, как будто древними. Но через мгновение колбаса стала обычной и аппетитной, а остальные продукты куда-то бесследно исчезли.       Антон помотал головой.       — Надо больше спать, — проворчал он себе под нос, вытаскивая злосчастную колбасу и придирчиво осматривая девственно чистый холодильник на предмет плесени.              Ничего не обнаружив, он пожал плечами и решил не париться, сделал себе бутерброд и здоровенную кружку зеленого чая и двинулся в зал. За крошки по всей квартире могло попасть от Ильи, но в конце концов этого чистюли дома не было, а Антон себе пообещал, что пропылесосит. Может быть, даже сегодня. Или завтра. Он еще не решил.       Антон включил телевизор, собираясь залипнуть на каком-нибудь фильме, но экран по всем каналам выдавал унылую надпись «Нет сигнала».       Шаст с раздражением откинул пульт, вгрызся в бутерброд и свободной рукой взял телефон. Оставаться наедине со своими мыслями он не любил даже во время еды.       Предвкушая просмотр всратых видосиков, Антон попытался зайти в социальные сети, но и тут его постигло разочарование — мобильник показывал, что сети нет.       Антон протяжно застонал от мировой скорби, но потом встрепенулся и задумался. Ситуации в современной Москве, что и телевизор, и сотовый не работали одновременно, быть не могло. Если только, пока он спал, не произошло ядерной войны, прилета пришельцев или еще какой-нибудь хрени.       По спине пробежал холодок, стало по-настоящему неуютно. Он сорвался к окну, быстрее отдергивая плотную штору, и застыл. Вместо привычного вида проспекта со снующими машинами и людьми, он увидел совершенно пустынную улицу. Не было никого — ни единой души.       Антон, наплевав на осенний холод, распахнул раму и попытался найти хоть кого-нибудь живого, но даже воздух казался застывшим, как желе. Ветер не шевелил листья, соседка не выгуливала собаку, дворник не подметал улицу и не ругался с пьяницами под деревьями, мамочки не катали коляски и не смеялись. По дороге не проносились с дикими звуками мотоциклисты, а машины не сигналили им вслед.       Стояла дикая, душная, невозможная тишина и заполняла собой все пространство.