Часть 7
14 апреля 2025 г., 09:26
Арсений проснулся в самое дурацкое время — в семь вечера, — и теперь не знал, куда себя деть. Нет, разумеется, были дела, которые не отложить — в душе постоять, пожевать чего-нибудь. Но потом-то что ему до утра делать? Разве что куковать в тихой ночи, пялясь в потолок, а потом разваренной макарониной тащиться на смену.
Новости от Павла Алексеевича в отправленных сообщениях совершенно не радовали. Это было в стиле их заведующего — безапелляционно заявить о смене графика и выгнать на день раньше на работу, лишив законного отсыпного. Почему-то с Арсением Добровольский проделывал такое затыкание дыр в расписании смен гораздо чаще, чем с другими: то ли потому что Арс был без семьи, то ли потому что знал, что тот не откажет, причем не из-за дополнительного заработка, а вот так просто — потому что надо, потому что повышенная ответственность. Ну, или потому что дурной на всю голову.
Арсений и сейчас даже не думал отказаться, хотя на работу в кои-то веки по-настоящему не хотелось. Не просто из-за усталости или каких-то неудач, а из-за чего-то более глубинного, с чем разобраться пока не получалось. Устав систематизировать свою собственную реакцию на завтрашнюю работу, Арс вышел из душа и, оставляя по всему дому дорожку из крупных капель, прошлепал на кухню. Там он заглянул в холодильник, тяжело попялился на плесневелый кусочек сыра, два яйца и абсолютно черный банан, вздохнул и, усевшись на табуретку, принялся тыкать в телефоне, чтобы сделать заказ в любимой пиццерии. Убедившись, что его приняли, Арсений приуныл. Он не знал, чем заняться даже в ожидании заказа, что уж говорить про оставшиеся часы перед сменой.
Он побарабанил пальцами по столу, покачался на табуретке, чуть не навернулся с нее, сделал зарядку, выбросил испортившиеся продукты и помыл холодильник в неожиданном приступе уборки, снова уселся. И только потом сообразил — надо ведь позвонить Позову! В конце концов, если тот ушел на больничный, то уж совсем плохо себя чувствовал, а это бывало крайне редко.
В ожидании, пока Поз возьмет трубку, Арс снова начал лениво раскачиваться на табуретке и так увлекся, что когда Дима произнес «алло», от неожиданности с оглушительным грохотом упал с табуретки, больно ударившись копчиком.
— Вот блять! — выругался Арсений, кряхтя как столетний дед, причем больше от обиды, чем от неприятных ощущений.
— И тебе привет, ты там в порядке? — заржал Дима, но тут же сильно закашлялся.
— Блин, Поз, ты мне всю мысль сбил, это я должен спрашивать! — пожаловался Арсений. — Я вообще-то звоню узнать, как ты себя чувствуешь, раз смылся на больничный.
— Ох, Арс, ты в своем репертуаре, — продолжая хихикать вперемешку с кашлем, ответил Позов. — Вирусняк мы какой-то жесткий подцепили всей семьей. Вот валяемся теперь с температурой, кашляем да сопли литрами вытираем.
— Грипп, может? — Арсений сел на полу, облокотившись о злосчастную табуретку.
— Да хрен знает, — проворчал Дима. — Терпеть не могу болеть, а тут еще и все вместе…
— Слушай, может, вам привезти что-нибудь? Лекарства там, продукты? — всполошился Арс.
— Да не, не надо, я все уже заказал с доставкой. Не переживай, — голос у Позова потеплел. — Ты сам-то как?
— Я? — искренне удивился Арсений. — В смысле?
— Ну как, все-таки прошедшая смена такой тяжелой была, — аккуратно, издалека начал Дима.
— Да смена как смена, обычная, — все еще недоуменно ответил Арс.
— Я про ту историю с Ильей и его другом. Как его… Фамилия еще такая забавная.
— Его зовут Антон, — автоматически ответил Арсений, не задумываясь ни на секунду. — Антон Шастун.
— Ты произнес это с интонацией «Бонд, Джеймс Бонд», — ухмыльнулся Дима.
— Да не придумывай, — Арсений поморщился. Он хотел было перевести тему, но не смог сдержать любопытство. — Ну и что ты знаешь об этой истории?
— Абсолютно всё от действующих лиц — Зои, Ильи и даже Павла Алексеевича.
— Ну класс, теперь все отделение будет сплетничать, — обреченно застонал Арс. — Только этого не хватало.
— Да не переживай. Ты там, судя по рассказам, настоящий рыцарь со стетоскопом в руках, который спас принцессу. Тьфу, то есть принца. То есть… Бля, я запутался, — снова прыснул Позов.
— Я просто делал свою работу, — мрачно ответил Арсений, ковыряя пальцем краску на сидушке табуретки.
— Ну, по словам Ильи, ты сработал прямо как доктор Хаус, — продолжал прикалываться Поз.
— Блин, Дим, ну хорош, я правда ничего особенного не сделал. Антон был не таким уж безнадежным.
— Ну да, ну да, — Дима сделал вид, что не заметил, что Арсений постоянно называл пациента по имени, хотя такой панибратской привычки раньше за ним не водилось, — но крови он потерял прям жесть. В коме, да?
— Угу, второй степени. И Добровольский еще поставил меня его лечащим врачом, прикинь.
— Да знаю уже, — вздохнул Дима, становясь серьезным. — Арс, ты только не вляпайся.
— В каком это смысле? — не понял Арсений. — Ну максимум, что может случиться — из комы не выйдет, — он сначала хотел сказать «умрет», но почему-то не смог произнести это слово в отношении Антона, испугался своей реакции и мысленно загнался еще больше. — Ну, Макару будет тяжело в глаза смотреть. Бумажек больше заполню…
— Блин, звучишь как Белый с его черным юмором. Не даром вы два года были вместе. Да и вообще я не это имею в виду…
— Дим! — Арсений обиженно засопел в трубку. — Хватит про Руслана, я же просил!
— Ладно-ладно, — дал заднюю Позов. — Не бесись. Но все-таки осторожнее, не нравится мне вся эта ситуация, особенно зная твой характер. Утонешь же в ней.
— Димка!
— Молчу, — откликнулся Поз. — Ладно, Арс, мне пора, у Савины снова температура растет, пойду укол ей воткну.
— Вот хорошо же, что ты врач, — послушно согласился с переменой темы Попов.
— Катя так не думает, особенно когда я на сутках. Ладно, бывай!
Арсений не успел даже попрощаться, как Дима отключился. Видимо, на самом деле к ночи им стало тяжко.
Арс вздохнул. Втайне он тоже мечтал о семье. Конечно, не о такой, как у Поза, это было невозможно по определению, но так иногда хотелось тепла, заботы, чтобы его ждал дома партнер. В конце концов даже разбросанных носков по квартире и то хотелось! Лишь бы дом перестал быть таким холодным и неуютным.
Чтобы жизнь перестала быть такой однообразной и бессмысленной, пожалуй, тоже хотелось, но как-то смутно.
Арсений уже давно не обманывал себя и прекрасно понимал, что своей бесконечной работой и повышением квалификации он просто безуспешно пытался заткнуть голос одиночества, который становился с каждым днем все громче. И если бы не было столь напряженной работы, то он бы давно уже валялся в депрессии, а так оставался смысл дышать, спать, есть — ведь он мог помогать людям, да и умел делать это по-настоящему хорошо.
А теперь у Арсения появился Антон — первый прикрепленный за ним пациент за год, а скоро с их новым графиком отделение подбросит еще и еще. А это дополнительная ответственность, которой он не мог и не хотел пренебрегать.
Трель дверного звонка вырвала Арсения из тяжелых, свинцовых мыслей. Он вяло вздрогнул от неожиданности, заставил себя встать с пола и забрать пиццу у курьера.
Во время еды он прокручивал в голове сначала разговор с Позом, все пытаясь понять, что же тот имел в виду под странным пожеланием не вляпываться, а потом его мысленно унесло в прошедшую смену. Он вспоминал, как испугался за Макара, когда тот посерел, увидев друга на каталке, и как он сам впервые за долгое время настолько сильно растерялся.
Как осматривал Антона на пару со Стасом и спешил, почти физически ощущая иллюзорную тяжесть на собственных плечах, как бывало всегда, когда у пациента заканчивалось время. Как нервничал, причем намного больше, чем обычно, во время операции, подгонял Руслана, зарабатывая от того стальной раздраженный взгляд.
Как его обнимал Макар, радуясь, что с его другом всё обошлось. Арс сам тогда заразился от Ильи оптимизмом, хотя внутренний голос нудно говорил ему, что ситуация будет развиваться вовсе не так гладко, как хотелось бы. И как же ему было тяжело обнаружить, что он снова оказался прав — Шастун впал в кому. Она, конечно, не была приговором, но все же вытянуть его теперь было еще сложнее. Даже тоска и разочарование от ссоры с Макаром отступали под натиском этой полынной горечи из-за осознания того, что с утра ему придется идти в родное отделение, где не получится спрятаться от Антона, ведь тот был его пациентом. А спрятаться хотелось, прямо по-детски, закрыв глаза руками и бормоча под нос, что он в домике.
Из-за чего Шастун так прочно засел в его голове, Арсений не понимал. Но знал точно, что, несмотря на все свои странные, пугающие эмоции по отношению к этому, казалось бы, обычному пациенту, он наденет маску профессионального реаниматолога и будет делать свою работу, которой учился половину жизни. Чтобы через какое-то время Антон открыл свои зеленые — он почему-то точно запомнил это замечание от Ильи, — глаза, и Макар снова стал бы собой. И сам Арс, может быть, тоже.
Арсений сам не заметил, как, купаясь в своих мрачных тяжелых мыслях, оказался на кровати и крепко уснул.
***
Глубокий судорожный вдох. Арсений открыл глаза, увидел, где оказался, и глухо завыл, понимая, что его никто не услышит. Опять, опять он в этих снах, которым нет конца и края, которые заставляют его вспоминать каждого пациента. Самым безнадежным было то, что он прекрасно осознавал, что все вокруг — сон, вот только выбраться из него не мог. Видение связывало по рукам и ногам хуже липкой паутины, хуже самого вязкого болота, в котором без помощи можно утонуть за минуту. А помощи ждать было неоткуда. И теперь ему ничего не оставалось, как стоять в углу подстанции скорой помощи и смотреть на самого себя — молодого, года двадцать два всего, еще полного нескончаемого энтузиазма, а не литров кофе и усталости. Тогда, после четвертого курса медицинского университета, он устроился работать медбратом выездной бригады скорой помощи, а до этого пахал санитаром в операционной. Нагрузка была очень большая, ночью удавалось поспать максимум часа два-три, да и то не всегда, а с утра нужно было топать на пары. Но тогдашний Арсений понимал, что скорая помощь для студента — это колоссальный опыт. Он работал в паре с фельдшером. Надежда Сергеевна всю жизнь ездила на скорой помощи и обладала большим опытом, все умела делать, учила и его. Она подошла к нему, когда он переодевался в форму, и позвала. Поступил вызов: женщина, сорок девять лет, высокое давление. Учитывая летнюю жару и духоту, он не предвещал ничего особенного. Вот только Арсений, тот самый, который обреченно наблюдал за сном, вдруг отчетливо понял, что будет дальше — его первая реанимация. Он дернулся от страха, попытался было закричать, но невидимая сила будто склеила рот, из-за чего он мог только безысходно мычать. Его затягивало в водоворот мешанины красок, звуков, запахов, и он не мог сопротивляться, хотя старался изо всех сил. Арсений моргнул и оказался в обычной комнате хрущевки — старинный сервант с посудой в углу рядом с телевизором, ковер на полу, скудный свет пробивается через грязные окна и плотный тюль. На диване лежала пациентка и часто, загнанно дышала. Арс беспомощно наблюдал, как он сам, молодой, подошел к женщине и первым делом принялся измерять давление, пока Надежда Сергеевна ее опрашивала. Обычно за время стандартных вопросов и ответов он успевал оценить все основные жизненные показатели — давление, пульс, сатурацию, дыхание. Но тогда все сразу пошло не так. Несмотря на то, что навык измерения артериального давления очень легкий, сделать это ему не удалось — пациентка начала вдруг паниковать и говорить: «Что-то совсем плохо, я сейчас помру». Арсений привычно успокаивал женщину, не воспринимая ее всерьез — данную фразу скорой помощи приходится частенько слышать. Человек перепил, наутро плохо — «сейчас помру». У мужчины температура 37,3, он лежит пластом и тоже «сейчас помру». Начал перемерять давление, но снова неудача — совсем не было слышно тонов в стетоскопе. Арс попытался нащупать пульс, но никак не получалось, как он ни прижимал пальцы сильнее. И тут его напарница закричала: — Ты что тупишь, не видишь, что она уже загружается?! Арсений с жалостью смотрел, как его молодая копия замерла. Он помнил, как тогда растерялся — до ступора и паралича. До того момента он еще никогда не видел, как умирал человек. Вот так, чтобы две минуты назад был живой, а сейчас взял и умер. Надежда Сергеевна что-то продолжала говорить, но он просто не понимал, что происходило. Казалось, что прошла целая вечность, но на деле сейчас Арсений точно это замерил по настенным часам, его оцепенение длилось всего секунд пятнадцать. Молодой Арсений пришел в себя по громкой команде фельдшера и вмиг засуетился: помог стащить пациентку с дивана на пол и побежал в машину за реанимационной укладкой. Там спешно сообщил по рации о том, что нужна в помощь реанимационная бригада, и взлетел по ступенькам на третьей космической скорости. Забежав, он передал укладку напарнице и приступил к сердечно-легочной реанимации — начал по очереди качать и «дышать» через дыхательную маску с мешком Амбу, а фельдшер пыталась скорее поставить катетер, чтобы можно было ввести адреналин, и присоединяла ЭКГ. Расположение оказалось крайне неудобным, Арсений из-за своего нехилого роста не мог полностью поместиться сбоку от пациентки, поэтому наклонился буквой «зю», из-за чего проводить непрямой массаж было физически еще сложнее. В первую же минуту нажатий на грудную клетку он почувствовал и услышал характерный хруст. Скорее всего, сломал ребро. В течение пятнадцати минут они по очереди с Надеждой Сергеевной качали пациентку, но к моменту приезда реанимационной бригады пульса так и не появилось — на экране была стабильная прямая линия. Арсений из угла комнаты наблюдал, как он, мокрый, как будто отпахал час в тренажерном зале, уставший, с расширенными глазами от испуга, отошел от пациентки, давая доступ профессионалам-реаниматологам. Уже тогда Арс откуда-то знал, что спасти ее не удастся — он всем своим существом впервые прочувствовал ту грань между жизнью и смертью, миг, когда наступает критическое состояние, когда шансов не остается. К сожалению, он оказался прав: после тридцати минут реанимации положительная динамика в состоянии женщины не появилась, и врачам пришлось констатировать смерть. Женщину спасти не удалось. Арсений смотрел, как Надежда Сергеевна отвела его в машину и, не откладывая разговор на потом, заговорила о том, что и как он должен был делать, как быстро реагировать. Молодой Арс пытался оправдаться, ему было очень стыдно признаваться, что растерялся, но он честно рассказал об этом и попросил не ругаться. Фельдшер с понимающим взглядом замолчала. Настоящий Арсений знал, что после этого случая было еще так много реанимаций, но никогда больше у него не возникало ступора при тяжелом состоянии у пациента — голова оставалась ясной, действовал быстро, правильно, без запинок. Картинка перед глазами начала быстро смазываться, как будто он наблюдал окружающий мир через стремительно запотевшее стекло. Вокруг меркли цвета, наступала густая вязкая темнота, которая ласково приобнимала Арсения со всех сторон, утаскивала в пустоту. В наступившем вакууме Арс не мог разглядеть собственные руки и ноги, как будто он исчез вовсе, как туман летним утром. Так бывало всегда, когда эти странные сны подходили к концу. Он приготовился к уже знакомому, но такому страшному каждый раз чувству падения, но вместо этого яркими вспышками в его сознании проявились чужие мысли: «Не забывай, почему именно в тот день ты решил стать реаниматологом». «Всегда помни, что надо действовать, пока не почувствовал это», — и пришел образ, сотканный из его собственных эмоций, ощущений, чувств — тот самый миг, когда во время реанимации у Арсения по спине пробегал холодок и глаза пациента из живых окончательно становились мертвыми. И все, появлялась четкая уверенность, что дальше бесполезняк, человек ушел. Арсений открыл глаза. Он неверяще огляделся — его спальня, на часах пять утра, где-то у соседей бормочет телевизор. Ощущения стали живыми, яркими, привычными, казалось, что он проснулся и был у себя дома, но что-то как будто все равно было не так. Из разваливающейся от боли головы не уходили последние образы, они застилали внутренний взор, повторялись, наслаивались друг на друга. «Не забудь», — прошелестело нечто над его ухом, и Арсений, судорожно вздохнув, проснулся по-настоящему.
