standing on complicated rules

Сахарная вата, до такой степени сладкая, приторная, — не как положено пахнуть альфе. Джисок хотел возненавидеть Джуёна, когда они впервые встретились, как только увидел его острый подбородок и ощутил его запах: примерный альфа, наверняка способный сделать жизнь Джисока невыносимой. Одетый в спортивную футболку и штаны, с короткими волосами, завивающимися возле ушей, густыми бровями и спокойным выражением лица, заставляющее выглядеть того серьёзным, пугающим, таким, с кем не следует связываться. Их представляют друг другу, и Джисок старается сделать всё в его силах, чтобы не смутиться, чтобы смотреть другому альфе прямо в глаза и не отступить. Первое впечатление — самое важное, и хоть Джисок не способен скрыть свой запах или статус, по меньшей мере он может показать людям, что ему безразлично, что о нём подумают за это. Но тогда Джуён неожиданно улыбается, полностью переменяясь в лице: глаза его сужаются, а приоткрытые губы выставляют напоказ его неровный передний зуб. Когда он затаскивает Джисока в свою комнату и садится на кровати рядом с ним, Джуён горбится так сильно, что почти начинает выглядеть меньше, чем сам Джисок. И он жаждет прикосновений как любой омега, которого Джисок когда-либо встречал, обхватывая рукой Джисока будто бы они давние друзья, а не совершенно чужие друг другу люди. Джисок встречает остальных трейни, и не все из них открыты, насколько был Джуён. Он получает несколько косых взглядов, кто-то уставился на него, когда Джисок сидел в кафетерии. Большую часть времени, впрочем, Джуён садится рядом с ним. Джисоку не нужна защита, он вполне может постоять за себя сам, но признаёт, что легче справляться с осуждением, когда Джуён увлекает его своей болтовнёй. Поэтому Джисок и Джуён быстро становятся друзьями, и это ощущается так легко. Джуён никогда не ставит под сомнение статус альфы Джисока, а через пару месяцев Джисок вовсе перестаёт ожидать от него подобного. Ситуация изменится, только когда их вынудят, заставят; когда сама природа начнёт им диктовать. У Джисока наступает его первый гон через месяц после их дебюта, ему кажется, что он этого не вынесет, бесследно сгорит, захлебнётся своей же кровью, прикусив язык. В их группе есть омега, но Хёнджуну не нужно говорить, что он не будет в этом участвовать, для того, чтобы все об этом догадались. Чонсу оказывается тем, кто прокрадывается к Джисоку, в его изолированную комнату. Чонсу прикасается к Джисоку, пока тот не сможет снова вдохнуть, Чонсу позволяет Джисоку отдать ему всего себя, пока не останется ничего. Он извиняется всю неделю позднее, виновно морщась каждый раз, когда видит, как отметины, оставленные им на шее Чонсу, постепенно исчезают. Также он не может не чувствовать себя глупо за то, что испытывает вину, раз это был только инстинкт. Это именно то, как ему полагается себя вести как альфе. Не в первый раз Джисок приходит к мысли о том, что его вторичный пол был выбран вселенной шутки ради, не иначе. Чонсу не сердится на него. Гониль, как альфа их стаи, не злится на него. Хёнджун тихо извиняется за свою неспособность помочь, и Джисок говорит ему не переживать об этом даже ни на секунду. Джуён, возможно, зол на него, но Джисок не уверен за что. Он избегает Джисока ещё пару дней спустя, как его гон прекращается, причиной чего, предполагает Джисок, оказывается его запах, ставший сильнее обычного. Сразу три альфы в одной квартире — не самая удачная комбинация, учитывая их потребность в защите своей территории. Но тогда запах Джисока приходит в норму, а Джуён всё ещё продолжает держаться в стороне, избегая их встреч наедине и проводя с ним время, только когда рядом есть кто-то ещё. Скоро они возвращаются с новым релизом группы, и Джисок решает, что у него нет времени на эти непонятные детские игры. Он загоняет Джуёна в угол в ванной, прижимая к раковине, когда у того изо рта торчит зубная щётка, а глаза ещё наполовину склеены ото сна, и спрашивает: “Что, чёрт возьми, с тобой происходит?” Дверь позади них закрыта, но не заперта. Джуён сверлит Джисока широко открытыми глазами, и тот не знает, кто из них раньше решит отступить. Первым сдаётся Джуён, частично: он отворачивается в сторону, только чтобы сплюнуть полный рот пены в раковину. “Итак?” — подталкивает к разговору Джисок. Ему ужасно неловко стоять тут, физически удерживая Джуёна в ловушке, и всё, что ему хочется, это уйти и вести себя как ни в чем не бывало. Ему противно от этой показухи, как неестественно всё это выглядит, ненавистно, что из всех людей ему приходится использовать подобные приёмы против Джуёна. Но Джуён выводит его из себя, и он не может найти другого способа для него признаться. Джуён в ответ пожимает плечами. “О, перестань, — давит из себя Джисок, — ты это серьёзно?”. Казалось, ему не то чтобы удаётся выглядеть особо угрожающе, но тут Джуён опускает голову и съеживается, прижимаясь спиной к фарфору позади. Джисок ещё никогда не заставлял другого альфу подчиниться себе. За всю жизнь. Это словно порыв, внезапный и оглушающий. Джисок пальцами до белеющих суставов сжимает раковину, его рот наполняется слюной. Джуён не может взглянуть на него, не может оттолкнуть — не может сделать ничего. Это настолько приятное чувство где-то глубоко внутри, в его первобытных, животных началах — видеть другого альфу таким. Отвратительно, ненормально и неправильно видеть Джуёна таким, будто он боится Джисока. “Джуён, я–” — шепчет Джисок, опомнившись. Джуён может избегать его, если того хочет, если ему так нужно, если Джисок тому причина. “Прости меня, — Джуён шепчет в ответ, — прости, Джисок. Я просто ревновал”. Это странно. Говорить, глядя Джуёну в макушу, на корни его волос, тот не хочет смотреть ему в глаза, и Джисок не настаивает. “У тебя тоже скоро это случится, — пробует Джисок. — Уверен, Чонсу-хён поможет и тебе”. Джуён трясёт головой, раскачивая длинными волосами у себя перед лицом. “Всё не так, — говорит Джуён всё ещё осторожно. — Ты пах так приятно”. Джисок хочет сказать ему заткнуться, не произносить этого, не говорить вещи, которые заставляют его сердце то замирать, то вырываться из груди. Джисок не может ответить ни слова, потому что Джуён наклоняется вперёд и зарывается своим лицом в его шею, приоткрыв рот, зубами и языком накрывая его запаховую железу, колени Джисока дрожат, и единственный звук, покинувший его, это хриплое ах. Он думает, что возбудился, ещё когда Джуён полностью сдался, но он осознает это только в тот момент, как Джуён подаётся своими бёдрами вперёд. Они оба в пижамных штанах, тонких и хлопковых, трение становится почти нестерпимым. Джуён лижет вдоль чужой нижней челюсти, оставляя синяк на коже рядом с ухом, Джисок придерживает себя, сильнее хватаясь за раковину, когда толкается в ответ. “Джисок,” — Джуён произносит, будто задыхаясь, плаксиво и высоко. Джисоку хочется поцеловать его, и он целует, языком вылизывая рот Джуёна, пока стойкий привкус зубной пасты не сменяется вкусом его кожи. Он собирает волосы Джуён в кулак и крепко сжимает, удерживая того на месте. Все будут в бешенстве из-за них позже. Ванная утопала в их феромонах: сладкий и древесный, пот и жар, и чистое влечение, когда Джисок наконец приспускает обе пары штанов до колен, чтобы они могли соприкоснуться кожей. Джуён заканчивает раньше, неожиданно и без предупреждения, изливаясь на бедро и член Джисока, выпуская стон настолько высокий, что Джисок мог бы поиздеваться над ним за то, что тот звучит как омега, когда достигает удовольствия. Но он довольно близок, поэтому не тратит на это свои силы. Джисок кончает Джуёну на живот и кусает его нижнюю губу, пока не будет уверен, что позже она опухнет, и тогда рукой проходится по всему беспорядку, втирая его в кожу. Джуён, с его острыми чертами и самым стереотипным запахом из возможных, помеченный самым что ни на есть собственническим образом. Он будет носить запах Джисока на себе вот так хотя бы день или два, неважно, как сильно он попытается оттереть его в душе. Об этом нечастно говорят вслух, но Джисок уверен, что это не такая уж и редкость, как принято считать. Он и Джуён бывает дрочат друг другу, ну и что с того? Иногда это удобства ради, если все остальные заняты, иногда им просто так хочется, и неважно, что поблизости, ниже по коридору, есть беты и омега. Половину от времени это дружеский жест, развлечение. В остальном — игра с борьбой за лидерство, где нужно “показать зубы”, чтобы узнать, кто окажется победителем. Когда Джисок рядом с Хёнджуном, ему нужно держать себя в руках. Ему нельзя потерять контроль, он не может расслабиться, не может навредить Хёнджуну. Если он оказывается с Чонсу или Сынмином, то, как правило, они помогают ему, когда наступает гон, и он слишком не в себе, чтобы хоть о чём-то думать. Выходит, с Джуёном — это высвобождение. Он не может навредить Джуёну, потому что тот ему не позволит. Он не должен сдерживаться. Джисок может кусать, царапать, рычать, и Джуён сделает то же в ответ. Они только не проводили гон вместе. Это просто неразумно, вот и всё. Как ни старайся, но руками не получится удовлетворить альфу во время гона: нет ничего, что они бы могли предложить друг другу, чего бы было достаточно в эти дни. После того раза Джуён больше открыто не ревновал. Может, он помечает Джисока более настойчиво в дни перед его гоном, а может, он чуть более назойлив, чем обычно, после, когда Джисок всё ещё пахнет слишком сильно. Тем не менее, они с этим справляются, а Джуён получает свою порцию внимания. Гон Джуёна наступает прямо перед тем, как они должны отправиться в их первый мировой тур. Немного поздно, что неудивительно, учитывая, как много подавителей и блокаторов они используют в течение промоушенов. Он и сам этого не заметил. Однажды он выходит из своей комнаты, источая запах с ног до головы, Гониль лишь бросает на него взгляд и едва ли не запихивает его обратно в спальню. Сынмин помогает ему, и Джисок находит много надуманных причин, чтобы слоняться по коридору за дверью в любое время дня. Он идёт за закуской, за стаканом воды, а потом он хотел размять ноги. Хёнджун на это лишь закатывает глаза и говорит Джисоку перестать разыгрывать сцену. Он не ревнует, он не такой человек. Он любит всех из его стаи совершенно одинаково. Просто он- Несколько дней без Джуёна, без возможности увидеть или обнять его, оставляют неприятное чувство пустоты внутри. Спустя два дня с начала Джуён выходит на кухню, чтобы быстро съесть две миски рамёна. Он ещё не полностью пришёл в себя, но уже немного соображает, около часа он будет вести себя более-менее нормально, пока его разум снова не затуманится. Джисоку не стоит рисковать, вполне возможно, что близость другого альфы спровоцирует Джуёна на агрессию, но не может ничего с собой поделать. Он садится на стул рядом с Джуёном и молча изучает того. Спутанные, нерасчёсанные волосы и красные опухшие губы, тёмные круги и мешки под глазами, запах сильнее, чем когда-либо был раньше. Почти обжигающий, Джисок делает глубокий вдох, который заставляет его вздрогнуть. Чонсу заходит в комнату и тут же театрально замирает, быстро переводя взгляд с одного на другого. “Разве ты не- Гаон, тебе не стоит-” “Всё в порядке, — вмешивается Джуён. Он кажется ужасно уставшим, голос грубый, хриповатый. — Я хочу, чтобы он остался”. Джисок надеется, что Чонсу не заметит, как он почти светится от того, как открыто Джуён говорит об этом. Джисок ему нужен, нужен ему здесь, даже сейчас их природа не встанет между ними. Джисок настолько рад, что едва ли не взлетает от счастья. Когда Джуён больше не может сдерживать себя, ему приходится смириться и вернуться обратно в комнату к его гнезду из запачканных простыней, Чонсу идёт вместе с ним. Сынмин измотан, Хёнджун в этом не участвует. Джисок втайне хочет, чтобы попросили его, даже если бы ему пришлось отказаться. Для обычного альфы, не находящегося под действием медикаментов и сильного стресса, периоды гона должны наступать не чаще, чем с разницей в шесть месяцев. Поэтому, как только они возвращаются с европейской части тура, Джуён сваливается в свой второй в жизни гон. Никто этого не ожидает: он говорит, что его тошнит, что ему жарко, и их менеджер просит того немного отдохнуть и поспать. Может, он подцепил болячку в одном из перелётов, может, он устал, может, ему нужна пара дней нормального питания и никаких двухчасовых выступлений на сцене. Джисок идёт проведать его в середине дня, когда уже прошло время, в которое Джуён обычно появляется, хотя бы чтобы перекусить. Он замечает запах, невозможно не заметить его, комната наполнена ароматом кожи и мускуса. “Джу?” — зовёт Джисок, закрывая дверь тихо, насколько получается, и всматривается в койку на кровати. Гора из одеял немного двигается. Джисок ни о чём не думает, прежде чем запрыгнуть сверху на Джуёна. Он всегда так делает, он лёгкий, для Джуёна это пустяк. Разумеется, тут же слышится сдавленный стон из-под слоёв ткани, и тонкие руки высовываются, чтобы схватить Джисока за талию. “Ты живой!” — приветствует Джисок, позволяя Джуёну закутать себя в кучу одеял. Он вздрагивает, только когда сталкивается лицом к лицу с Джуёном, и видит, как плохо тот выглядит, совсем не сонно или болезненно. Он весь горит, дрожит, его руки напрягаются, удерживая Джисока, он облизывает свои губы и тяжело дышит, жадно сглатывая. “Ох, Джуён, — Джисок чувствует себя ужасно за то, что не заметил раньше, хотя в это сложно поверить. Конечно, у Джисока гон тоже случается нерегулярно, но не так близко друг к другу. — Давай я приведу Чонсу-хёна”. Джуён мотает головой и притягивает Джисока ближе, глубже зарываясь под одеяла, где воздух ещё сильнее пропитан удушающим жаром его тела. “Не уходи,” — он молит. “Я могу написать ему, — предлагает Джисок. — Я попрошу его прийти помочь и- Я могу остаться, если ты хочешь”. Последняя часть была эгоистичной, исключительно на благо Джисока. Он не знает, сможет ли это вынести. Даже просто лежать здесь заставляет его альфу напрячься, настраивая его враждебно. Смотреть на Джуёна в гоне, смотреть, как он трахает одного из их бет, вдыхая их общий запах и отсиживаясь в стороне как отверженный, неудавшийся альфа- Джисок бы или сбежал, или отбросил Джуёна подальше от Чонсу, ревнуя и защищая в то же время. Он впустую беспокоится, потому что Джуён лишь снова трясёт головой и повторяет: “Не надо”. “Может Сынмина? — Джисок пробует ещё. — Я дождусь, пока он не придёт сюда. Я не оставлю тебя одного”. Чем дольше он здесь, на территории Джуёна, где всё чужое и ему не принадлежит, тем хуже Джисок себя чувствует. Он давит внутри рёв несогласия, потому что больше заботится о Джуёне, нежели о своих инстинктах. Рык вырывается наружу в тот момент, когда Джуён шевелится. Он слишком быстро подминает Джисока под себя, оказываясь сверху раньше, чем тот успевает моргнуть, когда одеяла спадают вниз, новая волна его запаха заполняет комнату. Джисок вскрикивает и ударяет Джуёна коленями в живот, заставляя того прошипеть и согнуться пополам. Он спешит перевернуться со спины, чтобы высвободиться и слезть с кровати. Но обстоятельства делают это почти невозможным: сейчас Джуён в разы быстрее, сильнее. Он хватает Джисока посередине и притягивает назад, падая сверху и вжимая Джисока в постель, даже когда тот вертится, пытаясь вырваться. Крайне уязвимый, Джисок ощущает, как от него веет страхом — резким, чужеродным, разливаясь и пропитывая воздух вокруг них. “Джисок, останься,” — Джуён сладко шепчет в ухо Джисоку. Одна его рука расположилась на загривке шее Джисока, давя вниз, другая легла на поясницу. Его колени плотно упираются в бёдра Джисока, дыхание обжигает кожу на щеке, и Джисок думает, что для Джуёна нет ничего проще, чем укусить его прямо сейчас. “Позволь мне позвать кого-нибудь,” — Джисок просит так убедительно как может, физически испытывая на себе тяжесть другого альфы. “Только ты, — Джуён тихо тянет слова. Он проводит носом вдоль железы Джисока, пытаясь выманить страх наружу, утешить, возвращая Джисоку привычную сладость его запаха. — Только ты, Джисок”. Это жестоко, думает Джисок, что он видел слишком много снов, которые начинались вот так, и просыпался в липких боксерах. Ничего страшного, пока это всего лишь фантазия, мечта. Однако в реальности это не сработает. Это бессмысленно. Он может касаться Джуёна руками, целовать его, но не- Он не способен сделать большего для него. Не умоляет, не просит. Джисок уступает, насколько допустимо. “Мы можем- Я могу помочь тебе руками, пока тебе не станет легче, — он говорит, надеясь не выдать дрожь в голосе. — Как раньше. А потом-” “Я хочу трахнуть тебя,” — Джуён говорит, будто не слыша Джисока. “Нет!” — Джисок почти плачет. Голову начинает распирать изнутри, в ушах стучит кровь. Он снова пытается сбросить с себя Джуёна, но без толку. Джуён хоть и худой, но крепкий, и ему не нужно прилагать много усилий, чтобы удерживать Джисока на месте. Позже Джисок будет спрашивать себя. Лёжа ночью, размышлять, действительно ли он сделал всё, что мог, или же он давал отпор лишь для того, чтобы угодить своему внутреннему зову. Он мог толкнуть сильнее, сопротивляться дольше, ударить больнее. Джуён целует Джисока в щёку, в уголок его губ, везде, куда может дотянуться. Его поцелуи мягкие и нежные, даже когда он прижимается ближе, и Джисок может почувствовать его член, горячий и твёрдый, своим задом. Он не двигается ему навстречу, совсем. Джисок одет в джинсы, но на Джуёне только одни боксеры. Препятствие между ними, хоть и в один слой денима, немного успокаивает Джисока. Глубокий вдох, и Джисок решает попробовать ещё один раз. Хотя бы попытаться сохранить остатки чести. Чтобы потом, когда остальные увидят их, не возникло мысли, что Джисок просто сдался и позволил Джуёну взять себя. Джисок резко отводит свою левую руку назад, одновременно пытаясь подняться на колени, извиваясь и дёргаясь, и отталкивает Джуёна от себя в месте, где тот целовал его плечо. На секунду это срабатывает, и альфа в нём торжествует от радости, в то же время как сам Джисок чувствует укол разочарования. Правда Джуён оказывается сброшен ненадолго. Когда его пальцы смыкаются вокруг шеи Джисока, в этот раз сжимая крепко и надёжно, Джисок обмякает от чужой хватки на своём загривке раньше, чем успевает возмутиться за то, что Джуён использует этот приём против него. Джисока уже случалось кому-то держать за шкирку, когда он был ребёнком, слишком энергичным и неуёмным, а также совсем недавно. Тогда он не хотел смотреть Гонилю в глаза ещё неделю спустя. Он это заслужил, вёл себя невыносимо, и Гониль имел полное право так поступить. Однако легче от этого факта не становилось, и Джисок всё равно чувствовал себя как побитая собака, зализывавшая раны. Джуён младше и стал альфой позже, а теперь почти до крови впивается своими ногтями в кожу на затылке Джисока. Он не может больше отбиваться. Джисок падает на то же место, одно колено прижато к телу, а руки раскинуты перед собой. Неудобно, но он не может и двинуться. Унизительно, но он не может найти в себе слова, чтобы протестовать. “Прости, — Джуён говорит. Его голос кажется далёким, размытым, даже когда тот отпускает шею Джисока, взамен мягко проводя носом по покрасневшей коже. — Мне жаль, Джисок, я заглажу вину, обещаю”. Ладони Джуёна, тёплые и широкие, скользят Джисоку под футболку и плавно ведут вверх по спине. Вопреки всему, это действует успокаивающе, Джисок дрожит и расслабляется от его прикосновений. Джуён коротко и довольно мурчит себе под нос, затем рывком снимает футболку и швыряет её подальше. Он альфа во власти своих инстинктов, это чудо, что он сумел сохранять терпение так долго. Джинсы Джисока оказываются выброшены в той же манере, сняты так резко, что кажется послышалось как оторвалась пуговица, и, как только Джисок остаётся обнажён, Джуён прижимается своей грудью к его спине. “Джисок, — он шепчет. — Ты в порядке?” Единственный верный ответ — нет. Ответ должен быть нет, ему нужно сказать нет. Лишённый всякого здравого смысла Джисок заставляет себя сказать да. Эффект от обезоруживающего жеста на загривке вскоре проходит, быстрее, чем если бы Джуён укусил его там, но Джисок больше не пытается противиться. Ни даже когда Джуён хватает того за талию и переворачивает лицом к себе, заставляя Джисока звереть внутри, ни когда Джуён шарит по койке в поисках лубриканта, ни когда Джуён приставляет два влажных пальца к заднему отверстию Джисока. За все те разы, когда они были вместе, к Джисоку никогда там не прикасались. Какой в этом смысл, если он и Джуён оба альфы, а те не предназначены для этого. Он ни разу и не пытался сам всё по той же причине. Если спросят, Джисок будет утверждать, что его это вовсе не интересовало. Первый палец входит легко, почти ничего особенного, чуть ли ощутимо. Джисок стискивает простыни в своих кулаках так сильно, что едва не рвёт их, он сжимает зубы вместе и делает всё, чтобы не взвыть. Он слишком торопится со вторым пальцем, слишком нетерпелив, и в этот раз Джисок не может сдержать рык, рвущийся из его груди. “Прости,” — Джуён говорит, но не прекращает двигать пальцами. Он вытаскивает их вперёд-назад, снова и снова, звук мокрый и громкий, и Джисок так напрягается, мучаясь и обливаясь потом, пытаясь принять всё это. “Джуён, я не смогу,” — Джисок сдаётся, когда Джуён пробует вставить третий. Он весь сжимается, ни при каком раскладе это не сработает, Джуёну придётся довольствоваться бетой и перестать пытаться совершить невозможное. Волосы Джуёна падают ему на лицо, скрывая глаза, пока он перемещается вниз кровати, и он выглядывает из-под прядей, как проводит языком дорожку вдоль члена Джисока. Тот ещё мягкий лежит у него на бедре, Джуён губами обхватывает головку, и Джисок выпускает дрожащий стон, расслабляясь достаточно для того, чтобы принять все три пальца внутри себя. Вероятно, эта сцена покорности, позволяет ему в меру совладать с собой. Джуён сидит у того между ног, стараясь ублажить его, не отводя взгляд и отчаянно нуждаясь в том, что, ему кажется, только Джисок способен ему дать. Он должен заслужить это, убедить Джисока разрешить ему взять это. Джуён сосёт его член, пока тот не затвердеет, не начнёт течь, пока внутри Джисока не становится неуютно свободно, а смазка не капает на простыни, пока он не захочет большего. О чём, к счастью, ему не приходится просить. Джуён уже должно быть сгорает от животного возбуждения, столь долго не давая себе волю, Джисок даже с трудом бы не выдержал такое. Джисок стонет, единожды и коротко, заглушая себя ладонью, и Джуён отстраняется, вынимая свои пальцы, и выпрямляется. Джуён садится на коленях перед Джисоком, притягивая того к себе за бёдра, пока его член не упирается в зад Джисоку. Тот оборачивает свои ноги вокруг Джуёна, чувствуя себя словно новоявленный омега, он вовсю смущается, уверенный, что краснеет до самых кончиков ушей. “Он не войдёт,” — Джисок почти неслышно говорит, его будто лихорадит. Ровно до этого момента, он смог всё вынести. То было непросто, но преодолимо. Это совершенно иной уровень. Джуён больше, чем три пальца, шире и длиннее. Это пугающе, взаправду. Джуён не утруждает себя ответом. Он придерживает себя одной рукой и толкается бёдрами вперёд, и входит, Джисок может это принять, он позволяет ему, это ни приятно, ни больно — слишком много. Он царапает своими ногтями плечи Джуёна, вырывая из того болезненный вой, и дрожаще хватает ртом воздух. В лёгких тесно, пульс отдаёт в голову, Джисоку зубами так и хочется вцепиться во что-то. Вместе с тем у Джисока всё ещё стоит. Он так возбуждён, что когда Джуён входит до самого основания, а его живот придавливает член Джисока, то вес чужого тела заставляет его подавиться собственным стоном. Он сжимается вокруг Джуёна, что тот едва не валится на него сверху. Губами касаясь железы на шее Джисока, целуя и облизывая, Джуён скулит и не даёт тому времени привыкнуть к ощущениям внутри. Он выходит и снова заполняет до конца, это приятное чувство, Джисок не понимает, почему это приятно. Джисок вплетает пальцы Джуёну в волосы и удерживает того на месте, чтобы одарить его шею такими же поцелуями, покусывая участок кожи с самым сильным запахом. Они оба будут пахнуть ещё несколько дней спустя, друг другом и сексом. Джуён издаёт такие милые звуки. Он альфа, он сейчас альфа, в этой ситуации, он превратил Джисока во что-то иное только для себя, но его стоны всё ещё высокие и немного жалкие. Он зовёт: “Джисок,” — и входит в Джисока так грубо, перемещая того выше на кровати, и это больно. Боль успокаивает сомнения Джисока: это как схватка, в которой он оказался повержен, а не просто сдался. Он кусает Джуёна за это в ответ, на что тот хнычет, член Джисока сочится всё сильнее, каплями собираясь у него на животе. Новая волна паники накрывает его, когда Джуён перестаёт трахать Джисока так безумно, вбиваясь глубоко, насколько возможно, Джисок чувствует его узел и ловит себя на мысли, что трёх пальцев не было достаточно для- Он не сможет- Джуён не может рассчитывать, что это сработает- Голос низкий и нежный, Джуён нашёптывает: “Малыш,” — и незаметно протягивает руку между шеей Джисока и матрасом. Борьба гибнет в зачатке, как только Джуён берёт Джисока за загривок. Насильно податливый и слабый, Джисок может позволить Джуёну трясти себя как тряпичную куклу. Джуён, даже ведомый животными инстинктами и с затуманенным рассудком, обращается с Джисоком словно тот чересчур хрупкий. Он осторожно подносит лицо Джисока к своей шее, разделяя с ним свой аромат, и вбивается в Джисока беспрестанно. Пока тот не растянут настолько, что Джисок не в силах ни прикрыть рот, ни издать звук. Только узел Джуёна проскальзывает внутрь, до конца, и Джисок кончает себе на живот, ни разу не прикоснувшись к себе. Только Джуён изливается горячо и влажно внутри Джисока, где никто его раньше не касался, где был теперь помечен, присвоен. Джисоку приходит воображение, внезапное и мрачное, что все об этом узнают. Они почувствуют, увидят это по его неминуемой слабости, они все узнают, что он сделал. Тогда он отключается, смертельно измотанный. Когда тот просыпается, запах Джуёна — единственное, что он может почуять. Он медленно моргает, широко зевая до хруста в челюсти, и замечает, что всё ещё лежит на койке Джуёна. Он перемещается на бок и вздрагивает от того, как сильно болит его зад. По крайней мере, он в чистой одежде — кажется, это пара нижнего белья Джуёна и одна из десятка его футболок с черепами. Постель, одежда, он сам — всё пахнет Джуёном. Джуёна здесь нет. Джисок готов вот-вот заплакать от стыда. Чего он, конечно, делать не станет, ведь он альфа и взрослый мужчина, и всё равно это Джуён плакса среди них. Он подумывает, чтобы пойти поискать того, но одной попытки встать было вполне достаточно. Джисок падает обратно на постель, заворачиваясь в одеяло, и говорит себе перестать волноваться. Но что, если Джуён ушёл, потому что ему стало противно? Что, если, оказавшись узлом внутри, его рассудок достаточно очистился, чтобы осознать, что Джисок жалок? Что, если он больше не хочет заниматься с ним сексом снова, что, если он больше не хочет быть друзьями, что, если он даже не хочет быть одногруппниками- “Хён!” — Джуён кричит громким шёпотом, пиная дверь, чтобы войти, обе его руки заняты. Он называет Джисока “хёном”, когда хочет чего-то, когда ему грустно и когда ему кажется, что он где-то провинился. Джисок приподнимается на локтях и видит, что Джуён несёт две миски рамёна, вместе с тем прижав к себе пачку чипсов, сунув другие две упаковки снэков себе подмышки. “Двигайся,” — Джуён командует, взбираясь на матрас и роняя снэки на постельное бельё. С большей долей осторожности он передаёт Джисоку одну из мисок с рамёном и затем подсаживается ближе к стене, держа свою порцию в руках. Джисок смотрит в миску — его второй самый любимый бренд рамёна вместе с высыпанным пакетиком сушеных овощей. Джуён не любит говорить о своих чувствах. Он суёт неоправданно большую порцию лапши себе в рот, избегая взгляда Джисока. Это его жест примирения. “Спасибо, Джуён,” — Джисок медленно произносит перед тем, как самому приступить к еде. Покончив с рамёном и двумя пачками чипсов, Джисок решает сжалиться над Джуёном. Его запах потихоньку выходит из-под контроля последние десять минут, и сам он всё больше и больше суетится, скрещивая ноги и заметно сжимая свои бёдра вместе. Каждый раз, как Джисок облизывал свои пальцы от специй, Джуён нервно сглатывал и краснел. Несмотря на то, как явно обостряются его органы чувств, сигнализируя об опасности — в горле пересыхает, а челюсти напрягаются — Джисок ложится спиной на мятую постель и разводит ноги, всё ещё одетый в чужие боксеры. Футболка, откровенно велика, столь демонстративно свисает с одного плеча, что это должно было быть спланировано. Пакет шоколадного печенья оказывается раздавлен под локтем Джуёна, когда тот приземляется на Джисока всем телом, и Джисок лишь смеётся.