A Second Cage

Сынмин всегда умел читать обстановку. Он знал, где встать, чтобы его не заметили. Знал, когда нужно опустить взгляд, чтобы Альфа не воспринял это как вызов. Знал, как двигаться, чтобы не занимать слишком много пространства. Это было выживанием. Это был инстинкт. Даже здесь — даже в этой стае, которая относилась к нему с исключительным терпением — его тело все еще подчинялось правилам, которые ему навязали силой.

***

На третий день после его приезда, вся стая собралась за столом на ужин. В комнате звучал лёгкий, непринужденный смех. Сынмин сидел на самом краю, молча, пока остальные разговаривали. Джисон вовсю рассказывал нелепую историю, размахивая руками в попытке изобразить, как чуть не упал в бассейн из-за Хёнджина. — Это была не моя вина! — возмутился Хёнджин. — Я же сказал тебе не ходить в носках у края! — Ты меня толкнул! — Я буквально просто дотронулся до твоей спины. — Вот именно! — Ты просто слабак. – Хёнджин закатил глаза. — Как ты смеешь? – ахнул Джисон. Стая засмеялась, и комната наполнилась счастьем и теплом. Сынмин был в замешательстве. Они не дрались. Они не огрызались, не рычали и не показывали, кто главный. Альфы не должны быть такими. Они не должны просто... вот так существовать. Он молчал, сложив руки на коленях, наблюдая, когда, вдруг, Джисон повернулся к нему с широкой улыбкой: — Ты такой тихий, Сынмин. Чанбин кивнул. — Ага, ты вообще разговариваешь? Мы не кусаемся, знаешь ли. У Сынмина всё сжалось внутри. Он тут же напрягся, на лице мелькнула паника, и он быстро склонил голову. — Простите, — прошептал он. Стая замерла. Перемена произошла мгновенно. Голос был слишком дрожащим. Пальцы, вцепившиеся в рукава, — слишком напряжёнными. Чанбин нахмурился, в глазах мелькнуло беспокойство. — Эй, я же просто пошутил, не надо... Сынмин натянуто улыбнулся: — Это не повторится, Альфа. За столом воцарилась тишина. Его улыбка была идеальной — ни трещинки, ни тени эмоции. Но что-то в ней казалось неправильным. Стая почувствовала это. Первым заговорил Бан Чан — мягко, но уверенно. — Сынмин, тебе не нужно извиняться. Мы просто подшучивали. Сынмин склонил голову ещё ниже. — Понял. Это была привычка. Рефлекс. Инстинкт выживания, вросший в кости, как дыхание. Феликс протянул руку, легко коснувшись его щеки — игривый жест. Это было едва ощутимое касание, но Сынмин вздрогнул. Не просто дернулся, а отшатнулся всем телом. Дыхание сбилось, лицо побелело, плечи сковало, как перед ударом. А потом — точно так же внезапно — он себя расслабил. Лицо разгладилось, губы изогнулись в новой, безупречной улыбке. Словно ничего не случилось. Словно он не среагировал на страх. Но было уже поздно. Стая всё увидела. Рука Феликса опустилась. Он тревожно уставился на него: — Сынмин? Сынмин покачал головой: — Всё в порядке. — Голос был слишком тихим. Слишком пустым. Феликс посмотрел на Бан Чана, на Минхо, на остальных — все они поняли. Осознание было удушающим. Это была не застенчивость. Это был страх.

***

Бессмысленные слова Руки Сынмина дрожали по бокам, пока он стоял в холодном, тускло освещённом классе. Другие омеги застыли за партами, с широко раскрытыми от страха глазами и опущенными головами — никто не хотел видеть, что сейчас произойдёт. — Ты заговорил без разрешения, — произнесла преподавательница, её голос был ровным, почти скучающим. В руках она держала длинную стальную палку — отполированную, холодную, беспощадную. Сынмин прикусил внутреннюю сторону щеки, сердце бешено колотилось. Он не хотел — слова вырвались раньше, чем он успел остановиться. — Но, мисс, это же несправедливо — вот и всё. Один единственный момент дерзости. Теперь он платил за него. Преподавательница остановилась напротив, приподняв палку: — Протяни руки. Он затаил дыхание. Когда он замешкался, её ногти вонзились в его запястье, заставляя вытянуть руки вперёд. — Я сказала: протяни. Пальцы Сынмина дрожали, когда он развернул ладони вверх. Первый удар пришёлся резко. Сталь опалила кожу, боль вспыхнула белым светом, пронзая до самых костей. Его тело дёрнулось, но он заставил себя не издать ни звука. Второй удар. Потом третий. Боль становилась невыносимой, пальцы рефлекторно сжались. — Руки ровно, — резко бросила она. Когда он не отреагировал достаточно быстро, новый удар прошёлся по костяшкам. Он ахнул, голова закружилась. — Омега не ставит под сомнение авторитет, — произнесла она холодно, снова поднимая палку. — Омега не имеет мнения. Ты это усвоишь. Четвёртый удар пришёлся по запястьям. Красная полоса моментально вздулась на бледной коже. Сынмин стиснул челюсти до боли. Глаза затуманились, но он отказывался плакать. Слёзы только усугубляют. Наконец она отступила, опустив палку. — Твоё мнение ничего не стоит, Сынмин. А теперь вернись на своё место. — приказала она холодным голосом. Сынмин едва удержался на ногах, делая шаг вперед. Его руки онемели и горели от боли, но он сжал их в кулаки, скрывая дрожь. Пока он шел к своему столу, остальные Омеги молчали, дышали прерывисто, опустив взгляды. Никто не осмеливался поднять глаза. Никто никогда не смотрел. Сынмин опустился на свое место, прижимая руки к коленям, пытаясь не замечать пульсирующую боль. С тех пор он больше не произносил ни слова.

***

Атмосфера в гостиной была напряжённой. Прошло уже несколько часов после ужина, но никто из них не мог забыть случившегося. Феликс сидел, свернувшись калачиком на диване, уставившись на свои руки. — Вы видели, как он отреагировал? — пробормотал он едва слышно. — Я всего лишь ткнул его в щёку, и он... — Он сглотнул, чувство вины сжало грудь. — Он вздрогнул. Как будто думал, что я собираюсь его ударить. Бан Чан вздохнул, потирая виски. — Видел, — ответил он мрачно. Его голос был сдержан, он наклонился вперёд, локти упёрлись в колени, лицо оставалось непроницаемым. Но сжатые пальцы говорили сами за себя. Минхо резко выдохнул, скрестив руки на груди, его взгляд потемнел. — Дело не только в этом. Вы слышали его за ужином? Как быстро он извинился? — Он усмехнулся, но без капли веселья. — Он выглядел так, будто ждал наказания. Чанбин сжал кулаки. — И то, как он назвал меня «Альфа»... — Его челюсть напряглась. — Это прозвучало неправильно. — Ага, — пробормотал Хёнджин, сидя на полу, поджав колени к груди. — Как будто он напоминал себе, какое у него место. Джиcон, до этого непривычно молчаливый, наконец заговорил: — Это ведь не просто вежливость, да? — Его голос дрожал, в нём слышалась боязнь услышать ответ. — Это… что-то другое. Чан кивнул. — Это инстинкт выживания. В комнате воцарилась тишина. Чонин, до этого слушавший молча, нахмурился. — И ещё с утра… он ведь снова встал пораньше и приготовил нам всем завтрак. Феликс моргнул. — Точно. Я хотел об этом сказать! Сначала мне показалось, что это мило, но… — Он замолчал, бросив взгляд на остальных. — Это было слишком. Будто он хотел что-то доказать. — Это было слишком, — согласился Чанбин, нахмурившись. — Сынмин даже не ест, пока мы не закончим. Словно ждёт разрешения. Тяжесть этого осознания опустилась на них, словно груз. — Он нас боится, — прошептал Хёнджин. Эти слова были как пощёчина. Лицо Бан Чана помрачнело. — Он не просто боится, — пробормотал он. — Его так приучили. Минхо медленно выдохнул, сжав переносицу. — Мы должны понять, как ему помочь. — Но как? — нахмурился Феликс. — Мы же даже не знаем, что с ним произошло. — Если мы спросим напрямую, он закроется. - Джиcон прикусил губу. — Тогда мы покажем ему, — твёрдо сказал Чан. Все повернулись к нему. — Мы покажем, что ему не нужно нам служить, — продолжил он. — Что ему не нужно заслуживать своё место здесь. Что он в безопасности. Минхо кивнул. — Действуем осторожно. Никаких резких прикосновений. Никаких шуток, от которых он может подумать, что где-то налажал. — И дадим понять, что он нам не безразличен, — мягко добавил Феликс. — Даже если он пока в это не верит. Хёнджин вздохнул, проводя рукой по волосам. — Это будет нелегко. — Но мы всё равно это сделаем, — сказал Чонин. Стая инстинктивно придвинулась друг к другу, плечи соприкоснулись, тепло их ароматов смешалось — сандал, корица, крепкий кофе, свежий дождь, тёплая амбра и лёгкая ваниль, едва уловимая на одежде. Это было молчаливое подтверждение, способ удержаться в общей решимости. Но даже несмотря на это, над ними нависло ещё более тяжёлое осознание. Минхо первым произнёс: — …Вы помните, что нам сказал его отец? Феликс напрягся. — Что Сынмин был более чем согласен вступить в нашу стаю. Хёнджин резко выдохнул. — Но если он был так согласен… почему он тогда так себя ведёт? Тишина была оглушающей. — А у него вообще был выбор? — тихо спросил Чанбин. Джиcон выглядел так, будто его сейчас стошнит. — Мы думали, что был. Потому что мы спросили. Мы думали, что поступаем правильно. — Его кулаки сжались. — Но что, если его отец солгал? Лицо Бан Чана оставалось бесстрастным, но напряжение в его плечах выдало его. — Тогда получается… мы тоже часть проблемы. Слова прозвучали как ледяной душ. — Нам нужно с ним поговорить, — сказал Чонин. — Мы должны узнать правду. Чан медленно кивнул. — Но осторожно. Без давления. И дать понять, что, если он захочет уйти… он может. Одна только мысль о том, что Сынмин может уйти, сжала им грудь. Никто не осмелился сказать это вслух, но страх был. Если Сынмин никогда не хотел быть здесь, им, возможно, придётся отпустить его. И это ранило сильнее, чем кто-либо ожидал.