A Second Cage

Сынмин слышал их смех. Тепло их голосов проникало сквозь стены, заполняя пространство лёгкостью, которую он до сих пор не мог до конца понять, даже проведя чуть больше недели в этом доме. Стая собралась в общей комнате после ужина — растянувшись на диванах и полу, переплетаясь руками и ногами, как будто это было чем-то совершенно естественным. Хёнджин затеял нелепый спор о том, являются ли хлопья с молоком супом, и как-то это всё вылилось в настоящий хаос. Феликс уже почти плакал от смеха, свернувшись рядом с Джисоном, который театрально держался за грудь, будто бы лично пострадал от сухого замечания Минхо: «Вы все идиоты». Чонин качал головой, не в силах скрыть улыбку, в то время как Чанбин страстно защищал свою точку зрения, размахивая руками. Чан сидел в углу — наполовину раздражённый, наполовину забавляющийся, как всегда следящий за всеми, его аромат сандала придавал пространству устойчивость. Сынмин стоял у самого порога, с подносом в руках. Они другие. Он уже знал это. Знал с того самого момента, как впервые переступил порог этого дома. Но знание не избавляло от инстинктивной нерешительности — глубоко укоренившегося страха, свернувшегося клубком в груди. Голос отца всё ещё звучал в голове: «Ты — Омега. Ты должен служить. Ты должен быть идеальным». Его пальцы сжали поднос крепче. Чай был заварен с безупречной точностью, при строго выверенной температуре, настоян ровно столько, сколько полагается, и налит твердой рукой. Он приготовил его с той же дисциплиной, что прививалась ему с самого детства. Он сделал всё правильно. Как всегда. Потому что ошибки — недопустимы. Сделав глубокий вдох, он вошёл в комнату. С его приходом в комнате стало чуть тише, хотя царившая легкость никуда не делась. Феликс, чьи глаза первыми уловили поднос с чашками в его руках, заметно повеселел. — О, Сынмин, тебе не нужно было— — Всё в порядке, — быстро перебил Сынмин, ловко поставив поднос. Он двигался автоматически, разливая чай с привычной точностью, не проливая ни капли. Руки были неподвижны. Осанка — безупречна. Хотя бы это он мог контролировать. Феликс тепло ему улыбнулся, потянувшись за чашкой. — Спасибо. Сынмин лишь кивнул. Остальные тоже поблагодарили — кто-то взял чашку, кто-то продолжил спор. Эта непринуждённость… душила. Его учили служить. Но не учили, как принимать благодарность. Это… тепло, признательность — пугали его больше, чем он хотел бы признаться. А потом — Чашка выскользнула. Она ударилась о край стола, перевернулась и с грохотом разбилась о пол. Звук разбившегося фарфора пронёсся по комнате, словно выстрел. Сынмин замер. Дыхание сбилось, тело застыло. Нет. Нет. Нет. В его грудь внезапно ударил жаркий, сдавливающий приступ ужаса. Он едва заметил, как чай стекал со стола на безупречно чистый пол. Всё его внимание было сосредоточено на разбитой чашке — безоговорочном доказательстве его ошибки. Зрение расплывалось по краям, сильная дрожь пронзила руки, заставив его упасть на колени. — Простите, простите, простите, — прошептал он. Слова вылетали сами собой, словно мольба. Он судорожно собирал осколки. Слишком острые. Края резали пальцы, но он едва ли чувствовал боль. Единственной мыслью было — убрать это. Исправить. Прежде — *** Совершенство или Наказание Впервые он уронил что-то, когда ему было пять. Миска с рисом — слишком тяжёлая для маленьких рук — выскользнула и упала на пол. Белые зёрна рассыпались по тёмному дереву, как жемчуг. Отец посмотрел на него с плохо скрытым отвращением. — Омеги должны быть грациозны, — сказал он холодно. — Изящны. А ты — ни то, ни другое. Пощёчина обрушилась без предупреждения. Резкий удар по щеке, от которого Сынмин отшатнулся. Маленькие руки инстинктивно коснулись горящей кожи. — Повтори, — приказал отец. Сынмин с дрожащими пальцами поднял миску, снова наполнил её. Едва он поставил её на стол, как отец сбил её на пол. — Подними. Снова. И снова. Пока маленькие руки Сынмина не начали так сильно дрожать, что он едва мог удержать миску. Ночью, когда в доме воцарилась тишина, в его комнату вошла мать. Она принесла лекарство, её прикосновения были лёгкими, когда она мазала обожжённую ударом кожу на его щеке. — Будь осторожнее, — прошептала она. — Не зли его, Сынмин. Она не сказала, что это было неправильно. Не сказала, что отец жесток. Только — что он должен быть лучше.

—

Следующая ошибка стоила ему большего. Сынмину было восемь. Руки дрожали, когда он держал чайник — он оказался тяжелее, чем он ожидал. Он наливал осторожно, как учили. Одна капля пролилась за край чашки. Едва заметная. Но отец увидел. Молчание, наступившее после этого, было страшнее любого крика. Сынмин не осмелился дышать. Затем — — Руки. Сердце грохотало в ушах, но он подчинился. Маленькие ладони вытянуты вперёд, пальцы дрожат. Трость обрушилась. Раз. Два. Снова. Острая колющая боль переросла в глубокую, пульсирующую, прожигая кожу и обжигая кости. Он держал голову опущенной, закусив щеку изнутри, чтобы не издать ни звука. — Слабый Омега — позор. — Ты должен быть лучше. — Ты должен быть идеальным. Мать была там. Стояла у двери, молчаливая. Следила. Её руки были сложены вместе, губы плотно сжаты в тонкую линию, но она не двигалась. Не останавливала этого. Не спасла. Никогда не спасала. Но той ночью, когда в доме воцарилась тишина и отец уже спал — Она вошла в его комнату. Без слов. Без извинений. Только тихий стук керамической чашки, которую она поставила у его кровати. Травяное лекарство. Бинты. Она посидела рядом несколько минут, её пальцы слегка дрожали, когда она поправляла одеяло. Потом ушла. Сынмин не отрывал взгляда от нетронутого лекарства, от дрожащего пламени свечи, рисующего длинные тени на стене. И он понял в ту ночь. Даже любовь может быть бессильной.

***

Сынмин дышал слишком часто, слишком резко. Грудь сжалась. Он сжал руки, пытаясь остановить дрожь, но не мог— — Сынмин! Голос прорвался сквозь туман. Твёрдый. Знакомый. Чья-то рука обхватила его запястье — сильная, уверенная, но не грубая. Сынмин дёрнулся, всё тело отпрянуло прежде, чем он успел остановиться. Дыхание замерло. Вот оно. Наказание. Удар. Трость. Плечи напряглись, тело приготовилось к боли— Но её не было. Вместо этого— — У тебя кровь. Сынмин моргнул. Чан сидел на корточках перед ним, его брови были сведены в тихом беспокойстве. Он нежно держал запястье Сынмина, его пальцы осторожно переворачивали его, рассматривая небольшие порезы. На его лице не было ни злости. Ни разочарования. Ни отвращения. Только — забота. Сынмин не мог дышать. Чан его не наказывал. Он не был зол. Он— Дрожь в руках Сынмина усилилась. Его тело по-прежнему ждало боли. По-прежнему ждало сурового голоса, упрека, команды опуститься на колени и вытянуть ладони. Но вместо этого — тепло. Феликс оказался рядом. Его запах — как золотой солнечный свет — мягкий, спокойный, успокаивающе обволакивающий Сынмина. Хёнджин тоже пододвинулся ближе, его обычная театральность исчезла, сменившись редкой, сосредоточенной неподвижностью. Он протянул салфетку, его глаза были полны невысказанностью. Джисон стоял рядом, его руки нервно дёргались, запах колебался между тревогой и сдержанностью. Чонин взял веник, мягко сказал: — Хён, я уберу. Минхо уже был на кухне, доставая аптечку, его движения были резкими, но контролируемыми. Никто не кричал. Никто не смотрел на него с отвращением. Никто не— Кто-то тепло коснулся его плеча. Чанбин. Его запах — пряная корица, обволакивающий и защищающий — обнимал его, зарождая между ними нечто инстинктивное. — Сынмин-а, — тихо сказал Чанбин, голос зазвучал мягче, чем он когда-либо слышал. — Тебе не нужно нас бояться. Горло Сынмина сжалось. Инстинкты кричали: встань на колени. Склоняй голову. Проси прощения. Но— Не было трости. Не было грубого голоса. Не было холодных глаз, следящих за каждым движением в ожидании провала. Только тёплые руки, спокойные голоса, мягкие запахи, окутывающие его. Всё тело дрожало. Феликс придвинулся ближе, его Бета-инстинкты сработали. Его руки замерли в воздухе, прежде чем осторожно коснуться спины Сынмина, медленно водя по ней кругами, заземляющими, убаюкивающими. Минхо присел рядом с Чаном, его обычная прямолинейность смягчилась. — Дай мне руки, — тихо сказал он. Сынмин замер. Но Минхо не стал давить. Не схватил его. Он просто ждал. Медленно Сынмин протянул руки, позволив Минхо обработать порезы. Он не вздрогнул. Не поморщился. Потому что это была боль не от наказания. Это была забота. Она была чужой. Непривычной. Но не невыносимой. Она была— Безопасной. — Простите. Этого больше не повторится. Чан крепче сжал его запястье — совсем чуть-чуть. Тихий выдох сорвался с его губ. — Даже если повторится — это нормально. Дыхание Сынмина сбилось. Голос Чана был ровным, слова — мягкими, но твёрдыми. — Ошибки — не повод для наказания, Сынмин. Сынмин не знал, как на это ответить. Потому что ошибки — означают наказание. Разве не так? Он посмотрел на свои руки — на кровь, сочащуюся из порезов, на разбитую чашку рядом. Отец бы его наказал. Но Чан держал его за руку. Минхо аккуратно бинтовал раны. Феликс собирал осколки, чтобы ему не пришлось этого делать. Чонин подметал пол. Джисон стоял рядом — нервный, но готовый утешить. Хёнджин наблюдал молча, но неотрывно. Чанбин был рядом, тёплый, надёжный. Дыхание Сынмина дрогнуло. Может быть — только может быть — он был здесь не один. Может, когда-нибудь он сможет в это поверить. Но не сейчас.